Опасная должность

Ночь заканчивается пару часов назад. Я успеваю только вымыть голову, затянуть волосы в гладкий узел и стереть с лица признаки недосыпа тональным кремом. В зеркале выходит почти прилично. Почти – это то слово, которое здесь не принимают.

В приёмной ещё пусто. Монитор светится холодно, телефон молчит, а в воздухе висит то самое офисное утро – запах озона от техники и вчерашнего кофе, который не успели вылить. Я ставлю стакан на край стола, проверяю крышку, снова беру. Нет. Нельзя ставить. Ставить – значит отвлекаться. А отвлекаться здесь не получается даже если захочешь.

Я открываю папку на секунду. Вижу заголовок, жирный шрифт, подписи. Вижу печати. И сразу вспоминаю его голос: «На обед не рассчитывайте». Он сказал это вчера так буднично, будто сообщал прогноз погоды. А я кивнула и пошла в HR исправлять ту злосчастную букву в личном деле, потому что он приказал.

Буква оказалась не просто буквой. Она оказалась моим первым следом в архиве. И я его вычистила, как вычищают пятно с белой ткани: без удовольствия, с упорством.

Сегодня – второй день. Второй день должен быть проще. Второй день обязан быть проще.

Я беру папку и кофе и выхожу в коридор. Каблуки стучат тихо: ковёр глушит звук, но не глушит ощущение, что за мной следят стены. Свет здесь белый, дорогой, ровный. В нём невозможно спрятать дрожь, если она появится.

Я иду к кабинету Родиона Викторовича. До его двери – тридцать шагов. Я считаю их про себя, потому что счёт удерживает голову от лишних мыслей.

На десятом шаге телефон в кармане вибрирует. Я не достаю его. Я вообще не должна смотреть в телефон в коридоре. Вчера я сама себе это запретила.

На двадцатом шаге слышу голоса из переговорной: кто-то смеётся коротко, будто по расписанию. На двадцать пятом – чьи-то духи ударяют в нос сладко и густо. Я узнаю этот запах ещё до того, как вижу хозяйку: слишком уверенная ваниль с чем-то острым.

Полина Ланская появляется из-за поворота, будто её вывели сюда специально, в точку пересечения маршрутов. Она идёт навстречу, идеально выверяя скорость. Её каблуки не торопятся. Её взгляд успевает всё.

– Мариночка, – говорит она мягко, и это «Мариночка» режет, как нож по стеклу. – Доброе утро.

Я не даю лицу дрогнуть. Не отвечаю на уменьшительно-ласкательное.

– Доброе утро, Полина Борисовна.

Её улыбка расширяется на миллиметр.

– О, какие правильные интонации. Учитесь быстро. – Она переводит взгляд на стакан в моей руке. – Кофе несёте?

– Да.

– Он любит, чтобы было горячее, – произносит она так, будто знает не только температуру кофе, но и температуру его крови. – И не любит ждать.

Я держу стакан ровно. Пальцы немеют от жара. Внутри зудит желание ответить: «Спасибо, я уже слышала». Но «спасибо» – лишнее. А острое слово – опасное.

Я делаю шаг в сторону, чтобы разойтись.

– Проходите, – говорю я сухо.

Полина тоже делает шаг – ровно в тот момент, когда я двигаюсь. Мы встречаемся в узком месте коридора, где ковёр заканчивается и начинается гладкий камень. Её плечо касается моего плеча. Лёгкое, почти невинное касание. Но оно сдвигает центр тяжести ровно настолько, чтобы моя рука с кофе дёрнулась.

Крышка не выдерживает.

Горячая жидкость выплёскивается через край, как будто ждала повода. Кофе бьёт по папке в моей другой руке, растекается тёмной полосой по белой бумаге, и бумага тут же начинает впитывать, темнеет, коробится. Пятно расползается быстро, безжалостно, будто живое.

Я замираю. Не театрально. Просто тело выключает движение, чтобы не сделать хуже.

Запах ударяет в нос горечью и жжёным сахаром. Ладонь липнет к стакану. Кофе капает на пол – тёмные точки на светлом камне, как следы преступления.

– Ой, – говорит Полина, и в её голосе нет испуга. Там есть удовольствие, аккуратно спрятанное под сочувствием. – Аккуратнее. Вы так торопитесь… Наверное, к Родиону Викторовичу?

Я смотрю на папку. На лист, где ещё секунду назад были подписи. Теперь там размывается текст. Чернила расплываются, как кровь в воде.

Полина наклоняет голову.

– Неприятно, да? – Она медлит, будто смакует. – Он не любит, когда портят документы.

Я поднимаю глаза на неё.

Внутри всё поднимается, как лифт без тормозов: гнев, обида, желание ударить словом. Но я не даю этому вырваться наружу. Наружу выходит только ледяное ровное действие.

Я ставлю стакан на подоконник рядом с ближайшей колонной. Крышка дрожит, капли стекают по боку. Я вытираю пальцы салфеткой из кармана – одну, вторую, третью. Салфетки моментально темнеют. Я собираю их в комок и сжимаю так крепко, что костяшки белеют.

– Полина Борисовна, – говорю я спокойно, – коридор узкий. Вы могли подождать секунду.

Её брови слегка поднимаются.

– Вы меня обвиняете?

– Я фиксирую факт, – отвечаю я. – Сейчас отойду и приведу документы в порядок.

Она улыбается шире, уже без попытки спрятать торжество.

– Приведёте? – мягко переспрашивает она. – Быстро вы тут освоились. Давайте… удачи.

Слово «удачи» у неё всегда звучит как «прощай».

Она проходит мимо, оставляя за собой сладкий шлейф и ощущение, что меня только что толкнули в яму, а потом вежливо подали руку, чтобы полюбоваться, как я выбираюсь.

Я остаюсь одна в коридоре с мокрой папкой и пятном на полу.

Голоса в переговорной стихли. В воздухе висит странная тишина – такая, когда даже кондиционер будто боится дышать. Кто-то вдалеке проходит и замедляет шаг. Я чувствую чужие взгляды кожей, как холодную пыль на спине.

Я наклоняюсь и поднимаю папку ближе к свету. Верхний лист пострадал сильнее всего. Пятно захватило подпись, край печати, часть текста. Если это ключевой документ – я труп. Если это черновик – я отделаюсь унижением и… нет, я даже не хочу думать, чем отделаюсь.

Слова Полины крутятся в голове: «Он не любит, когда портят документы». Конечно. Кто любит.

Я делаю вдох и выдох. Медленно. Не для успокоения – для того, чтобы не потерять скорость действий.

Что можно сделать?

Найти оригинал.

Найти копию.

Срочно распечатать снова.

Если подписи живые – значит, это подлинник. Тогда копия не заменит.

Подлинник.

Я смотрю на расплывшуюся печать и понимаю: да, это подлинник. Тот самый, который должен лежать в сейфе, а не в моих руках, залитый кофе.

Я сглатываю. Сухо. Горло становится узким.

Руки начинают работать быстрее головы. Я вытаскиваю из папки остальные листы, проверяю, задело ли их. Кофе прошёл по краю, зацепил два листа частично. Остальные относительно чистые. «Относительно» – слово, которое здесь снова не принимают.

Я аккуратно отделяю испорченный лист и держу его в руке отдельно, чтобы пятно не разошлось дальше. Бумага мокрая, холодная, и почему-то именно это холодное ощущение пугает сильнее, чем горячий кофе.

За моей спиной слышится шаг.

Я не оборачиваюсь сразу – не потому что «дисциплина», а потому что любое лишнее движение может уронить бумагу на пол. Я удерживаю листы, выравниваю их, и только потом поворачиваю голову.

В коридоре стоят двое сотрудников – без имён, просто «кто-то». Они делают вид, что обсуждают что-то в телефоне, но краем глаза смотрят на пятно на полу и на мои руки. Их взгляды липнут хуже кофе.

Я не даю им зрелища. Поднимаю подбородок, делаю два шага к ближайшей стойке с салфетками, беру ещё и начинаю вытирать пол. Кофе не исчезает полностью – остаётся тёмный след, но я стираю лужу, убираю капли. Салфетки рвутся, руки пачкаются, запах горчит, но я не останавливаюсь.

Пока я тру, мозг продолжает считать варианты.

IT? Принтер? Скан? Запрос в архив? Нужна копия. Быстро.

Я сжимаю испорченный лист между двумя сухими салфетками, словно делаю компресс. Глупость. Это не рана, которую можно перевязать. Это документ.

Кабинет рядом. Мой стол – далеко. Принтер – в приёмной. До него – двадцать шагов. И ещё надо объяснить, что случилось. Объяснение – ловушка. Он не любит объяснений. Он любит результат.

Я решаю так: сначала действие, потом слова.

Я поднимаю папку, прижимаю её к боку, иду быстрым шагом к приёмной. Каблуки уже не стучат – ковёр глушит звук. Но сердце всё равно отбивает ритм где-то в горле.

В приёмной у меня под рукой принтер. Я бросаю папку на стол – мягко, но быстро. Включаю компьютер, открываю папку с документами – там должна быть электронная версия. Должна быть. В этом месте всё «должно».

Пальцы бьют по клавишам. Я открываю внутреннюю систему документооборота, ввожу номер из верхнего угла, который ещё читается. Система думает секунду, другую. Секунды вытягиваются, как резина.

Появляется карточка документа.

Есть файл.

Я почти смеюсь от облегчения – но смех остаётся внутри и сразу глохнет. Файл есть, но подписи? Электронная версия без мокрой подписи – просто бумага.

Я открываю файл. Вижу сканы подписей. Значит, документ проходил через систему. Значит, оригинал могли сканировать. Значит, можно распечатать скан и… нет. Скан не заменит оригинал. Но он может спасти хотя бы часть – чтобы показать на совещании. А оригинал… оригинал надо объяснить.

Я печатаю. Принтер начинает тянуть бумагу, жужжит, плюёт листы один за другим. Руки у меня трясутся от усталости и адреналина, но я держу их под контролем, прижимаю ладони к столу на секунду, чтобы вернуть точность.

Пока принтер печатает, я слышу шаги в коридоре. Тяжёлые, ровные. Не быстрые. Такие шаги не торопятся, потому что весь мир торопится за них.

Я поднимаю голову и встречаюсь взглядом с Полиной, которая проходит мимо приёмной через стекло. Она задерживается на секунду, смотрит на меня через прозрачную перегородку и улыбается. Небольшая, почти дружелюбная улыбка. Она даже не прячет, что ждёт моего падения.

Я отворачиваюсь. Не потому что проиграла. Потому что надо собрать листы.

Принтер заканчивает. Я хватаю свежие распечатки, выравниваю, скрепляю. На мгновение пальцы снова ощущают контроль: белая бумага, ровные края, чёткий текст. Почти как «до».

Но «до» уже не существует.

Я беру папку с распечатками и испорченный лист – отдельно, в файле, чтобы не размазать ещё больше. И снова выхожу в коридор. Теперь я иду не к кабинету, а туда, где случилось. Как на место происшествия. Мне нужно понять: видел ли кто-то? Слышал ли? Остались ли следы?

Пятно на полу я почти стерла, но тёмный след остался. Его видно, если знать, куда смотреть. А в этой компании все знают, куда смотреть.

Я присаживаюсь на корточки – быстро, аккуратно, чтобы юбка не задралась, чтобы каблуки не скользнули. Дотираю остаток влажной салфеткой, потом сухой. Пол не становится идеальным. Он просто перестаёт кричать.

И в этот момент слышу звук, который меняет всё.

Дверь кабинета Родиона Викторовича открывается.

Не хлопает. Не распахивается. Просто открывается, и коридор словно вытягивается в струну.

Я поднимаюсь. Медленно. Испорченный лист в файле становится тяжелее любого груза. Папка с распечатками будто лёгкая, но это обман: лёгкое здесь не спасает.

Он выходит.

Не спешит. Не смотрит на пол сначала. Он смотрит на меня.

И я понимаю, что сейчас важнее всего – не метаться, не суетиться, не оправдываться. Я держу корпус ровно. Пальцы сжимают папку с распечатками так, что пластик скрипит.

Его взгляд опускается ниже.

Сначала – на мои руки. Потом – на файл с испорченным листом. Потом – на пол, где ещё недавно была лужа кофе. Потом снова – на меня.

Он не говорит ни слова.

Ни «что это». Ни «как вы умудрились». Ни «вы вообще понимаете». Он просто смотрит.

И эта тишина – вязкая, холодная, ровная – оказывается хуже любого крика.

Глава 4

Марина

Он смотрит так, будто в коридоре не я, не бумага, не кофе – только нарушение порядка.

Папка с распечатками режет ладонь ребром, файл с испорченным листом липнет к пальцам через пластик. Я держу всё это на весу, как поднос, и понимаю: стоит уронить – и меня уронят вместе с ним.

Родион Викторович делает шаг вперёд. Не резко. Точно. Взгляд цепляется за тёмный след на полу, за влажный угол файла, за мой рукав, где осталась коричневая точка. Он не наклоняется, не проверяет. Он уже видит всё, что ему надо.

– Это недопустимо, Филатова, – говорит он тихо.

Тихо – хуже, чем громко. Тихо не оставляет воздуха, чтобы оправдаться шумом.

Я открываю рот, чтобы произнести что-то формальное: «Приняла», «Исправлю», «Уже…» – и закрываю. Любое слово сейчас звучит, как просьба. А он не любит просьбы. Он любит результат.

– На совещание, – бросает он, и это не уточнение, а маршрут.

Он проходит мимо меня так близко, что я ловлю запах его парфюма – холодный, сухой, с горечью. И всё. Он уже в коридоре, уже идёт, не оглядываясь. Каблуки мои остаются на месте, как будто меня прибили к полу.

По стеклу переговорной отражается его силуэт: прямой, ровный, без лишних движений. Рядом мелькают другие – сотрудники, папки, планшеты. Они текут вокруг него, как вода вокруг камня.

Я остаюсь одна. И вот тут меня накрывает.

Не словами – телом.

В горле становится узко, как будто там застряла крышка от стакана. Пальцы немеют, и я едва не роняю файл. В груди горячо. Щёки тоже горячие, хотя в коридоре прохладно. Я делаю вдох – и воздух царапает изнутри.

Полина стоит чуть дальше, у поворота, и наблюдает. Она не подходит. Она просто наслаждается тем, как я стою на месте.

Я не даю ей этого удовольствия.

Поворачиваюсь и иду в сторону туалетов быстрым шагом. Не бегу – бег выглядит слабостью. Иду так, будто у меня запланировано именно это: отойти на минуту, привести себя в порядок, вернуться.

Каблуки цепляются за ковёр, я почти спотыкаюсь, и это меня злит – нет, это слово мне нельзя даже мысленно, я отбрасываю его и заменяю на другое, более точное: меня взводит.

У двери дамской комнаты я хватаюсь за ручку и чувствую – ладонь липкая. Кофе. Всего одна лужица на пальцах, но она будто ставит метку: «провал».

Я вхожу, закрываю дверь, и тишина, наконец, перестаёт быть публичной.

В зеркале напротив раковины – чужое лицо. Мой тон держится, спина держится, а глаза выдают. Внутри всё рвётся наружу, и оно выходит – мгновенно, горячо. По щекам идут слёзы, без разрешения, без паузы. Я вытираю их тыльной стороной ладони, сразу. Грубо. Как стирают грязь.

– Нет, – говорю я вслух, и голос сипит. – Не здесь.

Я опираюсь о край раковины. Холодная керамика бьёт в ладони. Кран щёлкает, вода льётся ледяная, будто её держали в холодильнике. Я подставляю руки, умываюсь. Вода стекает по запястьям, капает на манжеты. Плевать. Манжеты – не главное.

Я вытираю лицо бумажным полотенцем. Одним. Вторым. Третьим. Кожа горит, будто я тру наждаком.

Дыши. Ровно. Медленно. Считать вдохи, как шаги до кабинета.

В зеркале остаётся красное пятно на щеке – там, где слёзы смешались с тональным кремом. Я стираю его пальцем, но размазываю хуже. Беру ещё полотенце, прижимаю. Не помогает. Полоса остаётся, бледная, но видимая.

Я смотрю на себя и слышу внутри тот старый голос из прошлого: «Ты же понимаешь, что ты никто?» Он шепчет так же тихо, как Родион Викторович секунду назад.

Я сжимаю край раковины сильнее.

– Никто не вылетает отсюда из за стакана кофе, – произношу я вслух. – Никто, кто умеет работать.

Я делаю то, что умею: превращаю позор в задачу.

Сначала – последствия. Потом – эмоции. Эмоции оставлю на ночь, если выживу.

Я выхожу из туалета так, будто там не было никакой воды, никаких слёз, никакого зеркала. Каблуки стучат ровнее. Плечи прямые. Внутри – жар, но я удерживаю его глубже, за рёбрами.

В приёмной я хватаю файл с распечатками и свой второй экземпляр заметок, с которыми вчера работала. Открываю систему документооборота снова. Теперь мне нужен не «показать на совещании». Мне нужен план, как спасти оригинал или хотя бы закрыть дыру так, чтобы на совете никто не понял масштаб.

Я открываю карточку документа, смотрю маршруты согласования, вложения, даты. Внутренние номера, вложенные файлы, сканы с подписями. Значит, документ уже проходил через внутренний контур. Значит, где-то есть комплект в архиве.

Я набираю внутренний номер юридического отдела – без имени, просто линия.

– Юридический отдел, – отвечает женский голос.

– Филатова, приёмная генерального. Срочно: по договору №… нужен дубликат комплекта на совещание. В системе есть скан подписанного экземпляра. Где хранится бумажный комплект?

Пауза. Клавиатура на том конце. Женщина отвечает осторожно:

– Бумажный комплект у нас в сейфе. Под роспись.

– Я поднимусь сейчас, – говорю я. – Нужна выдача на полчаса. Верну.

– Нам нужна заявка.

– Оформлю. Сейчас. По почте, – отвечаю я и не даю себе застрять в переписке. – С кем согласовать?

– С начальником отдела.

«Начальник отдела» – без имени. Значит, имя не нужно.

– Соедините, пожалуйста, – произношу я и тут же ловлю себя: «пожалуйста» – лишнее. Я поправляюсь быстро: – Соедините.

Она соединяет.

Мужской голос говорит коротко:

– Слушаю.

Я говорю так же коротко, как Родион Викторович вчера:

– Мне нужен комплект договора №… на двадцать минут. Оригинал в коридоре пострадал. На совещании нужен документ с подписями. Возьму под роспись, верну.

Он молчит секунду – ровно столько, чтобы я успела представить, как сейчас он начинает задавать вопросы «как» и «почему». Но он спрашивает другое:

– Кто несёт ответственность?

– Я, – отвечаю я сразу.

– Поднимайтесь. Роспись. И чтобы вернули без задержек.

– Приняла.

Я бросаю взгляд на часы. До начала совещания – несколько минут. Родион Викторович уже там, в переговорной, и, вероятнее всего, без документа. Полина, вероятнее всего, рядом. И это значит: каждый следующий шаг должен быть быстрым и без ошибок.

Я закрываю систему, хватаю пропуск, беру папку и бегу – нет, я иду быстрым шагом к лифтам. Бежать нельзя. Бег создаёт шум. Мне нужен контроль.

Лифт едет мучительно долго. В зеркале кабины я вижу ту самую красную полосу на щеке. Она никуда не делась. Я прикрываю её волосами чуть сильнее, но прядь выбивается и тут же прилипает к коже. Отдираю, снова прячу. Бесполезно.

На нужном этаже я забираю комплект у юристов: папка, скрепки, синяя печать на листах, подписи ровные, чернила чёткие. Мужчина подсовывает журнал. Я ставлю подпись, дату, время. Почерк ровный. Как на экзамене.

Возвращаюсь в лифт, держу комплект так, будто в руках у меня не бумага, а кислород.

На пятьдесят пятом я выхожу и сразу слышу через стекло переговорной гул голосов. Совещание началось.

Я останавливаюсь у двери переговорной на секунду. Лишняя секунда – риск. Но ворваться – тоже риск. Я выбираю третий вариант: не шуметь, а встроиться.

У двери стоит сотрудник службы протокола – без имени, в строгом костюме, с планшетом.

– Я для Родиона Викторовича, – говорю я тихо. – Документ. Срочно.

Он смотрит на папку, на мою бейдж ленточку и отступает, приоткрывает дверь ровно настолько, чтобы я смогла просунуть руку, не привлекая внимания.

Я заглядываю внутрь.

Родион Викторович сидит во главе стола. Лицо – как маска. Глаза холодные. Он говорит что-то кому-то слева, не повышая голоса, и весь стол слушает. Полина сидит ближе, чуть повернувшись к нему. У неё выражение внимательной преданности.

Я делаю шаг внутрь на мягких носках – каблуки остаются за порогом ковра. Подхожу по краю стола, как тень. Кладу папку рядом с Родион Викторовичем на свободное место, чтобы она не стукнула. Бумага шуршит тихо.

Он не поворачивает голову сразу. Только пальцы, лежащие на столе, чуть меняют положение. Он касается папки – коротко, как проверяет наличие. И продолжает говорить, не сбиваясь.

Я выхожу так же тихо, закрываю дверь.

В коридоре у меня в коленях появляется дрожь – не видимая, внутренняя. Адреналин отступает, оставляя пустоту. Я опираюсь ладонью о стену на секунду, чтобы не качнуло.

Потом выпрямляюсь и возвращаюсь в приёмную.

Теперь остаётся главное: восстановить то, что испортила. Испорченный оригинал я не могу «починить». Но я могу закрыть дыру так, чтобы это выглядело как технический сбой, а не моя небрежность. Я оформляю служебную записку на замену экземпляра, фиксирую, что документ в системе есть, что комплект выдан юротделом на совещание, что оригинал будет передан в архив после замены.

Я печатаю так быстро, что пальцы начинают болеть. Экран мерцает. В воздухе снова пахнет озоном – техника греется.

Телефон пару раз звонит. Я отвечаю коротко, без лишнего: соединяю, записываю, отправляю. Каждый звонок – как камешек в карман, который тянет вниз. Но я не даю себе утонуть.

К концу совещания я уже не думаю о Полине. Не думаю о его взгляде. Я думаю о строках, датах, подписи в журнале, о том, чтобы закрыть след.

И всё же красное пятно на щеке остаётся. Я вспоминаю о нём, когда ловлю свой профиль в тёмном стекле монитора. Полоса выглядит, как след от чужой ладони.

Я вытираю лицо влажной салфеткой из ящика стола. Мелкая косметическая война. Пятно светлеет, но не исчезает.

Ладно. Пусть.

Пусть будет как напоминание: сегодня я не имею права на слабость. Имею право только на действие.

Родион

Тишина после её шагов в коридоре не приносит облегчения. Она цепляется за виски, как металлический обруч.

«Недопустимо, Филатова».

Слова выходят сами, ровно, без эмоций. Так проще. Так безопаснее. Эмоции здесь ни к чему, эмоции – лишняя переменная. Лишняя переменная ломает систему.

Я иду в переговорную, и каждый шаг подбрасывает в голове картинку: мокрый лист в её руках, тёмное пятно на бумаге, её лицо – слишком бледное, слишком напряжённое. Она стоит, как на суде. И да, это суд. Любая ошибка в моём контуре – это риск. Любая ошибка – это хаос.

Я сажусь за стол, открываю папку с повесткой, запускаю обсуждение. Голос держится ровно. Люди отвечают. Цифры звучат. Графики мелькают на экране.

А у меня перед глазами всё равно её руки.

Я ловлю себя на этом и сжимаю челюсть. Перевожу внимание на докладчика.

– Сроки, – говорю я. – Конкретно.

Он начинает объяснять, почему сроки «двигаются». Я слышу слово «двигаются» и ощущаю, как внутри поднимается холод. Сроки не двигаются. Сроки либо соблюдают, либо срывают.

– Мне не нужны описания, – отрезаю я. – Мне нужен план.

Кто-то рядом кашляет. Полина делает пометку в блокноте. Она смотрит на меня боковым взглядом – будто ловит настроение, чтобы подстроиться.

Я продолжаю.

– Если проект не успевает, я хочу видеть ответственного и дату, – говорю я. – Сегодня.

Они кивают. Они записывают. Они боятся, но это нормальная реакция. Страх дисциплинирует. Без дисциплины всё расползается.

И всё равно картинка с коридором не уходит.

Я раздражаюсь на себя за эту слабость. Какая разница, что у неё в глазах? Это секретарь. Новый. Два дня.

Но где-то внутри цепляется другое: она не оправдывалась. Она не пыталась давить жалостью. Она стояла и молчала, потому что понимала: слово не поможет.

Это достойно. И опасно. Достойных сложнее выбрасывать.

Я отбрасываю мысль и переключаюсь на следующий пункт повестки.

– Финансы, – говорю я.

В этот момент телефон вибрирует в кармане. Вибрация короткая, настойчивая. Личная линия. Я уже знаю, кто.

Я не люблю, когда личное влезает в переговорную. Но с личным не спорят – оно либо ломает тебя, либо ты ломает его.

– Минуту, – говорю я и выхожу из переговорной в коридор.

Там тихо, пахнет озоном и стеклом. Я достаю телефон.

– Да.

– Родион Викторович, – голос няни звучит напряжённо. – Алиса проснулась с температурой. Она горячая. Я дала жаропонижающее, но…

В горле становится сухо. Мир в секунду сужается до одного слова: температура.

– Сколько? – спрашиваю я.

– Тридцать девять и два.

Я закрываю глаза на долю секунды, но даже эта доля секунды выглядит слабостью, и я открываю снова.

– Врача вызвали?

– Сейчас звоню.

– Никуда не выходите. Компресс. Вода. Следите за дыханием, – говорю я так быстро, будто диктую инструкцию на пожаре. – Я освобожусь и перезвоню.

– Хорошо.

Я убираю телефон и стою в коридоре секунду. Воздух не проходит нормально. В груди тяжело, как от камня.

Алиса.

Шесть лет. Маленькое тело, которое не умеет терпеть боль. Глаза, которые смотрят на меня так, будто я могу всё исправить. Я не имею права снова не успеть.

Я возвращаюсь в переговорную.

Люди поднимают головы. Полина тоже. Она улыбается сочувственно – ровно тем уровнем, который уместен публично.

– Продолжаем, – говорю я.

Голос выходит чуть ниже, чем обычно. Я слышу это и делаю его ровнее.

Докладчик снова начинает объяснять «почему». Я слушаю ровно пять секунд.

– Стоп, – говорю я. – Вы сейчас рассказываете мне историю. Мне нужна таблица действий.