Последняя пощечина

– Ничего страшного, – сказала, отпивая кофе. Ложь. Было страшно. И унизительно. И мерзко. Но говорить об этом не хотелось. Не сейчас. Не в эту хрупкую, почти сказочную минуту, когда он был таким… нормальным.

– Нет, правда, – настаивал он, садясь напротив. – Колян вообще иногда несет чушь, когда выпьет. Не обращай внимания. Он дурак, но безобидный.

Безобидный. Да-да. Безобидный тип, который лапал и раздевал взглядом. Совершенно безобидный.

Но промолчала. Просто кивнула и принялась за омлет. Он был, надо отдать должное, вкусным. Нежным, тающим на языке. Вадим всегда добавлял в него чуть-чуть молока и взбивал до воздушности. Секрет, которому его научила мать.

– Знаешь, тут подумал, – продолжал Вадим между глотками кофе. – Может, нам на выходных куда-нибудь съездить? В парк, например. Или в кино. Давно мы с тобой никуда не выбирались.

"Куда-нибудь съездить". Это предложение слышала уже раз десять за последний год. Обычно оно оставалось предложением. Мы не ездили ни в парк, ни в кино, ни куда-либо еще. Максимум – в магазин за продуктами.

Но в его голосе сейчас была искренность. Или очень хорошая игра.

– Может быть, – сказала неопределенно.

– Точно поедем! – Он потянулся через стол и взял за руку. Его ладонь была теплой, сухой. Знакомой. – Света, правда хочу, чтобы у нас все наладилось. Понимаю, что последнее время был… не очень. Но исправлюсь. Честно.

Смотрела на его руку, лежащую поверх моей. Большую, широкую, с длинными пальцами. Ту самую руку, которая неделю назад оставила на щеке красное пятно.

Внутри – два голоса.

"Поверь. Он изменится."

"Не верь. Это ловушка."

– Хорошо, – сказала вслух, сама не понимая, какому голосу отвечаю. – Съездим.

Вадим просиял. Поднялся, обошел стол и обнял за плечи. Его дыхание коснулось макушки – теплое, пахнущее кофе.

– Вот и умничка. Мы еще все наладим. Вот увидишь.

Он поцеловал в макушку и ушел в душ, напевая какую-то песню. Старую, из девяностых. Ту, что включал в машине, когда мы только встречались.

Осталась сидеть за столом с полупустой чашкой кофе и недоеденным омлетом. Смотрела на белую скатерть, на чашки с золотой каёмкой, на вазочку с сахаром, которую не доставали месяца три.

Мы еще все наладим.

Эту фразу слышала так часто, что она могла бы стать нашим семейным девизом. Выгравировать на кольцах: "Мы еще все наладим". Или на надгробном камне.

Но пока что ничего не налаживалось. Только расползалось по швам все больше и больше.

После завтрака Вадим ушел "по делам". Не спросила, по каким. Не хотела знать. Было всё равно.

Просто убрала со стола. Вымыла чашки – осторожно, чтобы не сколоть золотую каёмку. Убрала скатерть обратно в шкаф. Всё вернулось на свои места. Как будто праздника и не было.

Села в гостиной с книгой, которую пыталась дочитать уже второй месяц. Детектив. Запутанный, с кучей персонажей и линий. Раньше обожала такие – могла зачитаться до утра, забыв обо всём.

Сейчас читалось плохо. Мысли разбегались, строчки расплывались перед глазами. Прочитала одну страницу три раза и так и не поняла, о чем там было. Кто убийца? Где тело? Какая связь между жертвами?

Забросила книгу на подлокотник дивана.

Встала. Прошлась по квартире. Заглянула в спальню – кровать застелена, все аккуратно. На тумбочке – пыль. Давно не вытирала. Провела пальцем – серый след на коже.

Взяла тряпку. Протерла тумбочку, подоконник, полки. Не потому что хотелось. Просто чтобы чем-то занять руки.

За окном моросил дождь. Серый, унылый, октябрьский. По стеклу стекали капли, сливались в ручейки. Смотрела на них и думала о том, что вся моя жизнь последние годы – как этот дождь. Серая. Однообразная. Бесконечная.

Часы на стене показывали одиннадцать. Потом двенадцать. Потом час.

День тянулся медленно, вязко, как кисель.

Вадим вернулся около шести вечера. Трезвый. Чистый. С букетом ромашек в руке.

Ромашки. Мои любимые цветы. Он помнил.

Белые, простые, с жёлтыми серединками. Чуть помятые – видимо, купил не в магазине, а у бабушки на углу. Но всё равно. Он помнил.

– Для моей любимой жены, – сказал он торжественно, протягивая букет.

Взяла цветы. Они были холодными, влажными от дождя. Понюхала – пахли осенью, свежестью, чем-то детским и наивным.

Ромашки всегда нравились больше роз. Розы – это пафос, показуха, "смотрите, какой я молодец". Ромашки – это искренность. Или хотя бы её иллюзия.

Когда-то, на третьем свидании, Вадим принес целую охапку ромашек. Нарвал их в поле за городом. Приехал весь в репейнике, со смятым букетом, но таким счастливым, что сердце сжалось.

Тогда влюбилась окончательно.

Сейчас смотрела на эти помятые ромашки из рук бабушки на углу и думала: сколько лет прошло? Десять? Двенадцать? Где тот парень с охапкой полевых цветов?

– Спасибо, – сказала. – Красивые.

– Знал, что тебе понравятся. – Он подошел ближе, обнял. Его свитер был тёплым, чуть влажным от дождя. – Прости меня за все. За пощечину. За друзей. За то, что был плохим мужем. Правда хочу измениться.

И почти поверила. Почти. Потому что в его голосе была искренность. Или очень хорошая игра. Уже не могла различить.

– Давай сегодня просто проведем вечер вдвоем? – предложил он. – Закажем пиццу, посмотрим кино. Как раньше.

Как раньше. Эти слова резанули. Потому что "раньше" было так давно, что с трудом помнилось.

Раньше смеялись вместе. Раньше могли говорить часами обо всем и ни о чем. Раньше засыпала у него на плече, а просыпалась от его поцелуев в шею.

Раньше он называл меня "солнышко" и имел в виду это. Раньше мы занимались любовью, а не сексом по обязанности. Раньше у нас были планы – дом за городом, дети, собака, сад.

А потом "раньше" кончилось, и началось "сейчас". Серое, безрадостное "сейчас", в котором мы были два чужих человека, живущих под одной крышей.

– Хорошо, – согласилась. – Давай.

Поставила ромашки в вазу, налила воды. Подрезала стебли – они хрустнули под ножом. Цветы распрямились, ожили. Стояли на кухонном столе, белые и наивные, как моя надежда, что что-то может измениться.

Вечер правда вышел… почти хорошим.

Заказали пиццу – "Четыре сыра", мою любимую. Тягучую, ароматную, с хрустящей корочкой. Вадим открыл вино – не дешевое пойло из ближайшего магазина, а приличное красное, которое он когда-то получил в подарок на работе и хранил "на особый случай".

Видимо, сегодня был тот самый случай.

Налил в бокалы. Вино было терпким, густым, с привкусом вишни и дуба. Дорогое. Настоящее.

– За нас, – сказал он, поднимая бокал. – За новое начало.

Чокнулись. Хрустальный звон в тишине квартиры.

Сели на диван – тот самый, где неделю назад он храпел после пьянки, где три дня назад его дружки жрали мои бутерброды. Попыталась не думать об этом.

Вадим включил комедию. Какую-то французскую, легкую, смешную. С субтитрами. Раньше часто смотрели французское кино – он обожал их абсурдный юмор, эту лёгкость, философичность.

Смотрели, ели пиццу, пили вино. Он обнял за плечи, устроилась у него под боком. Его свитер был мягким, пахнущим стиральным порошком и ещё чем-то – его собственным запахом, который когда-то сводил с ума.

И на несколько мгновений показалось, что вернулись. В то самое "раньше". Когда все было просто и понятно, когда любила его, а он любил меня, и этого было достаточно.

На экране герои попадали в нелепые ситуации, и смеялась. По-настоящему смеялась, а не натянуто, как обычно. Живот даже заболел от смеха – так давно этого не было.

Вадим тоже смеялся, и его смех был теплым, живым. Заразительным. Он всегда умел смеяться от души – громко, открыто, как ребёнок.

– Нам надо так чаще делать, – сказал он, когда фильм закончился. – Просто вдвоем. Без всяких дел, без ребят, без суеты.

– Да, – согласилась. – Надо.

Сидели в тишине. За окном моросил дождь, в квартире было тепло и уютно. На столе догорала свеча – обычная, хозяйственная, но всё равно создавала атмосферу. Чувствовала его дыхание, его тепло. Это было почти приятно. Почти.

– Света, – вдруг сказал он тихо. – А давай летом на море съездим? Только вдвоем. В Крым, например. Или в Сочи. Снимем домик у моря, будем купаться, загорать. Отдохнем от всего этого… – он махнул рукой, имея в виду Москву, работу, быт, всю эту рутину, что засасывала нас каждый день.

Море. Не была на море пять лет. Последний раз мы ездили с ним еще до кризиса, когда у него была нормальная зарплата. Потом начались "трудные времена", и о море можно было только мечтать.

Но помнила то лето. Крым. Маленький посёлок. Домик в частном секторе с виноградом над верандой. Галька под ногами. Солёный ветер. Мы купались на рассвете, когда на пляже никого не было. Потом лежали на песке, сохнули на солнце. Кожа пахла морем и кремом от загара.

По вечерам пили вино на веранде и смотрели на закат. Вадим обнимал, целовал в шею, шептал что-то смешное и нежное.

Тогда были счастливы.

– Правда? – спросила, чувствуя, как внутри шевелится что-то забытое. Надежда? Радость? Или просто усталое желание поверить хоть во что-то.

– Правда. Обещаю. Начну откладывать прямо со следующей зарплаты. К лету накопим и поедем. Ты же хочешь на море?

– Хочу, – прошептала.

Он притянул ближе и поцеловал. Долго, нежно. Не так, как в последнее время – быстро, почти небрежно, как будто по обязанности. А так, как целовал раньше. Когда мы только встречались. Когда каждый поцелуй был событием.

И поцеловала его в ответ. Потому что хотелось верить. Хотелось так сильно, что было больно.

Перешли в спальню. Он был нежен, внимателен, осторожен. Не торопился, не брал силой, как бывало иногда в последние месяцы. Ласкал, целовал, шептал, что любит.

Тепло его ладоней на коже – сухое, уверенное. Запах геля для душа – мятный, свежий. Его дыхание в волосах – ровное, спокойное. Вес его тела – знакомый, привычный.

И в какой-то момент почти поверила.

Почти.

Потом лежали в темноте, и он обнимал, уткнувшись носом в волосы.

– Все будет хорошо, – прошептал он. – Все наладится. Вот увидишь.

– Угу, – ответила, не в силах выдавить из себя больше слов.

– Ты мне веришь?

Молчала несколько секунд. За окном шумел дождь. В соседней квартире играла музыка – тихая, приглушенная. Где-то вдалеке сигналила машина.

Потом сказала:

– Верю.

Еще одна ложь. К тем сотням, что уже сказала ему и себе за последние годы.

Он засыпал, постепенно расслабляясь, его дыхание становилось ровным и глубоким. Рука на моей талии потяжелела. Он всегда засыпал быстро – голова касается подушки, и через пять минут уже спит.

А лежала с открытыми глазами и смотрела в темноту.

Смотрела на руку, лежащую поверх моей. Теплую. Знакомую.

Ту самую, что оставила синяк.

Зажмурилась, пытаясь заглушить голос внутри.

За окном шумел дождь, размывая городские огни в тусклые пятна света. Где-то внизу проехала машина – фары на секунду осветили потолок, потом снова темнота.

Лежала в объятиях мужа, который час назад клялся в любви, а неделю назад ударил по лицу. Который обещал море, а завтра может не прийти домой. Который был нежен сегодня, а послезавтра может привести своих дружков напиваться.

И не знала, кому верить. Ему или себе.

Повернулась на бок. Его рука соскользнула с талии. Он проворчал что-то во сне и перевернулся на спину.

Смотрела на его профиль в темноте. Знакомые черты. Прямой нос. Волевой подбородок. Слегка приоткрытый рот.

Когда-то казалось, что знаю этого человека лучше, чем себя. Сейчас понимала – не знала совсем.

Засыпала в его объятиях, вдыхая знакомый запах.

Почти поверила.

Не знала, что это не затишье.

Это разбег перед прыжком в пропасть.

Глава 7

Прошло четыре дня. Четыре странных, почти сказочных дня, когда начала было думать, что чудеса случаются.

Вадим не пил. Приходил домой вовремя. Помогал по дому – сам, без напоминаний. Два раза приносил цветы – один раз ромашки, второй раз мимозы, ранние, пахнущие весной. Смотрели фильмы, обедали вместе, разговаривали. О работе, о планах, о том самом отпуске на море.

Почти расслабилась. Почти поверила, что тот Вадим – пьяный, злой, агрессивный – был аномалией. Сбоем в системе. А настоящий Вадим – вот он, передо мной. Добрый, заботливый, любящий.

Сегодня была пятница. Проснулась с легким сердцем и даже насвистывала что-то, готовя завтрак. За окном моросил привычный октябрьский дождь, но казалось, что и он какой-то более теплый, более доброжелательный.

– Света, – сказал Вадим за завтраком, намазывая масло на хлеб. – Сегодня постараюсь пораньше вернуться. Может, сходим куда-нибудь? В кино, например?

– Правда? – Внутри распустилось что-то теплое и наивное. – Давай!

– Тогда где-то к семи постараюсь освободиться. Билеты заранее куплю.

Он ушел на работу, и осталась одна в квартире. Но одиночество не давило, как обычно. Наоборот – чувствовала себя… счастливой.

Убралась в квартире – быстро, весело, напевая себе под нос. Потом пошла в магазин и купила продуктов для праздничного ужина. Не просто макароны с сосиской, а что-то особенное. Стейки. Хорошие, мраморные, которые обычно себе не позволяла – слишком дорого. Свежие овощи для салата, багет, сыр бри, вино.

Сегодня будет отличный вечер. Чувствовала это всем нутром.

Дома занялась готовкой. Замариновала стейки в травах и чесноке, нарезала овощи, приготовила соус. На десерт – тирамису из готовых коржей, но все равно красиво. Сервировала стол: белая скатерть, свечи, хорошие бокалы, которые берегла для особых случаев.

Особый случай. Наше возвращение друг к другу.

Даже платье надела. То самое, синее, которое он когда-то назвал "потрясающим". Не надевала его года два – некуда было. Зачем наряжаться, чтобы сидеть дома одной? Но сегодня надела. Подкрасила губы, уложила волосы. Посмотрела на себя в зеркало и почти не узнала. Женщина в отражении выглядела моложе, свежее. В ее глазах был блеск.

Была готова к идеальному вечеру.

К семи часам стол был накрыт, стейки ждали своей очереди на сковороде, свечи стояли в подсвечниках. Села на диване и ждала.

Семь часов.

Половина восьмого.

Восемь.

Телефон молчал. Набирала его номер – не брал трубку. То ли был занят, то ли просто не слышал.

Без паники. Может, задержался. Бывает. Пробки, работа, совещание затянулось.

Половина девятого.

Сидела у окна и смотрела на улицу. Каждый раз, когда внизу проезжала машина или кто-то входил в подъезд, вскакивала, думая, что это он. Но это был не он.

Девять.

Стейки в маринаде уже начали расползаться. Салат подсох. Свечи так и не зажгла – зачем, если его все равно нет.

Позвонила ему еще раз. Отключен.

Отключен. Не просто "не берет трубку", а именно отключен.

Внутри медленно, как темная вода, поднималась тревога. Что-то случилось. Авария? Больница? Может, ему плохо?

Набрала номер Коляна. Может, он знает, где Вадим.

– Але? – хмельной голос Коляна.

– Колян, это Света. Извини, что беспокою. Ты не знаешь, где Вадим?

– Вадим? – Он явно соображал с трудом. – Ну, он же с нами. В баре. На Красной Пресне. А что?

Отключилась, даже не попрощавшись.

В баре. Он в баре. Пьет с друзьями. Вместо того, чтобы прийти домой. Вместо кино, которое обещал. Вместо нашего вечера.

Посмотрела на накрытый стол, на свое платье, на свое отражение в темном окне. Дура. Наивная, глупая дура. Действительно поверила?

Сняла туфли и пошла на кухню. Выключила духовку, где должны были запекаться стейки. Накрыла салат пленкой. Убрала вино в холодильник. Механически. Бездумно.

Половина десятого.

Он придет. Конечно, придет. Напьется и приползет. И тогда что? Устрою ему сцену? Заплачу? Буду упрекать?

Или опять промолчу, как всегда. Улыбнусь и скажу: "Ничего страшного, бывает". Потому что хорошие жены не устраивают скандалов. Хорошие жены прощают.

Одиннадцать.

Уже переоделась в домашнее, стерла косметику, распустила волосы. Сидела на диване и тупо смотрела в экран телевизора, где шла какая-то передача. Не слышала ни слова.

Без пятнадцати двенадцать на лестничной клетке – шум. Громкий, пьяный, развязный. Смех. Мужской и… женский?

Замерла. Это не он. Это не может быть он.

Скрежет ключа в замке. Промах. Еще раз. Наконец, щелчок.

Дверь распахнулась.

Встала с дивана и вышла в коридор.

То, что увидела, на несколько секунд парализовало мозг. Звон в ушах. Онемение в пальцах. Будто удар током.

Вадим. Пьяный. Не просто выпивший – а пьяный в стельку, еле стоящий на ногах. Рубашка расстегнута, галстук съехал набок, на щеке – след от губной помады. Ярко-розовой.

За ним – Колян и Серый. Тоже пьяные, тоже хохочущие.

И две женщины.

Первая – блондинка. Вульгарная, крашеная, в короткой юбке и кофточке с глубоким вырезом. Она висела на шее у Вадима, как новогодняя гирлянда, и целовала его в щеку, размазывая ярко-розовую помаду.

Вторая – брюнетка, чуть скромнее одетая, но такая же пьяная, такая же развязная. Она держалась за руку Коляна и хихикала.

– Вадюш, а это и есть твоя квартира? – пропела блондинка, оглядываясь. – Миленько. Правда, маловато, но миленько.

Вадим увидел меня.

Стояла посреди прихожей в старых домашних штанах и футболке, босая, с распущенными волосами. Стояла и смотрела на них. На него. На женщину, висящую у него на шее. На этот кошмар, который ввалился в мою квартиру.

Несколько секунд он тупо смотрел на меня, пытаясь сообразить, кто такая и что здесь делаю.

– О, – наконец выдавил он. – Свет. А ты не спишь.

Не сплю. Какое наблюдение.

– Познакомься, – продолжил он, неловко отцепляя блондинку от своей шеи. – Это… э-э… коллеги. С работы. Мы тут на минуточку.

Коллеги. С работы. На минуточку.

Блондинка оценивающе посмотрела на меня. Сверху вниз. С плохо скрытым презрением.

– А, так это и есть та самая жена, – протянула она. – Привет. Я Кристина.

Она даже руку протянула. Посмотрела на эту руку с длинными накладными ногтями цвета фуксии и не пошевелилась.

– Ой, ну не обижайся, – Кристина хихикнула. – Мы правда на минуточку. Вадик обещал нас проводить.

Вадик. Она называла его "Вадик". Так его называла только я. И его мать.

– Так, девчонки, – Серый пихнул всю эту компанию в коридор. – Давайте быстрее. А то нам еще в клуб успеть надо.

Клуб. Они собирались в клуб. Они ввалились в мою квартиру посреди ночи, чтобы… что? Переодеться? Похвастаться перед этими женщинами своим жилищем?

Стояла и не могла сдвинуться с места. Не могла произнести ни слова. Будто окаменела.

Блондинка Кристина оттолкнулась от Вадима и прошла в гостиную, оглядываясь.

– Ого, а у вас тут уютненько. Диванчик милый. – Она плюхнулась на мой диван, закинула ногу на ногу. – Вадик, а где у тебя туалет? А то мне срочно надо попудриться.

Вадик. Она опять назвала его "Вадик".

Вадим неуверенно показал рукой в сторону ванной. Кристина встала и прошла мимо, облив волной дешевых духов. Смесь клубники и ванили. Приторная, душная, противная.

– Света, – Вадим наконец соизволил обратиться напрямую. Его речь была вязкой, слова наползали друг на друга. – Не обижайся, ладно? Мы правда на пару минут. Потом все уедут.

Не обижайся.

Не обижайся, что он забыл про наш вечер. Не обижайся, что пришел пьяный в стельку с чужими женщинами. Не обижайся, что привел их сюда. В наш дом. На нашу территорию.

Молчала. Просто стояла и смотрела на него. На его мутные глаза, на след помады на щеке, на расстегнутую рубашку.

Из ванной донесся смех Кристины, какое-то бряканье. Из гостиной – голоса Коляна и Серого, которые уже устроились на диване и включили музыку. Громкую, бухающую музыку, от которой дрожали стены.

– Вадик, а у тебя пиво есть? – крикнул Колян. – А то что-то жарко!

– Щас посмотрю, – пробормотал Вадим и направился на кухню.

Осталась стоять посреди коридора. Одна. Невидимая. Как призрак в собственном доме.

Брюнетка, подруга Кристины, прошла мимо, даже не взглянув. Как будто не существовало.

Медленно повернулась и посмотрела в гостиную. Колян развалился на моем диване, Серый рылся в шкафу, где хранились диски с фильмами. Музыка орала. Брюнетка танцевала, выделывая какие-то движения бедрами.

На кухне звякнули бутылки – Вадим нашел пиво.

Из ванной вышла Кристина, поправляя макияж.

– О, Серый! – крикнула она. – Ставь что-нибудь потанцевать! Давай отожжем перед клубом!

Серый включил музыку погромче.

И тут что-то во мне переключилось.

Не испытывала боли. Не испытывала ревности. Даже злости – нет.

Только пустоту. Ясную, как лёд.

Посмотрела на эту картину. На этих чужих людей в моей гостиной. На женщину, которая танцевала на месте, где смотрела фильмы. На мужчин, которые жрали мое пиво. На Кристину, которая вернулась в гостиную и снова повисла на шее у моего мужа.

На моего мужа, который не оттолкнул ее. Который стоял с бутылкой пива в руке и тупо улыбался, глядя куда-то в пространство.

Он привел их сюда. В наш дом. Он привел чужих женщин в квартиру, где его ждала жена. Где был накрыт стол для праздничного ужина. Где стояли свечи и лежали стейки в маринаде.

И в этот момент, глядя на его довольную, пьяную, тупую рожу, поняла.

Поняла четко и ясно, без эмоций, без истерики, холодно, как хирург ставит диагноз:

Это конец.

Вадим увидел. Наконец-то увидел. Он моргнул, как будто только сейчас осознал, что что-то не так. Отцепил от себя Кристину – она недовольно фыркнула – и сделал шаг в мою сторону.

– Свет, – начал он примирительным тоном. – Ну не дуйся. Они сейчас уйдут. Мы просто… – Он помолчал, подбирая слово. – Заехали. На минутку.

Посмотрела на него. На этого человека, с которым прожила десять лет. Которому отдала лучшие годы. Ради которого отказалась от карьеры, от друзей, от себя самой.

И увидела его впервые.

Не мужа. Не любимого. Не того обаятельного парня, за которого выходила замуж.

Увидела слабого, жалкого, испуганного мужчину, который прятал свою слабость за агрессией. Который бил тех, кто слабее. Который искал утешения в бутылке и в объятиях дешевых баб, потому что не мог справиться с собственной жизнью.

– О, Света, – вдруг произнесла Кристина, подходя ближе. Она смотрела с любопытством, как на диковинку в зоопарке. – А ты не обижайся, ладно? Мы не специально. Просто Вадик такой душка, пригласил нас посмотреть, как он живет.

Посмотреть, как он живет.

Перевела взгляд на нее. На ее размазанную помаду, на накладные ресницы, на дешевые духи, от которых тошнило. На эту женщину, которая стояла в моей прихожей и называла моего мужа "душкой".

И улыбнулась.

Не знаю, как это выглядело со стороны. Наверное, страшно. Потому что Кристина отшатнулась, а Вадим побледнел.

– Света… – начал он.

– Тихо, – сказала спокойно. Очень спокойно. – Не говори ни слова.

Развернулась и пошла в спальню.

За спиной:

– О как! Жена, видать, в душе! – хохот Коляна. – Вадик, братан, ты попал!

Закрыла дверь спальни. Села на край кровати. Посмотрела на свои руки. Они не дрожали. Совсем не дрожали.

За дверью орала музыка, слышались пьяные голоса, смех.

Сидела в тишине своей спальни и думала о том, что все эти годы жила не своей жизнью. Жила в чужом сценарии, играла роль, которую мне навязали. Роль хорошей жены. Терпеливой, молчаливой, удобной.

А сейчас спектакль закончился.

Встала и подошла к шкафу. Достала сумку. Открыла ящик комода и начала складывать вещи. Нижнее белье. Джинсы. Свитер. Носки. Самое необходимое.

Из гостиной донеся вопль Кристины:

– Вадик! Где туалетная бумага?!

Усмехнулась. Туалетная бумага. Конечно. Самое важное.

Взяла документы из тумбочки. Паспорт, инн, снилс. Мой диплом – тот самый, который пылился десять лет. Немного денег, которые прятала "на черный день". Три тысячи рублей. Смешная сумма. Но это все, что было.

Телефон. Зарядка.

Застегнула сумку и посмотрела на спальню. На кровать, где спала десять лет. На шкаф с нашими вещами. На стены, которые помнили и смех, и слезы, и крики.

Прощай.

Вышла из спальни с сумкой в руке.

В гостиной продолжалась вечеринка. Кристина танцевала с Серым. Колян что-то орал в телефон. Брюнетка рылась в холодильнике.

Вадим сидел на диване с бутылкой пива и тупо смотрел в экран телефона.

Прошла мимо. Прямо к входной двери.

– Света? – Вадим поднял голову. – Ты куда?

Не ответила. Открыла дверь.

– Света, стой! – Он вскочил, качнулся. – Ты куда собралась?! Это моя квартира!

Обернулась. Посмотрела на него в последний раз.

– Да, Вадим, – сказала очень тихо, но очень отчетливо. – Твоя квартира. Твоя жизнь. Твой выбор. Живи в этом. Один.