Цена невинности

Я откинула одеяло и села на край кровати, сделала три глубоких вдоха — ритуал, которому научил меня профессор Коркмаз, — и почувствовала, как последние остатки тревоги растворяются и исчезают. Сегодня был день операции. Самой важной операции в моей жизни — не по сложности, нет, с технической точки зрения я делала такие раньше. Но по эмоциональному весу, по символическому значению эта операция превосходила всё, что мне доводилось делать.

Я встала и направилась в ванную. Душ, волосы, собранные в тугой пучок, лёгкий макияж. Затем я подошла к шкафу и достала платье — тёмно-синее, почти чёрное, из мягкой, струящейся ткани. То самое платье, которое обожал мой сын. «Мама, ты в нём выглядишь как королева», — говорил он каждый раз, когда я его надевала. На лацкан я приколола серебряную брошь в виде сердца — подарок Эфе на прошлый день рождения. «Ты чинишь сердца, а это будет твоё. Оно всегда будет с тобой». Я коснулась броши кончиками пальцев и на мгновение прикрыла глаза, представляя лицо сына.

— Я справлюсь, мой хороший, — прошептала я. — Обещаю тебе.

Я спустилась в ресторан рядом с гостиницей — уютное семейное заведение, которое работало с шести утра. Заказала яичницу из двух яиц с помидорами, шпинатом и болгарским перцем, щедро приправленную острыми специями, цельнозерновой тост, свежевыжатый апельсиновый сок и большую чашку чёрного кофе без сахара. Ела не торопясь, тщательно пережёвывая, запивая каждый кусок глотком сока. Хирургу нужна энергия. Хирургу нужна ясность ума. И хирургу нужен хороший завтрак перед десятью часами непрерывной работы.

В половине восьмого я уже входила в двери больницы. Охранник на проходной, узнавший меня, молча кивнул. Я поднялась на третий этаж, прошла в ординаторскую, переоделась в свой хирургический костюм — тёмно-синий, идеально подогнанный по фигуре, привезённый из Анкары, — и направилась в операционную номер три.

Операционная встретила меня ярким, холодным светом хирургических ламп, запахом хлоргексидина и спирта, и той особой, почти сакральной тишиной, которая всегда царит здесь перед началом сложной операции. Аппарат искусственного кровообращения стоял наготове — огромный, сложный механизм, который через час с небольшим возьмёт на себя функцию сердца и лёгких моего пациента. Мониторы мерцали синими и зелёными огоньками, вычерчивая пока ещё ровные линии. На инструментальном столике были разложены скальпели, зажимы, пинцеты, иглодержатели, ножницы Поттса, зажимы Дебейки — целый арсенал, который через несколько минут окажется в моих руках.

Дениз уже был здесь. Он проверял канюли для подключения к АИКу, сосредоточенно сверяя их размеры с данными ЭХО-КГ пациента, которые были выведены на отдельный монитор. Рядом с ним стояли Сезер и Аслан — молодые ординаторы, которые вчера сидели в ординаторской с круглыми от волнения глазами, а теперь, облачённые в стерильные халаты и перчатки, готовились ассистировать при операции, которую они запомнят на всю жизнь. Оба старались держаться уверенно, но я видела, как подрагивают пальцы Сезера, поправляющего инструменты на столике, и как Аслан слишком часто сглатывает.

— Сезер, Аслан, — произнесла я, и оба мгновенно повернули головы в мою сторону, — сегодня вы ассистируете при операции Бенталла де Боно. Это одна из самых сложных операций в кардиохирургии. От вас требуется максимальная концентрация. Никакой самодеятельности. Чётко выполняете мои команды. Если что-то непонятно — спрашиваете. Если устали или чувствуете головокружение — говорите сразу. Я не потерплю геройства в своей операционной. Всё ясно?

— Да, Мелиса Ханым, — произнесли они почти хором, и я отметила про себя, что страх в их глазах сменился чем-то похожим на решимость.

В углу операционной, на специальном стуле для наблюдателей, уже сидел Джемиль-бей. Он был в полном хирургическом облачении — халат, маска, шапочка, — словно тоже готовился встать к столу. Но я знала: он не будет вмешиваться. Он пришёл смотреть. Пришёл вспомнить то, что когда-то умел делать сам. Пришёл поддержать меня своим молчаливым присутствием. Он поймал мой взгляд и едва заметно кивнул — коротко, уважительно, почти ободряюще. Я ответила ему таким же кивком.

Я подошла к раковине и начала мыть руки. Этот ритуал я повторяла тысячи раз, но сегодня он казался особенным, почти торжественным. Горячая вода, мыло с хлоргексидином, стерильная щётка. Я тёрла каждый палец, каждую складку, каждый ноготь, считая про себя до тридцати, как учили на первой же лекции по асептике. От кончиков пальцев до локтей — ни одного пропущенного миллиметра. Когда руки стали хирургически чистыми, я подняла их вверх, удерживая на уровне груди, чтобы вода не стекла с локтей обратно на кисти. Операционная сестра — немолодая, опытная женщина по имени Сема, с которой я познакомилась вчера, — подошла ко мне со стерильным халатом. Я просунула руки в рукава, она завязала тесёмки на спине, а затем подала мне стерильные перчатки. Я натянула их на пальцы медленно, тщательно, проверяя каждый миллиметр на предмет проколов. Затем поправила маску на лице, кивнула анестезиологу и подошла к операционному столу.

Мой дед лежал передо мной. Ильяс Кылынч. Человек, который когда-то сажал меня на колени и читал мне притчи. Человек, который через час с небольшим будет полностью зависеть от твёрдости моей руки.

Он был без сознания — анестезиолог, пожилой мужчина с цепким взглядом по имени Рыза-бей, уже ввёл его в глубокий, медикаментозный сон. Эндотрахеальная трубка была вставлена в дыхательные пути, аппарат ИВЛ мерно нагнетал воздух в лёгкие, заставляя грудную клетку ритмично подниматься и опускаться. Центральный венозный катетер был введён в подключичную вену, от него тянулись прозрачные трубки к инфузоматам, которые с тихим жужжанием вводили в кровь пациента анестетики, миорелаксанты и антибиотики. На груди были закреплены электроды кардиомонитора, и на экране пульсировала знакомая кривая — синусовый ритм, ослабленный, с редкими экстрасистолами, но пока ещё стабильный. Фракция выброса, которую я видела на отдельном мониторе ЭХО-КГ, держалась на отметке тридцать четыре процента — критически низко.

Его лицо было спокойным, почти умиротворённым — ни следа той ярости, что горела в его глазах вчера, когда он узнал меня. Грудная клетка, обработанная антисептиком и обложенная стерильными простынями, была готова к разрезу. Я обвела взглядом операционную. Дениз стоял напротив меня, готовый ассистировать. Сезер и Аслан — справа и слева. Сема — у инструментального столика. Рыза-бей — у головы пациента, не сводя глаз с мониторов, отслеживающих жизненные показатели. Джемиль — в углу, неподвижный, как статуя.

Я сделала глубокий вдох. Выдох. И протянула руку.

— Скальпель.

Сема вложила скальпель в мою раскрытую ладонь. Я почувствовала знакомую, чуть шершавую рукоятку, привычную тяжесть инструмента — того самого, который держала в руках сотни раз до этого. Рука не дрожала. Ни капли. Я склонилась над пациентом, выбрала точку на грудине — ровно по срединной линии, от яремной вырезки до мечевидного отростка, — и сделала первый, точный, выверенный до миллиметра разрез.

Кожа разошлась, обнажая подкожно-жировую клетчатку — желтоватую, пронизанную мелкими кровеносными сосудами. Кровь выступила маленькими, тёмно-рубиновыми капельками. Дениз тут же промокнул их стерильной салфеткой, открывая мне обзор.

— Коагулятор.

Я взяла электрокоагулятор и начала медленно, методично продвигаться вглубь, прижигая мелкие сосуды на своём пути. Характерный запах прижжённой плоти наполнил воздух операционной — запах, к которому я давно привыкла, который стал неотъемлемой частью моей работы. Электрокоагулятор издавал короткое шипение каждый раз, когда касался кровоточащего сосуда, оставляя после себя крошечный, аккуратный струп. Слой за слоем, сантиметр за сантиметром, я продвигалась вглубь — подкожная клетчатка, фасция, мышцы. Кровотечение было минимальным — я работала аккуратно, стараясь не повредить ни одного крупного сосуда.

— Ретрактор.

Сезер подал мне ранорасширитель, и я установила его, разводя края разреза в стороны и открывая доступ к грудине. Передо мной лежала кость — широкая, крепкая, белая, — за которой скрывались главные цели сегодняшней операции: аорта, аортальный клапан и сердце.

— Пила.

Операционная сестра подала мне стернотом — электрическую пилу для распиливания грудины. Я включила её, и высокий, пронзительный вой инструмента заполнил операционную. Приставив лезвие к верхнему краю грудины, я начала медленно, аккуратно вести пилу вниз, вдоль срединной линии, чувствуя, как вибрирует инструмент в моих руках, как сопротивление кости сменяется лёгкостью прохождения через губчатое вещество. Характерный треск распиливаемой кости, запах костной пыли, металлический привкус во рту — всё это было до боли знакомо, и ничто из этого не могло выбить меня из состояния сосредоточенного спокойствия. Через минуту грудина была разделена ровно, аккуратно, без осколков.

— Ретрактор для грудины.

Аслан подал мне расширитель. Я установила его между двумя половинками распиленной грудины и начала медленно, осторожно разводить их в стороны, открывая доступ к средостению. Края раны натянулись, и под ними показалась тонкая, полупрозрачная плёнка перикарда — сердечной сумки.

Переднее средостение было заполнено рыхлой жировой тканью, сквозь которую смутно угадывались очертания сердца. Я работала быстро, но без спешки — каждое движение было выверенным, отработанным, доведённым до автоматизма. Дениз, Сезер и Аслан слаженно ассистировали: один промокал кровь, другой подавал инструменты, третий удерживал ретрактор в нужном положении. Мы работали как единый, отлаженный механизм, и это чувство слаженности, командной работы, было одним из самых ценных в моей профессии.

— Ножницы.

Я взяла ножницы для рассечения перикарда и сделала аккуратный продольный разрез. Под тонкой оболочкой показалось сердце. Огромное, раздутое, с расширенным левым желудочком — оно билось прямо у меня перед глазами, ритмично сокращаясь и расслабляясь, словно живое существо, попавшее в ловушку. Туда-сюда, туда-сюда. Я видела, как вздувается восходящий отдел аорты — аневризма была видна невооружённым глазом, огромная, угрожающая, пульсирующая в такт сердечным сокращениям. Стенка сосуда была истончена до предела, почти прозрачна, и сквозь неё просвечивала тёмная кровь. Каждое сокращение сердца могло стать последним — стенка могла не выдержать, расслоиться, и тогда пациента было бы уже не спасти.

— Красивое сердце, — тихо произнесла я, и это был не комплимент. Это была констатация факта — сердце, даже больное, даже измученное болезнью, всегда остаётся красивым в своей сложности и совершенстве.

— Давление? — спросила я, не отрывая взгляда от операционного поля.

— Сто пятнадцать на семьдесят. Стабильно, — ответил Рыза-бей.

— Сатурация?

— Девяносто восемь процентов.

— Отлично. Приступаем к канюляции. Дениз, готовь АИК.

Аппарат искусственного кровообращения — сложнейший механизм, который на время операции заменит сердце и лёгкие пациента, — уже был проверен и готов к работе. Перфузиолог, молодой человек по имени Эмре, стоял у аппарата, положив руки на панель управления. Дениз подал мне канюли — тонкие, гибкие трубки, которые нужно ввести в крупные сосуды, чтобы подключить пациента к АИКу.

— Кисетный шов на аорту. Prolene 3-0.

Я наложила кисетный шов на стенку восходящего отдела аорты — чуть выше аневризмы, там, где стенка сосуда была ещё относительно прочной. Затем сделала небольшой надрез скальпелем внутри кисетного шва и ввела артериальную канюлю, соединив её с магистралью АИКа. Затянула кисетный шов, фиксируя канюлю. Теперь, когда аппарат будет включён, насыщенная кислородом кровь будет поступать в организм пациента через эту трубку.

— Кисетный шов на правое предсердие.

Следующая канюля — венозная. Я наложила кисетный шов на ушко правого предсердия, сделала надрез и ввела канюлю. По ней кровь будет оттекать от пациента к АИКу, чтобы пройти через оксигенатор и насос.

— Кардиоплегическая канюля.

Я ввела ещё одну тонкую трубку в корень аорты — через неё будет подаваться кардиоплегический раствор при остановке сердца. Закончив канюляцию, я проверила все соединения, все швы, все фиксации.

— Всё готово. Начинаем искусственное кровообращение.

Эмре запустил АИК. Аппарат загудел, оживая, и кровь пациента, до этого циркулировавшая только в его собственном теле, устремилась по прозрачным трубкам в оксигенатор. Я следила за показателями на мониторе. Давление стабильно. Сатурация — сто процентов. АИК работал безупречно. Теперь сердце и лёгкие пациента были отключены от кровообращения. Их функции взял на себя аппарат. Можно было приступать к основному этапу операции.

— Кардиоплегия.

Я ввела холодный, богатый калием кардиоплегический раствор прямо в коронарные артерии через установленную канюлю. Раствор, охлаждённый до четырёх градусов, хлынул в коронарное русло, заполняя сосуды и достигая сердечной мышцы. Я видела, как сердце, ещё мгновение назад энергично сокращавшееся, начало замедляться. Сокращения становились всё реже, всё слабее, всё менее координированными — и наконец остановились совсем. Электрическая активность на мониторе сменилась прямой линией. Сердце замерло в диастоле — полностью расслабленное, неподвижное, холодное. Идеальные условия для работы.

— Сердце остановлено. Начинаю иссечение аневризмы.

Я взяла скальпель и сделала разрез стенки аорты чуть выше аневризматического расширения. Кровь — та, что оставалась в аорте на момент остановки сердца, — выплеснулась наружу и была немедленно отсосана в аспиратор. Разрез за разрезом, я аккуратно отделяла раздутую, истончённую стенку аорты от здоровой ткани вокруг. Аневризма была огромной — не меньше шести сантиметров в диаметре, — и её стенка напоминала старую, изношенную ткань, готовую разорваться от малейшего прикосновения. Я работала предельно осторожно, буквально ювелирно, боясь повредить тонкую, как папиросная бумага, стенку сосуда. Одно неверное движение — и она лопнет, и тогда кровь хлынет в средостение так, что мы не успеем её остановить.

— Ножницы Поттса.

Я взяла изогнутые ножницы и начала аккуратно иссекать поражённый участок аорты, отделяя его от аортального кольца внизу и от здоровой части аорты вверху. Каждый миллиметр, каждый срез, каждое движение было выверено. Дениз, Сезар и Аслан, затаив дыхание, следили за моими руками — они знали, что это самый опасный этап операции. Одно неловкое движение — и аневризма может разорваться прямо в руках. Это была бы катастрофа.

Но мои руки не дрожали. Они двигались плавно, уверенно, почти автономно, словно у них была собственная память, не зависящая от моего сознания. Я отсекла аневризматический мешок и отложила его в лоток, который тут же подставила Сема. Теперь передо мной было аортальное кольцо — основание аортального клапана, которое тоже требовало замены.

— Аортальный клапан.

Я склонилась ниже, всматриваясь в створки аортального клапана. Они были кальцинированы — покрыты твёрдыми, жёлтоватыми отложениями кальция, которые делали их жёсткими и неподвижными. Именно это и было причиной его критической недостаточности: створки не могли полностью смыкаться, пропуская кровь обратно в левый желудочек с каждым сокращением. Я аккуратно, лепесток за лепестком, иссекла все три створки, убирая кальцификаты и очищая аортальное кольцо. Теперь на их место нужно было установить протез.

— Измерьте диаметр кольца.

Дениз подал мне калибратор, и я измерила диаметр аортального кольца. Двадцать три миллиметра. Я выбрала соответствующий механический протез — диск из пиролитического углерода, заключённый в титановый корпус, — и начала имплантацию. Нить Prolene 2-0, иглодержатель, и я принялась накладывать швы по окружности аортального кольца. Шов за швом, стежок за стежком — пятнадцать отдельных швов, и каждый из них должен был быть безупречным. Я затягивала их с определённым, точно рассчитанным усилием — достаточно туго, чтобы протез держался надёжно, но не настолько, чтобы прорезать ткани. Когда последний шов был затянут, я проверила, как створки протеза открываются и закрываются. Движение было плавным, свободным, без заеданий. Отлично.

Джемиль-бей, сидевший в углу, едва слышно выдохнул и пробормотал что-то одобрительное. Я не расслышала слов, но мне было достаточно тона.

— Теперь протез аорты.

Следующим этапом нужно было установить сосудистый протез, который заменит иссечённый участок аорты. Учитывая, что аортальный клапан и восходящая аорта заменяются единым комплексом, я использовала готовый клапаносодержащий кондуит — дакроновую трубку с уже вшитым в неё механическим клапаном. Это значительно упрощало процедуру и уменьшало время искусственного кровообращения. Я примерила кондуит, подогнала его по длине, и начала вшивать его в аортальное кольцо и в дистальный конец аорты. Нить Prolene 4-0 — тонкая, прочная, почти невидимая, — и бесконечная серия стежков. Непрерывный обвивной шов, каждый стежок — на одинаковом расстоянии от предыдущего, с одинаковым натяжением. Это была ювелирная работа, которая требовала от меня максимальной концентрации. В операционной стояла абсолютная тишина, если не считать ритмичного писка мониторов и жужжания АИКа.

Час проходил за часом. Я не чувствовала усталости — только сосредоточенность, только работу, только движение своих рук, которые словно жили отдельной жизнью. Но я знала: усталость придёт позже, когда операция закончится и уровень адреналина упадёт. А пока — пока нужно было продолжать.

— Проверяем герметичность анастомозов.

Я попросила Эмре временно снизить подачу кардиоплегии и повысить давление в аорте. Кровь устремилась в протез, и я внимательно осмотрела все швы. Ни одного просачивания. Ни одной капли. Герметичность полная.

— Отлично. Теперь — аортокоронарное шунтирование.

На коронарографии, которую я изучила вчера, был выявлен стеноз передней межжелудочковой артерии — примерно шестьдесят процентов. Я решила, что шунтирование необходимо, чтобы обеспечить адекватное кровоснабжение сердечной мышцы в послеоперационном периоде. Дениз подал мне большой подкожный нерв — отрезок вены, который мы заранее подготовили в качестве шунта, — и я начала вшивать его одним концом в коронарную артерию ниже места стеноза, а другим — в восходящую аорту. Ещё два анастомоза, ещё десятки стежков, ещё полчаса работы. Но теперь всё было готово.

Я выпрямилась и обвела взглядом операционное поле. Протез аорты стоял ровно. Клапан работал исправно. Шунт был на месте. Можно было запускать сердце.

— Снимаем зажим с аорты. Прекращаем кардиоплегию. Согреваем пациента.

Эмре начал повышать температуру крови в оксигенаторе. Холодная, почти ледяная кровь, циркулировавшая в пациенте, начала постепенно теплеть. Я видела, как сердце, неподвижно лежавшее в грудной клетке, начинает реагировать на тепло. Сначала — едва заметное подрагивание. Потом — слабое, неуверенное сокращение. Потом — ещё одно, более сильное.

— Дефибриллятор наготове.

Иногда сердце не запускается самостоятельно после остановки, и тогда требуется разряд дефибриллятора. Я взяла в руки электроды, готовая в любой момент применить их. Но сердце моего пациента, видимо, решило, что с него хватит на сегодня испытаний.

Оно дрогнуло. Ещё раз. И вдруг — сократилось. Сильно, уверенно, координированно. На мониторе вспыхнула знакомая кривая — синусовый ритм, ровный, чёткий, прекрасный. Сердце билось. Билось самостоятельно, без помощи аппарата. Билось с новым клапаном в новой аорте, с новым шунтом, качая кровь по сосудам, как ни в чём не бывало.

— Мы сделали это, — тихо сказал Дениз, и в его голосе было столько облегчения, что я невольно улыбнулась под маской.

— Рано радоваться. Проверяем все анастомозы. Электрическая активность — есть. Механическая активность — есть. Гемодинамика стабильная?

— Давление сто на семьдесят. Сатурация — девяносто девять процентов, — ответил Рыза-бей, и я услышала в его голосе ту же радость, что и у Дениза.

— Отлично. Отключаем АИК.

Эмре начал постепенно снижать обороты насоса, уменьшая поток крови через аппарат. Сердце пациента, которому теперь предстояло работать самостоятельно, реагировало на это небольшим учащением ритма — адаптировалось. Когда АИК был полностью отключён, а канюли удалены, я ещё раз проверила все показатели.

Давление — сто пятнадцать на семьдесят пять. Ритм — синусовый, восемьдесят два удара в минуту. Сатурация — девяносто девять процентов. Фракция выброса по данным транспищеводной ЭХО-КГ — сорок пять процентов и, кажется, будет расти. Новый протез работал безупречно.

— Дренажи.

Я установила в грудную полость две дренажные трубки, которые будут отводить остатки крови и жидкости в послеоперационном периоде. Затем — грудинные швы. Толстая, прочная стальная проволока, которой я стянула края распиленной грудины. Запах костной пыли, короткий скрежет металла — и грудина была зафиксирована. Теперь — мышечные швы. Кожные швы. Последний узел. Последний срез нити.

Я выпрямилась и отступила от стола.

— Операция завершена. Время?

— Девять часов тридцать четыре минуты, — ответил Дениз, глядя на часы на стене.

Девять с половиной часов. Девять с половиной часов непрерывной работы, непрерывной концентрации, непрерывной борьбы за жизнь. Но мы сделали это. Я сделала это. Я провела операцию на сердце человека, который когда-то вычеркнул меня из своей жизни. И операция прошла успешно.

Я стянула перчатки с рук и бросила их в специальный контейнер. Затем стянула маску с лица и впервые за девять с половиной часов вдохнула воздух операционной полной грудью — прохладный, пахнущий антисептиками и кровью, но такой долгожданный.

— Сезер, Аслан, переводите пациента в реанимацию. Дениз, спасибо за работу. Рыза-бей, Сема, — я обвела взглядом операционную бригаду, — всем спасибо. Вы блестяще сработали.

Я повернулась, чтобы уйти, и встретилась взглядом с Джемилем. Он поднялся со своего стула — медленно, почти торжественно, — и направился ко мне. Его старые, усталые глаза сияли.

— Мелиса Ханым, — произнёс он, и его низкий, хрипловатый голос дрогнул. — За тридцать лет в этой больнице я видел сотни, тысячи операций. Многие из них были хорошими. Но то, что я увидел сегодня... — он замолчал, подыскивая слова, и его узловатые, старые пальцы легонько сжали моё плечо. — Это была лучшая операция Бенталла, которую я когда-либо наблюдал. Вы — настоящий мастер. И я благодарю Аллаха, что мне довелось поработать с вами в одной операционной.

Я смотрела на него — на этого старого, уставшего хирурга, который когда-то был блестящим специалистом, но ушёл в административную работу, — и чувствовала, как к горлу подступает комок. Не от гордости. От благодарности.

— Спасибо, Джемиль-бей, — ответила я тихо. — Это самая высокая оценка, которую я могла получить.

Я вышла из операционной в предбанник и прислонилась спиной к прохладной кафельной стене. Ноги гудели. Спина ныла. Руки, только что державшие человеческое сердце в прямом смысле слова, дрожали — теперь, когда адреналин начал отступать, тело брало своё. Но внутри меня пело что-то невероятное, эйфорическое. Я сделала это. Я спасла жизнь человеку, который когда-то меня предал. Я доказала — прежде всего самой себе, — что я настоящий профессионал. И теперь я могу вернуться домой. К своему сыну. К своей настоящей жизни.

Я стянула хирургическую шапочку, и мои волосы рассыпались по плечам. Сняла халат, бросила его в корзину для грязного белья. Подошла к раковине, умылась холодной водой, смывая с лица остатки напряжения. Посмотрела на себя в зеркало. Уставшая, но довольная. Счастливая — да, именно счастливая — женщина, которая только что провела лучшую операцию в своей жизни.

Теперь оставалось только дождаться, пока пациента переведут из реанимации. И тогда — обратно в Анкару. К Эфе. К моему маленькому мужчине, который ждал меня и который, как я знала, уже, наверное, сто раз спросил у тёти Зейнеп: «А когда мама вернётся?»

— Скоро, сынок, — прошептала я своему отражению. — Очень скоро. Мама возвращается.

Глава 11 Явуз

Девять с половиной часов. Мы просидели в этом прокуренном страхом коридоре девять с половиной часов, и время превратилось в пытку. Каждая минута растягивалась до бесконечности, каждая секунда отдавалась в висках глухим, пульсирующим стуком. Стрелки часов ползли по циферблату с издевательской медлительностью: шесть утра сменилось восемью, восемь перетекло в полдень, полдень растворился в двух часах дня. Солнце успело подняться над Стамбулом, залить ярким светом больничные окна и начать неумолимый спуск к закату, окрашивая коридор в янтарные тона. А мы всё сидели — на жёстких скамьях, на подоконниках, на принесённых из палат стульях, — и ждали.

Ждали, когда закроются эти проклятые двери операционного блока. Ждали, когда кто-нибудь выйдет и скажет: жив дед или нет. Ждали, когда женщина, которую я когда-то любил больше жизни, а теперь презирал всей душой, закончит свою работу.