Развод. Билет обратно не куплю

Анастасия Вежина

Развод. Билет обратно не куплю

Глава 1

Салфетка под моей чашкой промокла насквозь. Официант в тесном жилете налил облепиховый чай так щедро, что оранжевая лужица перелилась через край фарфорового блюдца и теперь медленно расползалась по бумажному кругляшу с золотистым вензелем кафе «Причал».

Я сидела у панорамного окна на втором этаже, смотрела на серую гладь реки и ловила себя на совершенно дурацком, почти девическом волнении. Мне пятьдесят один год. Я давно замужем, работаю менеджером в небольшом туристическом бюро, а дочь неделю назад надела на палец обручальное кольцо. И вот я сидела, поправляла воротник шелковой блузки цвета топленого молока — той самой, которую Борис когда-то назвал «уютной», — и пыталась угадать, с какими словами он войдет в зал.

Мы не виделись ровно семь дней.

Неделю назад, сразу после того как мы с зятем Даниилом дотащили до машины коробки с праздничными бокалами для предстоящего круиза, Борис подошел ко мне в коридоре нашей просторной трехкомнатной квартиры. Он не кричал, не отводил глаз и сказал так буднично, будто предлагал переставить шкаф: «Света, нам надо выдохнуть. Мы застряли. Давай возьмем паузу. Мне нужно подумать в тишине».

Я тогда растерялась так сильно, что даже не спросила, о чем именно ему нужно думать в тишине. Привычка сглаживать любые неровности сработала быстрее разума. Я подумала: устал. Возраст, давление, нервы перед свадьбой Полины, вечные отчеты. И чтобы не доводить до глупого спора перед дочерью, собрала две спортивные сумки и уехала в свою старую однокомнатную квартиру на улице Чкалова. Ту самую, что досталась мне от бабушки ещё до замужества, стояла закрытой и пахла выветрившейся лавандой и старыми подшивками журнала «Вокруг света».

Всю эту неделю я намывала окна, стирала пыльные шторы и убеждала себя, что ничего непоправимого не случилось. Борис всегда становился молчаливым, когда уставал. Раньше я знала, когда поставить перед ним ужин, а когда оставить в покое. Теперь оставалось только гадать.

А сегодня в обед он прислал короткое сообщение: «Света, давай поужинаем в восемь у набережной. Есть важный разговор перед отплытием».

И вот я ждала. До нашего семейного шестидневного круиза оставалось четыре дня. Билеты лежали в сумке, отглаженные льняные брюки висели на плечиках в бабушкиной квартире, Полина через каждые два часа присылала фотографии бутоньерок и капкейков, а я надеялась, что сегодня этот нелепый морок рассеется. Мы закажем судака с травами, Борис неловко потрет переносицу, скажет: «Прости, Светка, бес попутал, навалилось всё разом», — и мы вместе поедем забирать из химчистки его темно-синий костюм.

Колокольчик над входной дверью звякнул.

Борис поднялся по деревянной лестнице легко, пружиня на носках. Он всегда следил за собой: прямая спина, темно-серый блейзер, свежая стрижка с аккуратной благородной проседью на висках. Он выглядел моложаво, подтянуто и очень уверенно. Настолько уверенно, что у меня внутри что-то мелко и неприятно дрогнуло. Так не выглядят раскаявшиеся мужья, пришедшие извиняться за недельное малодушие.

— Здравствуй, Света, — он подошел к столику, наклонился и дежурно, почти невесомо коснулся сухими губами моей щеки. От его рубашки пахло знакомым порошком и можжевеловым одеколоном. Я едва не потянулась поправить загнувшийся край воротника, но убрала руку. — Давно ждешь? Прости, у моста опять пробка, светофор перенастраивают.

— Минут десять, — я улыбнулась, стараясь, чтобы голос звучал мягко и буднично. — Чай заказала. Будешь?

— Нет, чай не хочу, — он сел напротив, расстегнул пуговицу пиджака и положил руки на полированную столешницу. Пальцы крупные, ухоженные, на безымянном — золотая полоска кольца. — Возьму просто минералки без газа.

Подошедший официант принял заказ и исчез. Борис проводил его взглядом, затем окинул глазами зал, словно оценивая, насколько далеко сидят соседи. Он смотрел на меня внимательно и слишком серьёзно для обычного ужина.

— Как ты устроилась на Чкалова? — спросил он. — Вода горячая есть? Там вроде трубы меняли по весне.

— Всё нормально с трубами, Боря. Колонка работает, крыша не течет, — я осторожно отодвинула чашку. На блюдце остался круг мокрой бумаги. — Давай без бытовых справок. До теплохода четыре дня. Полина обрывает телефон, переживает из-за рассадки гостей на капитанском ужине. Мы неделю живем порознь. Может, объяснишь, что происходит?

Борис помолчал. Его пальцы забарабанили по краю стола — ритмично, сухо.

— Происходит жизнь, Света, — негромко произнес он. — Мы с тобой слишком долго делали вид, что у нас всё идеально. Жили по накатанной: дача, ремонт, Полинина учеба, потом её Даниил, общие праздники. Мы перестали слышать друг друга лет пять назад, если не раньше. Ты ведь сама это чувствуешь. Просто тебе всегда было удобнее не замечать.

У меня перехватило дыхание. Воздух в зале вдруг показался густым и горячим, пахнущим жареной рыбой и чужим табачным дымом с веранды.

— Удобнее не замечать? — переспросила я. — Боря, я неделю назад варила тебе куриный бульон, потому что у тебя першило в горле, и мы вместе выбирали туфли Полине к загсу. О чем ты сейчас говоришь? Какая накатанная?

Официант бесшумно поставил перед Борисом стакан с лимоном и маленькую пузатую бутылку. Муж дождался, пока парень отойдет, налил воды ровно до половины и сделал медленный глоток.

— Я говорю о том, что мы стали чужими людьми, — сказал он твердо, глядя мне прямо в глаза. — И дело не в усталости. Я не хотел говорить об этом по телефону и не хотел рубить сплеча, пока ребята не расписались в загсе. Но врать дальше бессмысленно. У меня есть женщина, Света.

За соседним столиком кто-то звонко рассмеялся, звякнули вилки о тарелки, за окном лениво протарахтел прогулочный катер, взбивая серую воду в белую пену. Мир за стеклом продолжал жить, двигаться, звенеть и радоваться теплому майскому вечеру, а я всё ждала, что Борис добавит что-нибудь ещё и сказанное окажется не тем, что я услышала.

— Женщина, — повторила я. Собственный голос показался мне чужим, словно доносился со дна колодца.

— Да. Её зовут Инга.

Имя он произнёс тише. Так мягко со мной он сегодня ещё не говорил.

— Инга, — эхом отозвалась я, бессмысленно глядя на его ровный пробор. — И давно она... есть?

— Это не имеет значения, — поморщился Борис, и в его голосе впервые прорезалось легкое раздражение. — Главное, что это не случайная интрижка на одну ночь. Всё серьезно. Я порядочный человек, Света, и не собираюсь вести двойную жизнь, прятаться по съемным углам и врать тебе в глаза. Именно поэтому я и предложил разъехаться, чтобы не устраивать грязи в нашем доме. Я хотел поступить по-человечески.

— По-человечески, — я почувствовала, как к горлу подкатывает колючая, злая усмешка. Она защищала лучше любых слез. — То есть ты предложил мне подождать, пока сам был с Ингой? А я неделю думала, что тебе плохо.

— Тебя никто не выгонял! — Борис повысил голос, но тут же спохватился и понизил тон до вкрадчивого шепота. — Квартира на Чкалова — твоя собственность. Я думал, тебе тоже нужно побыть одной. Не надо делать из меня монстра, Светлана. Мы взрослые люди. Такое случается сплошь и рядом. Чувства уходят. Мы вырастили прекрасную дочь, мы сохранили уважение...

— Уважение?

Я посмотрела на его кольцо. Он заметил мой взгляд и повернул стакан.

— Ты собирался мне сказать до круиза? — спросила я.

— Для этого я тебя и позвал.

— А пауза зачем была?

— Я не знал, как начать, Света. И сейчас не знаю. Ты думаешь, мне легко?

Я разжала пальцы под столом. На ладони остались четыре полукруглые вмятины от ногтей.

— Чего ты от меня хочешь сейчас?

Борис выдохнул, подался вперёд.

— Чтобы мы подумали о нашей девочке.

— При чем здесь Полина?

— При том, что через четыре дня у нее начинается празднование, — мягко, почти ласково заговорил он. — Они с Даней расписались скромно, тихо, в джинсах. Полина мечтала об этом круизе полгода. Белое платье, река, капитанский салон, красивые фотографии, друзья, родственники... Для нее это настоящая свадьба. Главный день в жизни. Она и так переживает из-за нашего разъезда. Если мы теперь всё это выложим, о чём у неё будут эти шесть дней? О нас с тобой. А она их для себя ждала.

Я молчала, ожидая подвоха. Слишком гладко стелил Борис, слишком знакомой была эта мелодия: «Света, ты же мудрая женщина, ты же мать, ты должна войти в положение».

— И что ты предлагаешь? — спросила я. — Сделать вид, что мы счастливы, и держаться за ручки на палубе?

— Нет, зачем же фальшивить, — Борис мягко улыбнулся, словно одобряя мою догадливость. — Я всё продумал. Тебе вообще не нужно туда ехать.

В зале затихла музыка. Я услышала, как официант у стойки пересыпает лёд в ведёрко.

— Что?

— Подумай сама, — заторопился он. — Шесть дней вместе. Ты будешь смотреть на меня, вспоминать этот разговор. Я не хочу, чтобы тебе было больно ещё и там.

— И поэтому мне лучше остаться дома?

— Скажем, что ты заболела. Полина расстроится, конечно. Но мы позвоним ей, поздравим...

— Боря, — перебила я, отодвигая от себя блюдце. — Ты в своем уме? Я полгода ждала эту поездку. Я платье к этому ужину шила. Мы с Полиной на примерке полдня просидели! И ты предлагаешь мне сидеть в пыльной однушке с градусником под мышкой, пока ты будешь пить шампанское с нашей дочерью?

— Да дослушай же ты! — он с досадой поморщился и оглянулся на соседний столик, где молодая пара увлеченно фотографировала десерты. — Не кипятись. Дело не только в тебе. Дело в Инге.

Я замерла. Мне показалось, что я ослышалась.

— При чем здесь Инга?

Борис откашлялся, взял салфетку, промокнул губы и снова посмотрел на меня уже без улыбки:

— Инга должна поехать со мной. Ей тяжело находиться в подвешенном состоянии, она и так пошла мне навстречу, согласилась ждать... Но места у неё пока нет. А у тебя свой билет. Я хотел попросить... если ты откажешься, я попробую взять для неё освободившееся место.

Он замолчал.

Я знала, что он не выносит варёного лука и всегда первым завязывает правый ботинок. Знала, как он сопит, когда ищет очки. Ничего из этого сейчас не помогало.

— Ты хочешь, чтобы вместо меня поехала Инга?

— Я верну тебе деньги. Всё до копейки.

— Боря, я не деньги спрашиваю.

— А что я ещё могу предложить? — Он развёл руками. — Ты сама только что сказала, что не хочешь на меня смотреть.

— Я этого не говорила.

Он потянулся к бутылке и снова наполнил стакан, хотя ещё не допил воду.

— А Полина, значит, увидит на теплоходе папину новую подружку вместо родной матери и будет счастлива? — я даже не повысила голос. Борис сжал губы.

— Мы не станем ходить перед ней в обнимку! — возразил он. — Я поговорю с Полиной, объясню.

— Моё давление объяснишь?

— Света, ну не цепляйся к словам. Я пытаюсь найти выход. Ты же всегда умела договариваться.

Я потянулась к салфетнице и взяла сухую салфетку. Положила её под блюдце, потом зачем-то промокнула край стола.

Остаться дома. Не видеть их рядом, не ждать, как он посмотрит на неё, не искать глазами дочь. На секунду это показалось почти облегчением.

Борис заметил, что я молчу, и придвинулся ближе.

— Давай я завтра всё выясню. Ты только скажи, что согласна.

Я перестала вытирать стол.

Если я откажусь от поездки, он будет там со своей Ингой, а я — в квартире на Чкалова, по телефону объяснять Полине, что уже лучше и беспокоиться не нужно. Ещё и прослежу, чтобы голос звучал бодро.

— Нет, Боря, — сказала я.

Борис перестал вертеть бутылку.

— Что «нет»?

— Билет я не сдам. И никому его не уступлю.

Он откинулся на спинку стула.

— Подожди. Ты хотя бы подумай.

— Билет куплен на мои деньги. Я собиралась поехать и поеду.

— После всего, что я тебе сказал?

— Да.

Он провёл ладонью по лицу и взглянул на окно.

— И как ты себе это представляешь? Мы будем натыкаться друг на друга на каждом шагу. Что я должен делать?

— Не знаю, Боря. За тебя я сейчас не придумаю.

— Ты хочешь, чтобы все заметили?

— Я хочу попасть на праздник к дочери. Она меня пригласила.

Он снова посмотрел на меня. Я ждала, что он заговорит об Инге, но он спросил:

— Ты уже рассказала Полине?

— Что бы я ей рассказала? Я сама узнала десять минут назад.

— Тогда пока не надо. Давай сначала мы с тобой...

— С билетом мы закончили.

У меня задрожала рука, когда я доставала кошелёк. Пришлось поставить сумку на соседний стул и открыть застёжку обеими руками. Борис наблюдал за мной, и от этого я возилась ещё дольше.

— Ты сейчас уйдёшь, а мне потом тебе звонить и всё объяснять заново?

— Я услышала, — сказала я. — Только билет останется у меня.

Я положила на стол деньги за чай. Всё ещё хотелось спросить, когда именно у них началось. Но Борис уже открыл рот, готовый снова объяснять, как мне будет лучше остаться дома.

— Мне пора.

— Света, сядь! Мы не договорили!

Я не стала слушать. Поднялась, подхватила ремешок сумки и пошла к выходу, слыша, как он отодвинул стул. Ступеньки лестницы отдавали легкой вибрацией под подошвами туфель. Колокольчик над дверью весело звякнул, выпуская меня в вечернюю прохладу Речногорска.

На набережной дул свежий речной ветер. Пахло большой водой, нагретым за день прибрежным гранитом и цветущей сиренью из сквера. Где-то внизу, у пассажирских причалов, глухо загудел маневровый буксир.

Я дошла до чугунного парапета, остановилась и вцепилась пальцами в холодный металл.

На лестнице я держалась прямо. Теперь пришлось прижаться животом к парапету: ноги подгибались. За чёрной водой стояли огни другого берега. Через четыре дня мне предстояло смотреть на них с теплохода.

Я достала телефон и открыла переписку с Борисом. «Есть важный разговор перед отплытием». На экране сохранилось моё «Конечно, буду».

Слёзы мешали разглядеть буквы. Я убрала телефон, постояла ещё немного и вытерла лицо сухим краем шарфа. Звонить Полине сейчас было нельзя: я бы только плакала в трубку.

Я поймала попутку у перекрестка. Водитель, пожилой молчаливый мужчина с радиоприемником, настроенным на какую-то тихую ретро-волну, не задавал лишних вопросов, за что я была ему бесконечно благодарна. За окном мелькали знакомые с детства улицы: старый почтамт с лепниной, освещенные витрины кондитерской, темная громада городского парка, поворот на Чкалова.

Бабушкина квартира встретила меня прохладой и тишиной. Я не стала зажигать верхний свет — включила только торшер с матерчатым зеленым абажуром в углу комнаты.

Сняла туфли. Ноги гудели. Прошла на маленькую кухню, налила из-под крана стакан ледяной воды и выпила залпом, чувствуя, как холод обжигает пищевод и немного остужает пульсирующий пожар в висках.

Потом вернулась в комнату, подошла к письменному столу и открыла сумку.

На самом дне, рядом с паспортом, лежал конверт с распечатанным билетом. Я достала его, выдвинула сложенный вдвое лист и развернула.

На листе стояло моё имя. Речногорск, шесть дней, дата отправления. Я проверяла эти строки ещё при покупке и знала их наизусть.

Через четыре дня на теплоходе будут Полина, Даниил, их друзья и родные. Борис тоже будет. Найдётся ли место для Инги, я не знала. Место для меня уже было.

Я положила билет на полированную крышку стола, прямо под круг теплого желтого света от торшера.

Я попробовала представить, как встречу Бориса на палубе, и сразу отвела глаза от листа. До вечера я ещё надеялась, что мы вернёмся домой вместе. Теперь предстояло научиться хотя бы проходить мимо.

Я оставила билет под лампой. Прятать его обратно в сумку не хотелось.

Глава 2

Утро пахло старой бумагой и подгоревшими тостами.

В бабушкиной квартире на улице Чкалова тостер помнил еще брежневские времена — тяжелый, хромированный, с кривой пружиной, которая выстреливала хлеб с таким грохотом, будто внутри взрывалась петарда. Я стояла у узкого подоконника, держала горячую кружку с растворимым кофе и смотрела вниз, во двор. Там, между двумя раскидистыми кленами, соседка из сорок второй сушила на веревках простыни, деловито прижимая их деревянными прищепками.

Обычная жизнь. Люди стирали белье, ругали забитые мусоропроводы, спешили на трамвай номер три. А я чувствовала себя человеком, у которого ночью из-под ног тихо, без предупреждения вынули фундамент, а дом почему-то забыл упасть и теперь нелепо висел в пустоте.

Я почти не спала. Стоило закрыть глаза, как передо мной всплывало лицо Бориса — сытое, ухоженное, слегка раздраженное моей «неуступчивостью». И его вкрадчивый голос: «Инга должна поехать со мной... Ты сорвешься, Света... Будь великодушной».

Великодушие за чужой счет — любимая валюта моего мужа. Он щедро расплачивался ею всю нашу совместную жизнь, только счета почему-то всегда приходили на мое имя.

В прихожей коротко, требовательно звякнул дверной звонок.

Я вздрогнула, чуть не расплескав кофе на льняные домашние брюки, поставила кружку на подоконник и пошла открывать. Шаги по крашеному дощатому полу отдавались глухим скрипом.

В замке повернулся ключ — у Полины был свой дубликат, еще со студенческих лет, когда она забегала сюда готовиться к сессиям в тишине. Дверь распахнулась, и вместе с прохладным сквозняком с лестничной клетки в квартиру влетела дочь.

— Мам, ну ты чего на звонки не отвечаешь? — с порога защебетала она, сбрасывая на ходу белые кеды. — Я тебе с восьми утра пишу! У нас курьер перепутал коробки с карточками рассадки, привез синие вместо лавандовых, Даня поехал ругаться, а мне еще надо успеть на примерку второго платья...

Полина шагнула в коридор, держа в одной руке объемный бумажный пакет с логотипом свадебного салона, а в другой — тонкий чехол для одежды. Ей было двадцать восемь, и в моменты спешки она становилась до смешного похожа на меня в молодости: та же привычка прикусывать нижнюю губу, те же каштановые прядки, выбивающиеся из небрежного пучка на затылке, тот же цепкий, быстрый взгляд, оценивающий пространство.

Она замерла посреди маленькой прихожей, оглядела стены с блеклыми обоями в мелкий цветочек, бросила взгляд на мои домашние шлепанцы и нахмурилась. Праздничная суета на ее лице мгновенно сменилась досадой.

— Ты до сих пор не одета? И почему тут так пахнет пылью? Мам, ну сколько можно здесь сидеть? Вы с папой взрослые люди, вам за пятьдесят, а ведете себя как подростки на каникулах.

Она прошла на кухню, аккуратно повесила чехол на спинку венского стула, положила пакет на клеенку и повернулась ко мне. На безымянном пальце блеснуло узкое золотое кольцо — они с Даниилом тихо расписались в районном загсе чуть больше недели назад, без шума, просто поставили подписи в серых бланках. А на теплоходе должно было состояться то, ради чего всё затевалось: красивый вечер, белое шифоновое платье, набережные старинных городов, друзья, Данины родители, большой круглый стол в капитанском салоне. Настоящий семейный праздник. Картинка, которую дочь выстраивала последние полгода, выверяя каждую ленточку.

— Чай будешь? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Есть мята. Настоящая, сушеная.

— Не надо мне мяты, мам, — Полина скрестила руки на груди и вздохнула. — Мне нужно, чтобы ты собрала вещи и вернулась домой. Папа сегодня утром звонил. Голос загробный, будто на похоронах. Сказал, что вы вчера виделись на набережной и ты устроила ему сцену.

Я медленно подошла к плите, выключила конфорку под чайником и оперлась ладонями о край эмалированной раковины. Металл был холодным.

— Сцену? — переспросила я, повернувшись к ней. — Так и сказал?

— Ну, не сцену... — Полина поморщилась, явно чувствуя неловкость от роли посредника. — Он сказал, что ты категорически отказываешься идти на компромисс. Что ты замкнулась, злишься и хочешь всё отменить назло ему. Мама, ну какая сейчас может быть «пауза»? До отплытия три дня! Посадка уже совсем скоро! Ты понимаешь, как это будет выглядеть?

Она заходила по крошечной кухне — два шага от окна к столу, два шага обратно. Ей было тесно здесь, в этой выцветшей квартире, как тесно было в ее идеально спланированном расписании любому родительскому разладу.

— Мы полгода готовили эту поездку, — горячо заговорила дочь, заглядывая мне в глаза. — Даня ради этого круиза выбил две недели за свой счет. Его родители специально едут из Вологды на три дня раньше, чтобы сесть на теплоход вместе с нами! Они тебя видели два раза в жизни — на помолвке и на официальной росписи на прошлой неделе. И что они подумают, если вы с папой будете ходить по разным палубам с кислыми лицами? Или если кто-то из вас вообще не придет на наш общий ужин?

— Поля, присядь, пожалуйста, — тихо сказала я.

— Нет, мам, ты послушай! — она нервно дернула шнурок на толстовке. — Я знаю папу. У него сложный характер, он зануда, он вечно давит своим авторитетом и считает, что всегда прав. Но ты же всегда умела быть мягче! Ты же умная, мудрая женщина. Ну поссорились из-за какой-то ерунды — ремонта, денег, дачи... Неужели нельзя потерпеть одну неделю? Шесть дней, мама! Ради меня. Ради Дани. Мы же одна семья.

Слово «семья» повисло в душном воздухе кухни, чистое, звонкое и совершенно мертвое.

Я смотрела на свою девочку. Ей казалось, что мир устроен просто: если взрослые ссорятся, надо просто напомнить им о долге, обнять, посадить за один стол и заставить улыбнуться фотографу. Ведь все эти годы мы именно так и делали. Когда Борис пропадал на объектах, когда забывал про мои дни рождения, когда раздраженно отмахивался от ее школьных проблем — я всегда подставляла плечо, сглаживала углы, объясняла: «Папа устал, папе тяжело, мы должны его понять».

Я сама вырастила в ней эту железобетонную уверенность, что папин комфорт и семейная декорация — это высшая ценность, ради которой мама всегда готова подвинуться.

И теперь пришло время платить по этому счету.

— Полина, сядь, — повторила я. На этот раз в моем голосе прозвучало что-то такое, отчего дочь осеклась на полуслове и замерла.

Она медленно опустилась на табурет, положила ладони на колени и настороженно посмотрела на меня снизу вверх. В ее глазах мелькнул первый, еще не осознанный страх — страх ребенка, который вдруг понял, что трещина на стене настоящая, а не нарисованная.

Я отодвинула стул напротив и села. Руки лежали на столешнице спокойно, пальцы не дрожали. Странно: вчера в кафе у меня дрожали руки, а сейчас внутри была только прозрачная, звенящая пустота.

— Никакой «ерунды» не было, Поля. И ремонта тоже.

— А что тогда? — ее голос стал тоньше. — Вы не разговариваете нормально уже больше недели. Сначала этот разъезд, теперь ты сидишь здесь... Что случилось?

— Вчера твой отец назначил мне встречу, — произнесла я, глядя прямо в ее карие, расширившиеся зрачки. — Он сообщил мне, что у него есть другая женщина. Ее зовут Инга. Как давно, он не сказал. Вместе мы больше жить не будем.

На кухне стало так тихо, что было слышно, как за стеной у соседей бубнит телевизор.

Полина моргнула раз, другой. Ее лицо на секунду стало совершенно пустым, словно мозг отказывался обрабатывать поступившие звуки. Потом брови ее взлетели вверх, а губы искривились в нервной, неверящей усмешке.

— Какая... Инга? Какая другая женщина, мам? Ты что говоришь вообще?

— Я говорю правду, Полина. Ту, которую он вчера озвучил мне сам. Совершенно спокойно, с чувством выполненного долга.

— Нет, подожди, — она вскочила с табурета, едва не опрокинув его, и уставилась на меня с нарастающей паникой. — Этого не может быть. Папа? Да он с работы домой, из дома на работу! Он в выходные с Даней на рыбалку собирался! Какая Инга? Ты... ты что-то не так поняла! Ты накрутила себя! Он сказал какую-нибудь глупость, а ты сразу придумала драму!

— Поля.

— Нет, мам, скажи честно! — голос дочери сорвался. — Ты сама это видела? Ты читала его телефон? Кто эта Инга?!

— Я не знаю, кто она, Поля. Он назвал только имя, — ответила я. — Я не читала его телефон. Он сам сказал, что у него другая женщина.

Полина застыла посреди кухни. Ее плечи мелко задрожали, на щеках проступили неровные красные пятна. Она перевела дыхание раз, другой, словно ей не хватало воздуха, а потом вдруг яростно стукнула ладонью по столу. Чайные ложки в стакане жалобно звякнули.

— И ты молчала?! — крикнула она. — Ты знала это со вчерашнего вечера и ничего мне не сказала?! Я сегодня с утра бегаю как ненормальная, согласовываю букеты, выбираю чертовы салфетки, а ты... вы... вы просто сидите и разрушаете всё?! За три дня до свадьбы?!

— Регистрация у вас уже была, Полина, — напомнила я мягко, но твердо. — Юридически вы с Даниилом муж и жена. А на теплоходе — праздник. Ваш праздник.