Последняя пощечина

Анастасия Вежина

Последняя пощечина

Глава 1

Хлопнула дверь – так, что на плите дрогнула крышка. Рагу вскипело и плюнуло жирной каплей на конфорку. Запах тушёной говядины смешался с табаком, дешёвым пивом и октябрьской сыростью из подъезда.

Диагноз «хорошая жена» – хроническая болезнь. Как гастрит: живёшь, улыбаешься, а внутри постоянно жжёт. И не вылечишься, потому что лечить не положено.

Я помешала рагу, убавила огонь. Нож пошёл по доске – быстро, мелко, ритмично. Укроп, петрушка, укроп. Как заклинание: «Только бы сегодня обошлось».

Десять лет назад готовка казалась творчеством. Теперь – конвейер. Борщи, котлеты, рагу. И я на нём – не человек, а функция: накормить, постирать, вовремя замолчать.

В прихожей зашаркали ботинки. Куртка шлёпнулась мимо вешалки – глухо, зло. Потом голос, чуть громче нормы, с растянутыми словами:

– Свет, я дома!

«По кружечке пива». Одна превращается в три, три – в пять. Это ещё не страшно. Страшно – когда он приходит молча.

Вадим появился в дверях: рубашка расстёгнута, волосы взъерошены, на щеке красный след. От него тянуло табаком, пивом, холодной улицей. Ещё чем-то чужим, сладковатым. Парфюм? Нет. Показалось.

– Привет, – сказала я, продолжая мешать рагу.

– Чего готовишь?

– Рагу. Твоё любимое.

– О-о, – он улыбнулся. На секунду мелькнул тот Вадик: тёплый взгляд, ямочка на подбородке. Секунда – и всё. – Я умоюсь.

Он ушёл. Воздух будто полегчал. «Стадия благодушного». Хорошо. Может, не рванёт.

Я накрыла на стол: белая скатерть, тарелки с синей каёмкой – «семейные», подаренные его матерью. Хлеб, салфетки, стаканы. Пар от рагу поднимался лениво. Картинка «уют». Только от этой картинки хотелось отвернуться.

Он сел во главе. Я напротив.

– Как день прошёл? – спросила я, накладывая ему полную тарелку.

– Нормально. – Буркнул, взял ложку. – Работа. Ты же знаешь.

Знала. Начальник – козёл, коллеги – идиоты, зарплата – копейки. А менять – «куда я пойду в мои годы». Тридцать четыре – возраст, чтобы навсегда застрять.

Мы ели молча. Он согнулся над тарелкой, жевал сосредоточенно, зло. Ложка скребла по керамике – коротко, раздражённо.

– Как сама?

– Нормально. Уборку делала, в магазин.

– М-м.

Тишина. За окном густела темнота. Огни соседних домов расплывались в дождевой каше.

Ложка в его руке остановилась.

– Мясо жестковато.

Слова упали спокойно – и в груди дёрнуло, как от внезапного холода.

– Что?

– Мясо. Жёсткое. – Взгляд потяжелел, стал мутным. – Ты опять в «Пятёрочке» самое дешёвое брала?

Пальцы онемели – будто кровь отхлынула. Я покупала на рынке, у Палыча, дороже, потому что две недели назад он уже устроил спектакль про «дрянь из магазина».

– Нет. – Положила ложку. – На рынке. У Палыча. Где ты сам говорил.

– Значит, Палыч обманул.

Во рту стало сухо. Злость поднялась горячей волной – выше горла, к вискам.

– Или корова нервничала, – тихо. – В отличие от некоторых.

Тишина звякнула громче любой ложки. Он застыл. Лицо начало наливаться краской – медленно, как закипающий чайник.

– Что ты сказала?

Холодная вода обожгла горло. Не успокоила – только подчеркнула, насколько всё внутри горячо и натянуто.

– Мясо бывает жёстким. Такое бывает.

– Нет! Ты сказала про «некоторых»! – Ложка полетела на стол, звякнула о край тарелки. – Ты на меня намекала!

– Вадим…

– Что «Вадим»?! – Голос сорвался вверх. Я втянула голову в плечи. – Ты вечно недовольна! Я пашу как конь, чтобы у тебя всё было, а тебе лишь бы язык почесать!

«Чтобы у тебя всё было». Три копейки на хозяйство – как подачка. «Моя квартира» – при каждой ссоре. «Не работай» – ошейник, замаскированный под заботу.

– Я не недовольна. – Голос держался, но внутри уже трясло. – Просто мясо бывает жёстким.

– Ага, «бывает»! – Он резко встал. Стул скрипнул. – У тебя на всё отговорки! Может, ты готовить разучилась?

Желвак дёрнулся на скуле. Дыхание тяжёлое, злое. Это не про мясо. Это про всё, что у него не получилось – и что удобно выплеснуть на меня. Потому что я рядом. Потому что я «хорошая жена», которая должна выдержать.

– Может, и разучилась. – Слова вышли усталые, острые. – Закажи доставку.

Неправильный ответ. Я знала это так же ясно, как знала, где лежат его носки и на каком канале начинаются новости.

– Доставку! – засмеялся – лающе, зло. – На какие деньги?! Ты думаешь, у меня их куры не клюют?!

– Я не…

– Я тебя десять лет кормлю, одеваю, крышу над головой даю! – Шагнул, упёрся ладонями в стол, навис. От него пахло пивом и обидой. – А ты сидишь тут, как пани, и ещё рот распускаешь! Ты хоть понимаешь, как мне тяжело?!

«Крыша». Двухкомнатная на окраине, куда нас пустили его родители. Он до сих пор говорит так, будто купил её кровью, а я – не жена, а подобранная на улице кошка.

Кончики пальцев похолодели. Сердце стучало где-то в горле – тяжело, противно.

– Понимаю. – Тихо. – Прости. Я не хотела тебя расстраивать.

Он постоял ещё секунду, тяжело дыша. Потом резко выпрямился, махнул рукой.

– Да ладно. Забудь. Просто устал. Башка болит.

– Таблетку?

– Не надо. Сам.

Он вышел. В гостиной щёлкнул пульт, заговорил диктор. Звук, который живёт в нашей квартире каждый вечер последние десять лет.

Я сидела, смотрела на его недоеденную тарелку. На остывающее рагу – сверху уже схватился блестящий жир. На хлеб, от которого он откусил и бросил. Аппетит пропал – словно его выключили рубильником.

Посуду пришлось убирать. Соскрести остатки в ведро. Тарелки в раковину. Кран. Горячая вода ударила по пальцам – обжигающе. Губка кругами по тарелкам, кругами, кругами.

Из гостиной – телевизор, его редкие реплики. Не хотелось вслушиваться. Хотелось тишины. Но тишина у нас была особенная – тяжёлая, как мокрое пальто.

Когда закончила, вытерла руки, подошла к окну. Дождь моросил. Фонарь расплескал желтоватый свет по мокрому асфальту. Тени голых веток дрожали.

Лоб прижался к холодному стеклу. В отражении – размытое лицо. Тридцать два. Бледная женщина, которая когда-то мечтала о карьере, о любви – нормальной, где двое разговаривают, а не один на диване, другая у раковины.

Где-то там, под этим дождём, пары шли под одним зонтом, смеялись, мирились. А здесь – работающий телевизор и молчащий муж, который считает, что «кормлю, одеваю» – это любовь.

В груди снова дёрнуло. Тонко, зло. Как лёд под ногой: ещё держит, но ты вдруг понимаешь – дальше нельзя, провалишься.

И это всё? Белое платье, Мендельсон, «долго и счастливо» – и в финале мясо жёсткое и «моя квартира»?

Из гостиной потянулось знакомое сопение – он уже храпел.

Я стояла у окна, прижав ладонь к стеклу. Дождь смывал грязь с асфальта. А кто смоет эту липкую усталость с меня?

Пальцы сжались в кулак.

Завтра я не извинюсь первой.

Мысль пришла внезапно – и застряла, как заноза. Маленькая, острая.

Дождь барабанил по стеклу. Я закрыла глаза.

Завтра. Новый день. Завтрак, обед, ужин. Или новая ссора. Может, он придёт трезвый и будет виновато улыбаться.

Но я не извинюсь первой. Больше не буду.

Простое решение. Крошечное.

Но внутри оно щёлкнуло – как первая трещина на льду.

Глава 2

Тишина разбудила. Странная, непривычная – та, что бывает только когда спишь один. Вся кровать моя. Подушки мои. Одеяло никто не стягивает.

Вторая половина пуста. Значит, так и уснул на диване.

Восемь утра. Суббота. За окном серело и моросило. Квартира пахла кофе.

В гостиной диван был аккуратно заправлен, плед сложен. Никаких следов вчерашнего. Всё убрано. Всё чисто.

Плохой знак. Когда Вадим убирает за собой после пьянки, начинается спектакль «Шарман». Я назвала его так три года назад: он напивается, орёт, я обижаюсь. Утром он включает обаяние, я «прощаю». До следующего раза.

Раньше я верила. Сейчас знала сценарий наизусть.

На кухне Вадим стоял у плиты спиной ко мне. Волосы мокрые – успел в душ. От него пахло одеколоном. В восемь утра в субботу.

– Доброе утро, солнышко, – обернулся с той самой улыбкой. Тёплой, с ямочкой на подбородке. – Я тут приготовил сюрприз.

Поднял кухонное полотенце. Под ним – поднос с чашкой кофе, помятым круассаном, салфеткой треугольником.

– Кофе в постель! Ну, почти. Присаживайся.

Я села. Он поставил поднос, сел напротив. Ждал.

Кофе горячий, крепкий, с пенкой. Именно такой, как люблю.

– Ну? – не выдержал.

– Хороший кофе.

– Свет… – Наклонился. В глазах мольба. Хорошо отрепетированная. – Прости меня за вчера. Я был полным идиотом.

Главная фраза спектакля. «Прости меня». Два слова, после которых я должна растаять и сказать: «Всё хорошо, родной».

– Света, ну же. Я знаю, что был неправ. Просто на работе такое творится… Шеф опять прессует, проект горит. Я сорвался на тебе, а ты ни в чём не виновата.

Переложить вину на обстоятельства. Классика.

– Понимаю. – Ровно. – Бывает.

– Ты же знаешь, как мне бывает тяжело…

Знаю. Вадиму тяжело. Вадим не оценён по достоинству. Вадим сражается с драконами корпоративной культуры. Только почему-то его раны должна зализывать я.

– Знаю.

Круассан оказался чёрствым.

Вадим нахмурился. Спектакль шёл не по сценарию. Встал, обошёл стол, сел рядом. Слишком близко. Рука легла на плечо.

– Свет, миленькая, – заглянул в лицо снизу вверх. Большие глаза, полные раскаяния. Его коронный номер. – Я правда виноват. Обещаю, больше так не будет. Прости меня, а?

Раньше это работало.

Сейчас я смотрела на него и думала: интересно, на работе он тоже на начальника орёт? Или только дома можно кричать на беззащитных?

– Всё хорошо. – Выдавила улыбку. – Забудь. Действительно, всё бывает.

– Вот и помирились! – Просиял. Обнял за плечи, чмокнул в макушку. – Ты у меня самая лучшая! Самая понимающая!

Футболка пахла кондиционером для белья, который я купила на прошлой неделе. Я стирала это бельё, гладила, развешивала. Делала всё, чтобы ему было комфортно.

– Знаешь, давай сегодня куда-нибудь съездим? В парк, может? Давно мы никуда не выбирались.

Давно. Последний раз – в кино на боевик, который он выбрал. Два часа взрывов и погонь. Он был доволен. Я – нет. Но не сказала.

– Может, в другой раз? У меня стирка, уборка. Ты же знаешь, суббота.

– Ну ладно. Тогда я, может, к ребятам съезжу. Машину посмотреть, у Колька что-то с движком.

Конечно. К ребятам. Коляны, Серёги, Димы – свита вечных мальчиков, которые «смотрят машины», а на деле бухают в гараже.

– Конечно, езжай.

– Точно не обидишься?

– Не обижусь.

Он облегчённо выдохнул. Ему полегчало. Жена простила, можно выдохнуть.

– Я пойду соберусь. Вечером вернусь. – Остановился в дверях. – И кстати, рагу вчера было вкусное. Правда. Просто я устал был, сорвался. Не обращай внимания.

Хлопнула дверь. Он ушёл.

Несчастный круассан на блюдце. Кофе вдруг показался горьким. Аппетита больше не было.

Поднос в раковину, чашка, блюдце. Круассан завернула в салфетку и выбросила.

Суббота. Впереди целый день стирки, уборки, готовки. Раньше мне нравилось. Это была моя территория. Но когда территория – только кухня, ванная и пылесос, стены всё уже.

Стиральная машина загудела. Я взяла швабру. Полы, пыль, ковёр. Механически. На автомате.

Наклонившись под диван – между подушками что-то тёмное. Вчерашняя рубашка Вадима. Та самая, в которой он пришёл с работы.

Машинально поднесла к лицу, проверяя, нужна ли стирка.

И замерла.

Запах.

Не его одеколон. Не табак. Не пот.

Духи. Женские. Дешёвые, приторно-сладкие, удушливые. Чужие.

Рубашка в руках. Понюхала снова – точно. Запах въелся в ткань. В воротник. Там, где чужая голова могла прижаться к его плечу.

Рубашка упала на диван – пальцы сами разжались.

Сердце ухнуло. В висках застучало.

Нет. Стоп. Не надо делать трагедию. Он мог случайно… что? Обнять кого-то? Столкнуться с накрашенной дурой в баре?

Но руки дрожали.

Взяла рубашку, пошла к стиральной машине. Бросила в корзину. Пусть стирается. Пусть этот запах смоется.

Но даже вернувшись к уборке, запах не уходил из головы. Приторный, липкий, чужой.

К обеду квартира сияла чистотой. Телефон в руках. На экране – Марина в красивом платье с бокалом шампанского. «Новый проект стартовал! 🚀»

В тёмном экране моё отражение: домашний халат, растрёпанные волосы, усталое лицо. Никакого шампанского. Только чистая квартира и муж, от рубашки которого пахнет чужими духами.

Написать Марине? «Привет, он вчера орал, сегодня принёс кофе, я простила. А ещё от его рубашки пахнет бабой, но я делаю вид, что не заметила»?

Марина всегда говорила: «Света, ты слишком мягкая. Тебя используют».

Может, она была права.

Телефон выключен. Легла на диван, уткнувшись лицом в подушку. Пахло стиральным порошком и Вадимом. И теми духами.

Вчерашний вечер. Его крики. «Ты вечно недовольна!» Сегодняшнее утро. Его улыбка. «Прости меня, солнышко». И эта рубашка с запахом чужой жизни.

Раньше эти улыбки стирали крики. Раньше я верила, что «обаятельный Вадим» – настоящий, а «злой Вадим» – сбой. Но сейчас ясно: они оба настоящие. И улыбки не стирают крики. Они просто заставляют забыть. До следующего раза.

За окном серело небо, шуршал дождь. Но из булочной снизу тянуло свежим хлебом – тёплым, уютным. Жизнь там, за окном, шла своим чередом. А я сидела в чистой квартире и понимала: чувства не выбросишь. Они копятся. И однажды их становится так много, что им некуда деться.

Стиральная машина пискнула. Мокрая рубашка на сушилку. Вода капала на пол. Капля за каплей.

Три часа дня. До его возвращения ещё четыре часа. Четыре часа до того, как я увижу его снова и буду изображать, что ничего не знаю. Что не чувствовала этот запах. Что всё ещё верю в его «прости» и «больше не будет».

Холодильник. На нём – магнит с Эйфелевой башней. Мы купили его когда-то на блошином рынке. Вадим сказал: «Когда-нибудь мы обязательно туда съездим. В Париж. Обещаю».

Восемь лет назад.

Дешёвая пластмасса, облупившаяся краска. Когда-то я верила, что это символ наших будущих путешествий.

Теперь это просто кусок пластмассы.

Мусорное ведро открылось. Магнит упал внутрь. Щёлкнуло.

Всё.

Холодильник холодный под ладонью. Глаза закрылись.

Вечером он вернётся. Может, трезвый, может, пьяный. Сядет за мой ужин. Посмотрит телевизор. Ляжет спать.

А я буду лежать рядом и думать о той женщине, чьи духи въелись в его рубашку. Та, другая, наверняка молодая. Красится. Носит каблуки. Не боится сказать, что думает. Не прощает за круассан и кофе.

А я стою в квартире, которую сама убрала, и жду мужа, который пахнет чужими духами. И буду молчать. Привыкла. Боюсь.

Боюсь скандала. Или развода. Нет – одиночества.

Или самого страшного: если спрошу, он скажет правду. И тогда придётся что-то решать. Что-то менять. А я разучилась быть сильной.

Дождь усилился. Серое небо, мокрый асфальт, пустая квартира.

Дверь напротив. Впервые я ждала его возвращения не с усталостью. Не с грустью.

Со страхом.

Страх: он придёт пьяный – будет новый скандал. Или трезвый – и я снова промолчу. Или я снова прощу.

Но больше всего – что в следующий раз не почувствую ничего. Ни боли, ни обиды, ни злости.

Когда чувств не остаётся – это конец. Не громкий, со скандалами. Тихий. Как этот дождь.

Телефон в руках. Имя Марины на экране. Палец завис над кнопкой вызова.

Позвонить? Сказать? «Марин, помнишь, ты говорила, что меня используют? Ты была права. И я больше не могу»?

Палец опустился.

Не сейчас. Но скоро.

Рубашка на сушилке качалась. Запах почти смылся. Но не из меня. Он въелся глубже, чем в ткань.

Дождь барабанил по стеклу, смывая грязь с асфальта.

А я стояла с телефоном в руках и понимала: что-то изменилось. Не громко. Не резко.

Но сегодня я не постирала его рубашку отдельно, как всегда. Бросила в общую кучу.

Завтра, может, не погладю.

Послезавтра – не спрошу, как прошёл день.

Маленькие шаги. Почти незаметные.

Но они – мои.

Глава 3

Вадим вернулся около девяти. Трезвый. Пах гаражом, машинным маслом, сигаретами.

– Как съездил? – спросила я, накладывая ему котлеты с пюре.

– Нормально. У Кольки движок барахлит. Масло жрёт как не в себя.

– М-м.

Карбюратор, коленвал, сальники – для меня это был мёртвый язык. Я кивала и помешивала пюре.

Ужин прошёл тихо. Он даже похвалил котлеты. «Вкусные, прям как у мамы». Я не уточнила, у чьей мамы. Его мать готовила резину с опилками, но я молчала.

После ужина он завалился на диван смотреть футбол. Я пошла мыть посуду. Обычный вечер. Никаких криков. Может, он и правда осознал?

– Я в душ, – сказала я, проходя мимо гостиной.

– Ага, – не отрываясь от экрана.

Горячая вода лилась по спине, смывая усталость. Закрыла глаза. Завтра воскресенье. Можно поспать. Хотя нет – завтра к его родителям. Чёрт. Обед у свекрови. Три часа разговоров о соседской Зине, у которой «и дети, и работа». Намёки в мою сторону, завуалированные под заботу. «Светочка, а ты не думала на курсы пойти? Дома ведь скучно».

Усмехнулась. Ужасно скучно мыть носки и готовить завтраки-обеды-ужины. Тоска зелёная.

Вышла из душа, завернувшись в халат. Волосы не сушила – пусть сами. Переоделась в пижаму, забралась под одеяло. Телефон. Сообщение от Марины: «Свет, как дела? Не пропала?»

«Всё хорошо».

Ложь номер сто пятьдесят за сегодня.

«Уверена? Этот козёл не буянил?»

Марина называла Вадима «козлом» уже два года. Раньше я обижалась. Потом перестала.

«Нет, всё тихо. Спокойной ночи, Марин».

«Спи, солнце. Звони, если что».

Телефон на тумбочку. За стеной – приглушённый гул телевизора. Вадим всё ещё смотрел футбол.

Закрыла глаза. Завтра будет новый день. Обед у свекрови. Потом, может, часок на себя. Почитать. Или просто полежать.

Почти задремала, когда хлопнула входная дверь. Резко. Громко.

Глаза распахнулись. Дверь? Кто-то ушёл?

Вадим вышел. В одиннадцать вечера.

Встала, накинула халат, вышла в коридор. Его куртки на вешалке нет. Ботинки тоже.

Гостиная. Телевизор работал вхолостую – реклама стирального порошка. На журнальном столике – его телефон. Экран светился. СМС.

Экран прямо передо мной, и текст виден: «Вадик, ты идёшь? Мы уже начали…»

Взяла телефон. Нарушение личных границ. Но что-то внутри кольнуло – остро, больно.

Сообщение от Кольки. «Вадик, ты идёшь? Мы уже начали, Серый пиво принёс. Давай, не тормози».

К ребятам. Снова. В одиннадцать вечера. Бухать. После вчерашнего «прости меня, солнышко» и сегодняшних котлет.

Телефон обратно на стол. Злость поднялась – тупая, горячая, распирающая грудь.

Часы на стене. Одиннадцать. Он вернётся когда? В час? В два? Пьяный в стельку, с перегаром и мутным взглядом?

Спальня. Легла, уставилась в потолок. Спать расхотелось. Трещины на побелке. Семь. Или восемь. Сбивалась.

Время тянулось. Не заснула. Лежала, слушала тиканье будильника. Тик-так. Тик-так. Каждая секунда – молоточком по нервам.

В начале первого – звуки в подъезде. Хлопнула дверь внизу. Пьяные голоса, смех. Тяжёлые шаги на лестнице. Спотыкающиеся, неровные.

Это он.

Села на кровати. Сердце заколотилось. Страшно. Глупо – это же просто муж возвращается. Муж, с которым десять лет. Чего бояться?

Ключ скрежетнул в замке. Раз. Два. Три – мимо. Не мог попасть. Наконец – щелчок.

Вадим ввалился в прихожую. Грохнулся о стену, ругнулся вполголоса. Возня с ботинками. Что-то покатилось по полу.

Встала, вышла в коридор. Он стоял, держась за стену, пытался стянуть ботинок. Лицо красное, глаза мутные, волосы растрёпаны. От него несло пивом и сигаретами – можно было надышаться и опьянеть.

– Привет, – сказал он, увидев меня, и глупо улыбнулся. – А ты не спишь.

Не благодушность. Что-то другое. Он был пьян в стельку. Еле стоял.

– Вадим, ты куда ходил?

– К ребятам. – Наконец стянул ботинок, швырнул в угол. – Посидели, пива попили. Нормально.

– Ты обещал, что больше так не будет.

– Что «так»? – С трудом сфокусировал на мне взгляд. – Я что, с мужиками посидеть не могу? Я что, в тюрьме?

– Я не об этом. Ты обещал не напиваться.

– Я не напился! – Голос сорвался вверх. Я вздрогнула. – Я немного выпил! По-мужски!

По-мужски. Когда еле стоишь и не можешь попасть ключом в дверь.

– Ладно. – Тихо. – Пойдём спать. Утром поговорим.

– Какое «утром»?! – Оттолкнулся от стены, шагнул ко мне. Пошатнулся, устоял. – Ты мне сейчас указывать будешь?!

Откуда эта агрессия? Я ничего не сказала. Просто предложила лечь. Но он был как взведённый курок.

– Я не указываю. Я просто…

– «Просто»! – Рассмеялся – злобно, противно. – Ты всегда «просто»! «Просто пойдём спать», «просто не пей», «просто будь хорошим мальчиком»! Запарила!

Последнее слово – как плевок. Я отшатнулась. Он никогда так не разговаривал. Даже в самые пьяные вечера был молчаливым, угрюмым. Но сейчас…

– Вадим, успокойся…

– Заткнись! – заорал он. Я замерла. – Заткнись уже со своими советами! Я пашу на работе как проклятый, а ты тут сидишь, ничего не делаешь, и ещё мне указываешь!

«Ничего не делаешь». Слова ударили как пощёчина. Я – которая стирает его носки, готовит три раза в день, убирает квартиру, слушает нытьё про работу – я ничего не делаю?

– Вадим, ты пьян. – Старалась сохранить остатки спокойствия. – Иди спать. Утром всё обсудим.

– Что «обсудим»?! – Схватил меня за плечо. Сильно. Больно. Пальцы впились в кожу. – Ты что, психолог теперь? Будешь меня лечить?!

– Отпусти. – Попыталась вырваться. – Вадим, больно!

– Больно?! – Дёрнул меня к себе. Его дыхание – мерзкое, кислое, пропахшее алкоголем. – Тебе больно?! А мне, думаешь, не больно?! Мне каждый день больно на этой работе! А ты тут из себя жертву!

– Я не устраиваю…

– Заткнись!!!

Замахнулся.

Резкая, жгучая боль на щеке. Звон в ушах. Мир качнулся. Рука схватилась за стену.

Он ударил меня.

Вадим. Мой муж. Человек, который клялся любить и защищать.

Он ударил меня по лицу.

Медленно подняла глаза. Он стоял, тяжело дыша, с опущенными руками. На лице – что-то похожее на испуг. Или шок. Смотрел на меня, сам не веря в то, что сделал.

– Света… – голос стал тихим, жалобным. – Я не… Я не хотел…

Молчала. Стояла, прижимая ладонь к горящей щеке. Не плакала. Не кричала. Внутри – пустота. Оглушающая, всепоглощающая пустота.

– Света, прости… – Шагнул ко мне.

Я отступила. Инстинктивно. Тело решило за меня: не подпускать ближе.

Он замер. Посмотрел ещё раз. Потом резко развернулся, прошёл в гостиную, рухнул на диван лицом вниз.

Через минуту – храп.

Стояла в коридоре. Не могла пошевелиться. Щека горела. В ушах звенело. Но страшнее была тишина, наступившая после.

Тишина, в которой стало ясно: это конец. Не брака. Моей прежней жизни. Той, где можно было притворяться, что всё нормально. Что мы обычная семья. Что он любит меня, просто устаёт. Что я терплю, потому что так правильно.

Дверь гостиной, за которой храпел мой муж. Мой мучитель. Мой тюремщик.

Впервые за десять лет я по-настоящему боюсь человека, с которым живу под одной крышей.

Дошла до ванной, закрыла дверь на замок. Свет. В зеркале – незнакомая женщина с красным пятном на щеке и безумными глазами. Прикоснулась пальцами к лицу – горячо, больно.

Первая пощёчина. Говорят, самая страшная. Потому что после первой будет вторая. И третья.

Села на край ванны. Обхватила себя руками. Дыхание сбивалось. Комок в горле. Зажала рот ладонью, чтобы не закричать.

Что, чёрт возьми, мне теперь делать?

Позвонить Марине? Уйти – куда? У меня нет денег, нет работы, нет жилья. Десять лет была только женой. Разучилась быть просто Светой.

Или остаться. Подождать утра. Он проснётся, будет извиняться, клясться. Принесёт цветы. Или кофе в постель. И я прощу. Потому что так делают хорошие жены. Потому что «куда я пойду».

Смотрела на своё отражение. Видела жертву. Испуганную, растерянную, раздавленную.

Мне стало так противно от этого зрелища, что захотелось разбить зеркало.

Но не разбила.

Сидела на краю ванны в пижаме и старом халате, слушая, как за стеной храпит мой муж.

Муж, который только что ударил меня по лицу.

Щека горела. В зеркале – чужое лицо с красным пятном.

За дверью ванной спал человек, с которым я прожила десять лет. Человек, который клялся любить и защищать. Который сегодня утром приносил мне кофе и улыбался.