Опасная должность

Он запинается. Я вижу, как у него бегает взгляд. Внутри снова поднимается тот же холод, который спасает мой бизнес, но делает меня… слишком жёстким.

Я откусываю слова, как сухари.

– Дата. Ответственный. Риски. – Я стучу пальцем по столу один раз. – Дальше.

Совещание двигается дальше, но в голове уже параллельно крутится другое: врач, аптека, машина, Алиса, дом. И ещё – та папка с документом. Я собирался вызвать HR и закрыть вопрос с Филатовой одним распоряжением. Ошибка – значит, человек не подходит.

Но теперь ошибка перестаёт быть просто ошибкой. Она становится ещё одной переменной в день, где и так слишком много переменных.

Совещание заканчивается. Люди встают, собирают бумаги. Полина задерживается на секунду, будто хочет сказать что-то личное.

– Родион Викторович, если надо, я могу… – начинает она.

– Не надо, – перебиваю я. – Спасибо.

Слово «спасибо» я говорю редко. Сейчас оно звучит почти как нож по стеклу. Полина улыбается, кивает и уходит. Улыбка остаётся на её лице дольше, чем нужно. Она слишком уверена, что всё под контролем.

А у меня контроль трещит по швам.

Я иду к кабинету быстрым шагом. Внутри уже выстроен план: зайти, вызвать HR, подготовить заявление, закрыть тему, перейти к важному. Это рационально. Это чисто. Это удобно.

Я открываю дверь в приёмную – и останавливаюсь.

Филатова сидит за столом идеально прямо. Плечи ровные, как линейка. Пальцы бегут по клавишам с бешеной скоростью. На экране открыты документы, таблицы, письма. Она не смотрит по сторонам. Она не ловит взгляд начальника, как ловят надежду. Она делает работу, будто от этого зависит её жизнь.

На её щеке – красное пятно. След. Не полностью стёртый. Похоже на метку, которую оставляет вода и соль.

Она поднимает глаза на секунду. Не испуганно. Сдержанно. Взгляд говорит одно: «Я уже исправляю».

Я чувствую, как внутри поднимается приказ – привычный, жёсткий: «уволить». И рядом поднимается другое – странное, неудобное: уважение к тому, что человек не рассыпался.

Это мешает. Это делает выбор сложнее. А сложное я не люблю.

Я молча прохожу мимо её стола и захожу в кабинет, не дав себе ни секунды задержаться у этого красного пятна на её щеке.

Глава 5

Марина

Вечер в офисе наступает не по часам – по звуку. Писк мессенджера редеет, лифты перестают вздыхать каждые две минуты, в коридоре остаётся только кондиционер и далёкий гул города за стеклом.

Я не ухожу.

Я ставлю чашку в мойку уже третий раз за день и каждый раз думаю одно и то же: вторая чашка – лишняя, третья – слабость. Но кофе тут не про вкус. Он про то, чтобы пальцы двигались без пауз.

На столе лежит папка с тем самым комплектом, который сегодня утром я держала мокрыми руками, как приговор. Рядом – распечатки, сканы, журнал выдачи из юротдела, моя служебная записка с аккуратными формулировками. Слова в ней такие сухие, что ими можно резать бумагу: «в целях обеспечения непрерывности документооборота», «во избежание репутационных рисков». Я печатаю это и одновременно ненавижу.

Потому что знаю, что это не про риски. Это про то, что я не имею права быть смешной в чужих глазах.

Днём я закрыла дыру на совещании: принесла комплект, вошла тенью, вышла тенью. Он даже не повернул голову. Только пальцы тронули папку – коротко, как проверка: «встало на место». И всё равно я видела, как Полина выследила мой манёвр боковым взглядом. Она умеет считать чужие шаги.

После совещания Родион Викторович не вызвал меня к себе. Не спросил. Не предъявил. Он просто прошёл мимо и закрыл дверь кабинета так, как закрывают крышку сейфа – без эмоций.

И это оказалось хуже любого разговора: молчание оставило мне свободу додумывать.

Я не додумываю. Я делаю.

Первое: возвращаю подлинник в юротдел. Под роспись. С отметкой времени. Без лишних слов.

Второе: поднимаю логи правок в системе и вытягиваю версию документа до кофе. Проверяю, что испорченный лист – действительно ключевой, а не копия. Да, ключевой.

Третье: ищу возможность заменить лист без скандала. Перепрошить комплект так, чтобы в архив ушёл чистый экземпляр и никто не заглянул внутрь процесса. Для этого нужен новый подписанный лист. Значит – повторное подписание. Значит – контрагент. Значит – звонок. Значит – цепочка, которую придётся пройти мне, потому что я это испортила.

Юристы соглашаются на «план Б»: подготовить новый лист, отправить на подпись курьером, вернуть до конца недели. До конца недели – вечность. Ему нужен порядок сегодня, а не в пятницу. Я вижу его взгляд в коридоре и понимаю: если оставить хвост, он найдёт его сам.

Я не оставляю хвостов.

Я собираю свежие данные по договору: обновляю суммы по последним платежам, сверяю даты, вношу уточнения в таблицу, которую делала вчера. Сегодня она уже не просто таблица. Сегодня она – щит. Если я принесу ему только «исправленный лист», он увидит просто попытку замести след. Если я принесу ему решение, он увидит другое.

К вечеру у меня в папке лежит комплект: новая сводка по договору, обновлённый график выплат, список действий по переоформлению листа и – отдельным файлом – короткая записка для него. Без оправданий. Без «прошу прощения». Только факты и сроки.

Я записываю всё на флешку. Маленькая чёрная, с металлом по краю, холодная на пальцах. Держу её секунду и думаю: странно, как маленький предмет может весить больше, чем весь офис.

В приёмной становится темнее. Свет от настольной лампы режет пространство на два слоя: мой стол и всё остальное. В остальном – пустота, стекло, ночь.

На часах почти одиннадцать.

Я открываю календарь Родиона Викторовича. Пустых слотов там нет, но календарь – это дневная иллюзия. Ночью он принадлежит ему одному. И сейчас я вижу: в кабинете горит свет. Не общий, не потолочный – лампа. Значит, он тоже не уходит.

Я поднимаюсь, беру папку, флешку, листаю ещё раз, проверяю скрепки, ровность краёв. Порядок в руках успокаивает. Я иду к двери кабинета тихо, без каблуков – снимаю туфли и несу их в руках. Пусть смешно. Пусть странно. Мне нужен звук минимум, потому что любой звук в ночном офисе становится криком.

У двери я на секунду замираю.

Нельзя стучать без вызова.

Но я уже не с просьбой. Я с решением. Решение – это мой вызов.

Я нажимаю кнопку внутренней связи.

– Родион Викторович, – говорю я ровно. – Я подготовила материалы по утреннему инциденту и обновлённую сводку. Могу зайти на две минуты?

Пауза длится недолго.

– Заходите, – отвечает он.

Две минуты. В его языке это значит: либо ты умещаешься, либо исчезаешь.

Я открываю дверь.

Кабинет ночью выглядит иначе. Днём он кажется недосягаемым, выверенным, холодным. Ночью в нём появляется человеческая усталость: чашка с остывшим кофе, снятый галстук на спинке кресла, открытая папка с документами, экран ноутбука с таблицами. За окном Москва горит огнями, и стекло отражает их внутрь, разбрасывает по столу крошечные световые точки, будто кто-то рассыпал металлическую пыль.

Он сидит за столом, рубашка расстёгнута на одну пуговицу, рукава закатаны. Пальцы держат ручку. Щелчок – и тишина снова становится его инструментом.

Он поднимает глаза.

– Говорите, – коротко.

Я вхожу и закрываю дверь за собой так тихо, как умею. Туфли оставляю у порога. В руках папка и флешка. Я подхожу к столу на расстояние, которое не нарушает границы, и кладу папку перед ним, не касаясь его вещей.

– Я восстановила комплект для архива и подготовила план по замене подписанного листа, – говорю я и не позволяю словам расплыться. – Плюс обновила сводку по договору: добавила свежие платежи и уточнила график.

Я кладу флешку рядом. Металл цокает о дерево стола. Звук получается громче, чем я планировала, и меня это бесит – внутренне, без лица.

Он смотрит на папку, потом на флешку. Потом снова на меня. Взгляд ровный, как линейка. В нём нет «молодец», нет «как ты посмела». Только оценка.

– Вы здесь с утра, – говорит он.

Это не вопрос. Это констатация факта, который он заметил. Я не оправдываюсь.

– Да.

– Почему не ушли?

Вот оно. «Почему». Испытание.

Я молчу ровно столько, чтобы не превратить ответ в эмоциональный всплеск.

– Потому что хвосты тянутся, – говорю я. – А вы их не терпите.

Он щёлкает ручкой один раз. Не улыбается. Но в воздухе что-то сдвигается: будто в его голове мой ответ встаёт в нужную ячейку.

– Открывайте, – говорит он.

Я раскрываю папку, разворачиваю первый лист к нему. На листе – короткая таблица действий: «юротдел – подготовка листа», «контрагент – подпись», «курьер – доставка», «архив – замена комплекта». Сроки – конкретные, с датами. Рядом – блок «на сегодня»: «внутренняя запись», «прикрепление сканов», «служебная отметка по выдаче».

Он читает быстро. Глаза бегут по строкам. Ручка в пальцах делает маленькие движения, как стрелка компаса.

– Контрагент подпишет?

– Я уже согласовала, – отвечаю я. – Завтра с утра отправляю курьером. Юристы подготовили лист.

– Кто у нас курьер?

– Служба доставки через охрану. Я оформлю заявку. Номер заявки укажу в системе.

Он смотрит на меня чуть дольше.

– Вы уже всё расписали.

– Да.

Он перелистывает. Доходит до обновлённой сводки. Там график выплат и короткие выводы. Я не пишу длинных текстов. Я пишу так, чтобы он мог принять решение за десять секунд.

Он проводит ручкой по строке.

– Здесь сумма другая, чем в отчёте финансового отдела.

– Я взяла данные из выписки по счёту за сегодня и сверила с платежками, – говорю я. – В отчёте закрытие вчерашнее.

Он не говорит «хорошо». Он просто кивает очень слабо, почти незаметно. Но эта крошечная кивок даёт мне больше, чем комплимент: это значит, что он не ищет, за что меня добить. Он ищет, где можно положиться.

Он кладёт листы на стол. Откидывается на спинку кресла. На секунду тень от лампы делает его лицо жёстче, резче. Потом он наклоняется вперёд снова, и жёсткость становится рабочей, не личной.

– Филатова, – произносит он.

У меня внутри всё собирается в точку. Когда он произносит фамилию, я всегда жду следующего: «не подходит», «до свидания», «пишите заявление».

– Да, Родион Викторович?

– На будущее: кофе вы носите в закрытом термостакане. Не в картонном.

Я моргаю один раз. Это не упрёк. Это приказ, который можно выполнить. Это не «вы плохая». Это «исправьте процесс».

– Приняла, – говорю я.

Он смотрит на меня секунду, как будто проверяет: поняла ли я скрытый смысл. Поняла. Он не увольняет. Он корректирует.

Грудь отпускает чуть-чуть. Я не позволяю себе расслабиться полностью.

– Всё? – спрашиваю я, потому что «две минуты» уже давно закончились.

Он поднимает взгляд. На секунду кажется, что он устал больше, чем может позволить себе показать. Но усталость у него не размазывается по лицу – она собирается в желваках и в тишине между словами.

– Нет, – говорит он. – Сядьте.

Это неожиданно. Я не люблю такие приказы без объяснения: они открывают дверь в личное, а личное я держу на замке. Но я подчиняюсь. Беру стул у стены, подтягиваю к столу на расстояние, которое оставляет воздух.

Сажусь. Спина прямая. Руки на коленях. Всё аккуратно.

Он молчит несколько секунд и листает мою сводку ещё раз. Потом закрывает папку и кладёт на неё ладонь, как на крышку.

– Вы сегодня… – он медлит, будто выбирает слово и отбрасывает половину. – Вы быстро сориентировались.

Он не использует ни одного мягкого выражения. И всё равно это звучит как шаг навстречу.

– Мне проще ориентироваться в документах, чем в людях, – говорю я.

Слова выходят сами. Я тут же жалею: слишком откровенно. Но он не цепляется. Он смотрит на меня иначе – не теплее, нет. Внимательнее.

– В людях ориентироваться опаснее, – произносит он.

Я не спорю. Потому что спор в этом месте легко превращается в разговор. А разговор – это уже трещина.

Я встаю.

– Если больше ничего не нужно, я вернусь в приёмную и оформлю заявку на курьера.

Он кивает и снова берёт ручку.

– Оформляйте.

Я делаю шаг к двери, но останавливаюсь. Потому что надо закрыть ещё одну вещь – ту, что висит в воздухе с утра.

– Родион Викторович, – говорю я и заставляю голос остаться ровным. – Документ, который пострадал… я передам его юристам как испорченный экземпляр и приложу акт. Чтобы в архив он не попал.

Он смотрит на меня без эмоций.

– Делайте.

И это окончательно: он не собирается превращать мою ошибку в публичную порку. Он делает иначе – забирает её внутрь системы и заставляет меня же эту систему чинить.

Я выхожу и закрываю дверь. Дышать становится легче, но я не стою в коридоре. Я возвращаюсь к столу, оформляю заявку, ставлю напоминание на утро, пишу письмо юристам. Пальцы печатают автоматически. Голова ещё в кабинете.

Свет в приёмной становится мягче. Ночь густеет. Я смотрю на стекло и вижу своё отражение рядом с отражением лампы. В этом отражении я снова выгляжу как тот человек, который должен здесь быть.

Когда я заканчиваю письма, часы показывают почти полночь.

Я поднимаюсь, беру туфли, аккуратно надеваю их, приглаживаю волосы. Дверь его кабинета всё ещё светится тонкой полоской снизу. Значит, он тоже не ушёл. И это странно успокаивает: я не одна в этой ночи.

Я беру папку с финальными распечатками – ту самую сводку, которую он уже видел, – и решаю занести ему один лист, который он попросил добавить: номер заявки на курьера. Это не повод. Это действие.

Я нажимаю кнопку связи.

– Родион Викторович, номер заявки на доставку: 1642. Я внесла в систему.

– Зайдите, – говорит он.

Коротко. Без причины. И у меня снова стягивает грудь: почему сейчас? что ещё?

Я открываю дверь и вхожу.

Родион

Она появляется в кабинете тихо, как всегда. Не хлопает дверью, не дёргает стул, не оставляет после себя хаоса. У неё всё выверено до миллиметра. Это раздражает и одновременно… облегчает. Потому что хаоса и так достаточно.

– Заявка, – говорит она.

– Сюда, – отвечаю я и киваю на стол.

Она кладёт лист и остаётся стоять. Взгляд ровный. Она ждёт, что я отпущу.

Я должен отпустить. День закончился. Ошибка закрыта. Процессы поправлены. Можно поставить галочку и идти домой – к Алисе, к тишине, к очередному звонку от няни, к вечной проверке температуры.

Но я не отпускаю. Потому что в голове не закрывается другое: как она стояла утром в коридоре. Не оправдывалась. Не пыталась спрятаться. Стояла с этим мокрым листом в руках, как с доказательством собственной вины, и молчала.

Люди в таких ситуациях обычно начинают суетиться. Говорить. Жаловаться на обстоятельства. Идти по проторенной дорожке: «Это не я». Она пошла другой дорогой: «Это я. Исправляю».

Таких людей опасно держать рядом. Они перестают быть фоном. Они начинают влиять.

Я смотрю на лист с номером заявки. Цифры чёткие. Её почерк тоже чёткий.

– Вы остались, – говорю я.

Она не спрашивает «зачем». Она просто смотрит, как будто слушает команду.

– Да, – отвечает.

Я откидываюсь в кресле и смотрю на неё дольше, чем положено начальнику. Не на фигуру. Не на лицо. На линию поведения. На эту выученную прямоту, за которой прячется огонь. Огонь не истеричный. Огонь злой, рабочий.

У неё на щеке сегодня днём оставалось красное пятно – след от воды и соли. Сейчас его нет. Она стерла. Значит, не дала себе слабину даже в ванной комнате. Значит, держит контроль не только на людях.

Это знакомо.

Я щёлкаю ручкой, чтобы вернуть себя в работу. Щелчок помогает, как выключатель: звук – и мысли выстраиваются.

– Филатова, – говорю я. – Вы понимаете, что сегодняшняя история может уйти в слухи?

Она не делает круглые глаза. Не изображает невинность.

– Да.

– И что Ланская использует это при первом удобном случае?

Её губы чуть напрягаются. Она не улыбается, но в этой микродвижении я читаю: да, она понимает и это тоже.

– Да.

Я смотрю, как она держит руки – спокойно, но слишком ровно. Люди так держат руки, когда внутри всё кипит.

– Тогда вопрос, – произношу я. – Почему вы не написали служебную сразу на неё? По факту столкновения.

Она моргает. Не часто. Один раз.

– Потому что у меня нет доказательств, – отвечает она. – А вы не любите эмоции.

Она ставит ударение на «не люблю» так, как будто говорит о привычке курить. Внутри дергается что-то неприятное: она читает меня слишком быстро.

– Я не люблю хаос, – поправляю я.

– Это одно и то же, – отвечает она.

Вот это уже опасно. Не дерзость. Точность. Она не пытается уколоть – она фиксирует.

Я молчу секунду, чтобы не выдать лишнего. Потом говорю ровно:

– Идите.

Она поворачивается к двери. И делает это так, как делала утром: без суеты, без попытки задержаться. Это правильно. И почему-то неправильно одновременно. Потому что когда человек уходит так легко, он оставляет после себя пустоту.

Я снова щёлкаю ручкой.

– Подождите.

Она останавливается. Не оборачивается сразу. Потом поворачивает голову.

– Да?

– Оставьте флешку, – говорю я.

Она моргает.

– Я уже оставила. Сегодня. На столе.

Я смотрю на стол. Флешка действительно лежит там, где она её положила. Маленькая чёрная полоска на темном дереве. Я забыл. Потому что голова держала не флешку, а её руки и мокрый лист. И это раздражает: я не люблю забывать.

– Хорошо, – говорю я.

Она делает шаг к столу.

– Вам ещё что-то нужно?

– Нет, – отвечаю я и тут же понимаю, что вру. Мне нужно, чтобы она ушла. И чтобы она осталась. Оба варианта одинаково неправильные.

Я выбираю нейтральное:

– Скажите юристам: если контрагент затянет подпись, подключайте службу безопасности. Не ждите.

– Приняла.

Она берёт флешку, но не уходит – смотрит на меня, как будто проверяет, всё ли. Я киваю.

Она разворачивается к столу ещё раз, чтобы положить флешку обратно. И в этот момент я замечаю: пальцы у неё чуть дрожат.

Не сильно. Не так, чтобы кто-то на совещании увидел. Но я вижу.

И это снова трогает что-то внутри, что не должно трогаться. Потому что дрожь – это не слабость. Это цена контроля.

– Филатова, – произношу я тише.

Она поднимает голову.

– Вы ели сегодня?

Это вопрос, который не имеет права существовать между генеральным и секретарём. Он слишком бытовой. Слишком человеческий.

Она на секунду застывает. Потом отвечает так же сухо, как всегда:

– Да.

Я не верю. Но не спорю.

– Идите, – повторяю я.

Она делает шаг к двери.

И именно тогда всё рушится на долю секунды.

Она оборачивается, чтобы закрыть дверь тихо – как всегда. И я вижу её профиль в ламповом свете: упрямый подбородок, натянутые губы, усталость под глазами. Усталость не делает её мягкой. Усталость делает её настоящей.

Я поднимаюсь из кресла. Не потому что «хочу». Потому что надо посмотреть её обновлённые графики на флешке сейчас, пока ночь и тишина, пока можно закрыть неделю одним движением и не думать об этом завтра.

Я обхожу стол и оказываюсь рядом с ней у ноутбука. Она остаётся стоять, хотя могла бы отступить. Не отступает.

– Откройте файл, – говорю я.

Она нажимает пару клавиш. Экран подсвечивает её пальцы. Они тонкие, быстрые, точные. Она пролистывает слайды, останавливается на диаграмме.

– Здесь обновлённая статистика по рынку, – говорит она. – Я добавила источник в примечаниях.

Я наклоняюсь ближе. Смотрю на цифры. Да, источник есть. Да, логика выстроена.

– Здесь ошибка в процентах, – говорю я и тыкаю пальцем в строку.

Она тут же наклоняется тоже, чтобы посмотреть.

И вот здесь расстояние становится слишком маленьким.

Её плечо почти касается моего. Её дыхание попадает на мою кисть тёплым воздухом. Не специально. Просто так.

– Нет, – говорит она. – Процент верный. Смотрите: база изменилась, потому что…

Она тянет руку, чтобы указать на другую строку.

Марина

Мы стоим у его стола так близко, что я перестаю контролировать воздух между нами.

Родион Викторович наклоняется к экрану, и его рукав почти касается моего. Ткань его рубашки скользит рядом. От него пахнет горьким кофе и чем-то холодным, как ночной воздух за стеклом. Запах не мягкий, не сладкий – рабочий, как он сам.

Я показываю на строку.

– База расчёта изменилась после обновления данных, – говорю я быстро, чтобы голос не выдал лишнего. – Поэтому процент выглядит иначе. Вот здесь исходные числа.

Он тоже двигает руку – и наши пальцы сталкиваются.

Коротко. Не удар. Не касание ладонью. Просто – его костяшка задевает мой указательный палец.

Мир делает маленький сбой, как система, в которой на секунду пропал интернет.

Моя рука отдёргивается сама. Слишком резко. Пальцы будто обожгло не теплом, а током – не словом, а реакцией тела, которая не спрашивает разрешения.

Он тоже убирает руку. Но не сразу. На долю секунды его пальцы остаются рядом с моими, и эта доля секунды вытягивается в вечность.

Мы молчим.

Экран продолжает светиться, диаграмма стоит на месте, курсор мигает, как пульс.

Я поднимаю глаза на него – и тут же понимаю, что это ошибка. Потому что его взгляд уже не на экран.

Он смотрит на меня. Прямо. Тёмно. Без привычной рабочей пустоты. Взгляд как будто проваливается глубже, чем положено начальнику смотреть на подчинённую.

У меня пересыхает во рту. Я глотаю, но горло не пропускает нормально. Плечи держатся ровно, но внутри что-то сдвигается: броня, которую я носила весь день, трещит по шву.

Он едва заметно двигается – не шаг, нет. Наклон головы. Как будто собирается что-то сказать, но выбирает другой язык.

Его взгляд скользит вниз – на мои губы.

Я замираю. Не от страха. От того, что тело понимает раньше головы: сейчас случится то, что нельзя будет отменить ни одной служебной запиской.

Он поднимает руку – медленно, как будто проверяет воздух. Я не отступаю. Ноги будто приклеились к ковру.

И в этот момент в его кармане резко начинает вибрировать телефон.

Глава 6

Марина

Телефон в его кармане вибрирует так резко, будто кто-то бьёт кулаком по столу. Родион Викторович замирает на полдвижения – рука, поднятая ко мне, зависает в воздухе, а потом резко меняет траекторию и уходит вниз. Он отступает на шаг, будто возвращает себе пространство. Будто ставит дверь между нами не из дерева, а из правил.

– Минута, – бросает он.

И всё. Никаких объяснений. Никаких «извините». Никаких взглядов на мои губы больше. Только деловая пустота, которую он натягивает на лицо, как перчатку.

Он достаёт телефон, отворачивается к окну. Свет от Москвы ложится на его профиль – жестко, будто вычерчивает линию скулы. Я остаюсь у стола, руки ещё помнят его прикосновение, хотя прикосновение длилось секунду. Ладони тянет холодом, как после металлической ручки на морозе.

Я смотрю на экран ноутбука, на курсор, который мигает, и пытаюсь заставить голову вернуться туда, где ей место: в цифры, источники, слайды. Но тело не слушается. Тело помнит чужое тепло рядом слишком отчётливо.

– Да, – говорит он в телефон тихо. – Повторите.

Пауза. Ещё.

– Нет. Завтра не успеем. – Он говорит ровно, но голос становится ниже. – Перенесли на четверг? Кто перенёс? … Понял.

Я слышу только обрывки. «Инвесторы», «презентация», «утром», «не готово». И понимаю: это и есть причина. Новый внешний удар, который не даёт ему сделать шаг туда, куда он уже наклонился.

Он поворачивается ко мне, убирает телефон в карман, и взгляд у него снова прямой, тёмный, рабочий. Как будто секунду назад не было ничего – ни воздуха между нами, ни дрожи в пальцах.

– Филатова, – говорит он. – Завтра с восьми. Переговорная. Будете делать со мной презентацию для инвесторов.

«Будете делать со мной» звучит почти как наказание. И почти как приглашение. Я не выбираю, что из этого хуже.

– Поняла, – отвечаю я. – Какие материалы нужны?

– Всё, что есть по проекту «Север». Финансы, риски, прогнозы. И ваши сегодняшние сводки по договору тоже. – Он медлит. – Сроки сжали. На подготовку – ночь и утро.

Я киваю. Ночь и утро. Отлично. Я снова в той точке, где время становится врагом. Только теперь враг общий.

– Я соберу, – говорю я. – И проверю цифры по последним платежам.

Он смотрит на меня секунду, как будто решает, можно ли доверять моему «соберу». Потом коротко кивает.

– И ещё. – Его голос становится чуть жёстче. – То, что было… минуту назад… забыли.

Во рту сухо. Я могла бы сказать «конечно», могла бы сказать «да», могла бы сказать что-нибудь правильное. Но правильное слово сейчас звучит как ложь.

Я выбираю нейтральное.

– Приняла.

Он берёт со стола папку, закрывает ноутбук. Движения точные, быстрые. Он снова строит вокруг себя крепость из задач. Я вижу, как его пальцы сжимают край папки сильнее, чем нужно.