Сценарий №12

А теперь шарик смотрел в другую сторону.

Чётко вниз.

Как будто его провернули обратно.

Изнутри комнаты.

Она отступила на шаг, прижав листок к груди. В голове билась одна мысль: «Он сказал – их двое. Но кто второй?»

Взгляд скользнул по зеркалу в прихожей. В его глубине, едва различимая в полумраке, стояла фигура. Та же осанка. Тот же тёмный силуэт. Но лицо…

Лицо было её.

Только глаза – зелёные. Яркие, чужие.

Лиза подняла руку. Отражение повторило движение. Но с задержкой. На долю секунды. Как будто кто‑то учился быть ею.

Она резко обернулась. За спиной – только стена. Никого.

Снова к зеркалу. Отражение исчезло.

«Это не галлюцинация», – прошептала она. – «Это… они».

Листок в руке дрогнул. Она перечитала последний пункт в списке наблюдений:

«23.11.23. 01:07. Объект внезапно заговорил на незнакомом языке (пред-положительно – латынь). Фразы повторялись трижды. После пробуждения – амнезия. Утверждает, что “видела свет”».

Латынь? Она не знала латыни. Никогда.

Но в памяти, как осколок сна, всплыло:

«Lux… in tenebris… lucet…»

Свет… во тьме… светит…

Она сжала виски. Голова раскалывалась.

«Он ушёл через окно. Значит, нужно проверить подоконник».

На цыпочках, стараясь не шуметь, она подошла к окну. Пальцы коснулись рамы. Холодная. Следов взлома нет. Но в углу, между створкой и откосом, блеснуло что‑то металлическое.

Микрочип. Такой же, как тот, что она нашла в розетке.

«Он оставил его. Специально. Чтобы я увидела».

За спиной снова скрипнули пружины.

Лиза резко развернулась. Дверь спальни оставалась запертой. Ключ – в её руке. Но из‑под двери пробивалась тонкая полоска света. Жёлтого. Как от настольной лампы.

«Я не включала лампу», – подумала она. – «Я точно её не включала».

Шаг. Ещё один.

Она прижалась ухом к двери. Тишина. Потом – шёпот. Её собственный голос, но с незнакомой интонацией:

«Они думают, что наблюдают. А мы – наблюдаем за ними. Сегодня – наш день. Сегодня мы покажем им, кто здесь хозяин».

Сердце ударило в рёбра. Она подняла руку, чтобы постучать. Или крикнуть. Или выломать дверь.

Но пальцы не слушались.

В зеркале на стене, в самом углу, мелькнул зелёный отблеск.

И тогда она поняла:

Ключ в её руке был не один.

Второй – тот, что лежал на полу у двери – теперь исчез.

А в замке, изнутри, кто‑то медленно поворачивал его обратно.

Глава 8. Чужое

Тишина после скрипа была другой. Не пустой, а гулкой, будто дом задержал дыхание и теперь ждал, чем она ответит.

Лиза прилипла спиной к двери спальни. Ладони вдавились в шершавую краску, ноги стали ватными. Она не дышала. Слушала. Внутри черепа стучало: раз‑два, раз‑два – ровно, методично, как будто кто‑то завёл метроном в её груд-ной клетке.

«Мой дом. Мой замок. Моя дверь».

Мысли бились о череп, как пойманные мухи. Логика, последний оплот, пыталась выстроить баррикаду.

Дверь заперта. Ключ у меня. Никто не мог войти.

Но скрип был. Материальный. Исходил изнутри.

Она медленно, словно разламывая сросшиеся позвонки, отлипла от дерева. Оглянулась. Коридор пуст. Свет от торшера в гостиной отбрасывал на паркет длинную, уродливо растянутую тень – её собственную. Тень не шевелилась.

В кулаке хрустела бумага – расписка, контракт, приговор. Слова всплывали перед глазами с отчётливостью выжженных клейм:

«Кризисный мониторинг… внешний контроль… риск для окружающих…»

И тут ярость накрыла с головой. Не страх – ярость. Горячая, слепая, спа-сительная. Они все сговорились. Мать с её вечными жалобами. Этот Артём с его усталыми глазами‑объективами. Они устроили ей тюрьму из диагнозов, а теперь призраки в спальне стали частью лечебного протокола.

Она рванулась в гостиную, к секретеру. Не шла – понеслась, подошва шлёпала по паркету с неприличным, детским звуком. Пинком ноги – тупой удар по резной ножке. Дерево хрустнуло жалобно. Она вцепилась в ручку ящика, дёрнула на себя, вывернула содержимое на пол. Папка «Здоровье» шлёпнулась и рассыпалась веером бледных листов.

Лиза упала на колени, шаря руками в бумажном хаосе. Не искала – рыла. Выискивала не отчёты, а изъян, подлог, грубый шов в этой изощрённой лжи. Рецепты, анализы, графики давления летели в стороны. Ничего. Только свидетельства чужой, методичной болезни.

Она поднялась. Мир накренился. В висках загудело. Взгляд, ища точку опоры, упал на кухню.

На середине стола, на чистой, ею самой натёртой до скрипа столешнице, лежало яблоко.

Красное. Глянцевое, будто только что натёртое воском. И из его макушки, прямо в сердцевину, уходило лезвие фруктового ножа.

Его не было там. Десять минут назад, когда она обходила квартиру, этого не было. Она бы заметила. Она всегда замечает.

Она подошла, двигаясь как лунатик. Нож торчал под неестественным углом, будто его воткнули с размаху. Вокруг лезвия мякоть успела потемнеть, стать ржаво‑коричневой. Окислилась. Значит, оно здесь лежит не меньше часа.

Но его не было.

Мысль, холодная и осторожная: «Провал. Опять. Ты сделала это сама и не помнишь».

Она схватила рукоять. Выдернула лезвие – сочный, влажный хруст. Яблоко расползлось на две идеально ровные половинки, упало на стол. Внутри од-ной, среди тёмных семечек, белело что‑то чужеродное. Не семечко. Крошечный, свёрнутый в тугой рулончик бумажный цилиндр.

Пинцет из маминой шкатулки дрожал в её пальцах. Она выковыривала находку, будто мину. Развернула.

Бумажка была старой, пожелтевшей по краям. Чернила – синие, выцветшие. Мамин почерк. Корявый, с сильным нажимом. Три слова:

ОНИ ЛЮБЯТ ПОВТОРЯТЬ.

Лиза отшатнулась, будто от удара током. Бумажный клочок выскользнул, упал в лужу липкого сока на столе.

Что любят повторять? Сценарии. Как сказал Артём. «Им нравится повторять сценарии. Дословно».

Кто ОНИ?

Её взгляд, как на магните, потянуло к двери спальни. Дверь была закрыта. Заперта на ключ, который сейчас ждал в кармане её халата.

Именно оттуда был скрип.

Она подошла, приложила ладонь к холодной поверхности. Ничего. Пусто-та. Воображение больной женщины, которую по контракту наблюдали.

Но тогда кто вложил записку в яблоко? Кто мог это сделать, кроме неё са-мой в бессознательном состоянии?

Из прихожей донёсся звук.

Не скрип. Щелчок. Короткий, тупой, металлический. Язычок замка, про-вернувшийся в пазе.

Сердце Лизы просто исчезло, провалившись куда‑то в область холодного желудка.

Он вернулся. Артём. Через окно, которое она, обезумев, могла и не проверить.

Она схватила со стола нож. Прижала лезвие к груди. Холод стали просочился через ткань халата, коснулся кожи.

Тишина.

А потом – шаги.

Медленные. Тяжёлые. Не скрывающиеся. Грубые подошвы шаркали по паркету прихожей, приближались по коридору. Это была не лёгкая, кошачья поступь Артёма. Это было что‑то другое. Более массивное.

Шаги замерли в трёх метрах от неё, в тёмном провале дверного проёма в коридор.

Лиза повернула голову.

В проёме никого. Только бархатная, почти осязаемая темнота.

Но шаги были. Она слышала их. Ясно.

Слуховые галлюцинации. Очередной срыв. Всё кончено.

Она сделала шаг к проёму, заглянула.

Пустота пахла пылью и старым деревом.

Но на полу, у самого порога её комнаты, лежал мамин дневник. Раскрытый. На той самой странице, отмеченной маленькой, зловещей чёрной точкой. И поперёк строк, поверх старого текста, красным карандашом была нарисована стрела. Жирная, небрежная. Она указывала прямо на дверь спальни.

«Это не я. Я не рисовала. У меня нет красного карандаша».

Она подняла дневник. Страница пахла не просто плесенью. Сладкова-то‑терпким, лекарственным запахом. Валерьянкой. Маминой настойкой пустырника.

И из‑за двери спальни, будто в ответ на это движение, донёсся новый звук.

Шуршание. Тяжёлое, медленное. Не просто скрип пружин. Это был звук того, как тело ворочается в постели, ищет удобное положение. Потом – вздох. Глубокий, протяжный, полный усталости. Женский вздох.

Мамин вздох. Тот самый, что она слышала тысячи раз за стеной.

Кровь в жилах Лизы превратилась в ледяную суспензию. Мозг отказался верить. Это невозможно. Абсолютно.

Она потянулась к карману халата, где лежал ключ. Пальцы не слушались, были чужими, одеревеневшими.

«Открой. Докажи, что там пусто. Останови это сейчас».

«Нет. Ни в коем случае. Не открывай. Это ловушка».

Шуршание повторилось. Ближе. Будто кто‑то сполз с кровати и встал на ноги.

Потом – шаги. Тяжёлые, шаркающие. Босые ступни волочатся по полу. Они сделали два шага, три… подошли к самой двери. Остановились.

Тишина стала плотной, как желе.

Лиза чувствовала присутствие. Не абстрактно. Физически. Через толщу дерева до неё донеслась волна тепла и того самого сладковато‑лекарственного запаха. Он висел в воздухе сейчас, смешиваясь с запахом её собственного страха.

Дверная ручка – круглая, латунная – дрогнула.

Кто‑то с той стороны взялся за неё.

Лиза отпрыгнула назад, ударившись спиной о противоположную стену. Подняла нож. Лезвие ловило блик света и подрагивало в воздухе.

Ручка медленно, со скрипом, повернулась. Уперлась в засов. Заклинила.

С той стороны послышалось недовольное, нечленораздельное ворчание. Низкое, гортанное.

Затем – удар. Один. Глухой, мощный, будто в дверь упёрлось плечо или бросилось всё тело. Полотно двери вздрогнуло, косяк затрещал.

Лиза вскрикнула – коротко, по‑звериному. Бросилась в гостиную, завалилась за спинку дивана, прижалась к полу. Сжала рукоять ножа так, что костяшки побелели.

«Не входи, не входи, не входи, не входи…»

Тишина.

Долгая. Прерывистая, будто кто‑то прислушивался. Потом – отход. Те же шаркающие, неспешные шаги. Обратно к кровати Лиза сидела, зарывшись лицом в колени, дышала в ладонь. Тёплый пар согревал кожу. Она жива. Она здесь. Она не там, за дверью.

Прошли минуты. Дыхание выровнялось. Сердце перестало биться о рёбра, опустилось на своё место.

Она подняла голову, выглянула из‑за дивана.

На полу перед ней, аккуратно, корешком к стене, лежал дневник. Он был открыт на чистой странице в самом конце.

И на этой странице, свежими, липкими от невысохшей влаги чернилами, было выведено:

ОЧЕРЕДНОЙ СЦЕНАРИЙ ПРОЙДЕН.

ДО СЛЕДУЮЩЕЙ ГОДОВЩИНЫ.

Лиза медленно протянула руку, провела подушечкой пальца по строке. Чернила размазались, оставив синюю, предательскую черту. Она посмотрела на палец, потом на почерк. Наклон букв «л», характерная закорючка «д», слабый нажим в конце строки…

Внутри всё опустело.

Почерк был её. Точь‑в‑точь.

Она поднялась, пошатываясь. Ноги, налитые тяжестью, едва держали. Подошла к двери спальни, прижалась ухом к дереву. Абсолютная тишина. Ни шуршания, ни вздохов. Даже воздух за дверью казался неподвижным и вымершим. Только гул в её собственных ушах – отголосок паники, которая теперь осела в костях холодной, тяжёлой усталостью.

Ключ в кармане халата казался раскалённым, живым. Она вытащила его, сжала в кулаке так, что металл впился в ладонь. Открыть? Увидеть пустоту и окончательно сойти с ума от облегчения? Или не открывать – и навсегда остаться в плену этого «что, если»?

«Они любят повторять».

«Очередной сценарий пройден».

Фразы бились в висках. Кто пишет подведение итогов? Кто ставит галочку? И почему её рука, её мышцы, её привычки слушаются другого оператора?

Она оглянулась на дневник, лежащий на полу. Его страницы, будто тронутые слабым ветром, тихо шевельнулись и перелистнулись на одну назад. Лиза застыла, наблюдая. Хаос её дыхания был единственным звуком.

И тогда – новый звук. Не отсюда.

Не из спальни. Из кухни.

Тихий, мерный, нарочито спокойный стук. Как будто кто-то, не торопясь, отбивает ритм ложкой по дну фаянсовой чашки. Тук. Пауза. Тук. Пауза. Тук.

Сердце Лизы, только-только затихшее, сорвалось в дикое, беспорядочное галопирование. Этого не может быть. Кухня пуста. Она только что была там, её глаза сканировали каждый сантиметр.

Стук не прекращался. Чёткий. Неумолимый. Тук. Тук. Тук.

Она двинулась по коридору, держа нож перед собой, как щит. Лезвие плясало в воздухе, ловя и дробя отблески света. Каждый её шаг по паркету звучал оглушительно-громко, предательски выдавая её приближение.

Дверь в кухню была приоткрыта ровно настолько, насколько она её оста-вила. Но из-под неё, из щели, пробивалась неестественно ровная, жёлтая полоска света – не от верхней люстры, а от локального источника. От лампы над сто-лом.

Лиза толкнула дверь плечом.

На столе, в круге света под абажуром, там, где минуту назад лежало разрезанное яблоко и лужа сока, теперь стояла чашка. Старая, мамина, с потрескавшейся позолотой и выцветшими васильками. В ней – до половины – тёмная, почти чёрная жидкость, пахнущая травами и чем-то горьким. И в чашке, двигаясь сама по себе, поднималась и опускалась серебряная ложка. Та самая, с вензелем бабушки. Она ударялась о дно с тем самым металлическим, методичным лязгом. Тук. Тук. Тук.

Лиза вскрикнула – не от страха, а от яростного, бессильного протеста. Её рука разжалась, нож с грохотом упал на пол, отскочил и закатился под стол.

Звук прекратился.

Чашка вздрогнула. Ложка замерла на середине пути, застыв в воздухе под неестественным углом.

И в этой внезапной, оглушающей тишине, Лиза услышала другой звук. За своей спиной.

Лёгкий, едва уловимый шорох ткани по паркету. Как подол платья, который протащили на пару сантиметров.

Она обернулась. Медленно. Позвонок за позвонком.

В дверном проёме, между кухней и коридором, стояла фигура.

Высокая. Прямая. В длинном, тёмном, до пола платье, которое она узнавала с десяти шагов. Волосы, собранные в былой строгости, но с непослушными прядями седины у висков. Лицо было размыто, будто стёрто временем или слезами, силуэт словно колебался в воздухе. Но глаза…

Глаза были идеально чёткими. Ясные. Сухие. Неузнаваемо холодные. И совершенно – мамины.

– Мама?.. – выдохнула Лиза, и это слово вырвалось хриплым, детским срывом, которого она стыдилась ещё до того, как оно прозвучало.

Фигура не ответила. Не кивнула. Не изменила выражения. Она лишь мед-ленно, с церемониальной чёткостью, подняла руку. Палец, не дрогнув, указал на чашку на столе.

Лиза, повинуясь жесту, перевела взгляд.

На поверхности тёмной жидкости, словно проявляясь на фотобумаге, возникали буквы. Не чернила – тени, сгустки чего-то более тёмного. Они складывались в слова, держались секунду и начинали расплываться, тонуть, чтобы уступить место новым.

ТЫ ДОЛЖНА ПОМНИТЬ.

НЕ ВСЕ СЦЕНАРИИ – ТВОИ.

НАЙДИ ДВЕРЬ.

Последнее слово «ДВЕРЬ» продержалось дольше всех, стало жирным, почти выпуклым, а потом рухнуло вниз, растворившись в хаосе тёмных завихрений. Чашка дрогнула, и жидкость, будто вытолкнутая невидимой силой, хлынула через край. Она растеклась по столу, чёрными, густыми ручейками, и начала тяжело капать на пол. Кап. Кап. Кап.

Лиза рванулась к столу, забыв про призрак. Схватила чашку. Жидкость обожгла пальцы – она была горячей, почти кипятком. Но боль была далёкой, неважной. Она перевернула чашку, тряся её, выливая остатки, втирая ладонью влагу в фаянс, чтобы увидеть…

Там, на дне, снаружи, был выгравирован знак. Маленький, тонкой работы. Переплетённые линии, образующие лабиринт, который замыкался в круг. А в центре круга – точка.

Узнавание ударило, как ток. Она видела этот символ. На корешке маминого дневника, в самом низу. На обороте старых фотографий из архива. Выцарапанным на раме того самого окна в спальне, которое всегда приоткрывалось.

Дверь.

Мысль вспыхнула, ослепив внутренним светом. Не эта дверь, не та, что ведёт в спальню или на лестничную клетку. Другая. Скрытая. Та, о существовании которой её заставили забыть.

Где? Где она? Взгляд, лихорадочный, сканирующий, помчался по кухне. Шкафчики, плита, холодильник – нет. Окно – нет. Пол, потолок…

Стена.

Та, что между кухней и крошечной, давно не используемой кладовкой. Гладкая, обшитая старыми деревянными панелями «под дуб». Ничего примечательного. Кроме… кроме едва заметной, вертикальной линии, где рисунок древесины на одной панели не совпадал с соседней. И горизонтальной – в метре от пола. Прямоугольник. Примерно в рост человека.

Он был здесь всегда. Она смотрела на эту стену тысячи раз. И не видела.

Лиза подбежала, прижалась к панелям. Дерево было ледяным под её пальцами. Она провела ногтем по вертикальному шву. Глубина. Не рисунок – стык. Она вцепилась пальцами в едва выступающий край, с силой потянула на себя.

Раздался глухой, скрипучий звук, будто проснулся давно заржавевший механизм. Панель – нет, целая секция стены – подалась, отошла на несколько сантиметров, открыв узкую, чёрную щель. Из щели потянуло воздухом – спёртым, холодным, пахнущим землёй, камнем и чем-то давно забытым.

И из этой темноты донёсся звук.

Не скрип. Не вздох.

Шёпот.

Тихий, многоголосый, наложенный сам на себя. Как будто десятки, сотни голосов, от детского до старческого, шептали одно и то же слово, растягивая его, вдыхая в него всю свою надежду и отчаяние:

«Поооомниии…»

Лиза отпрянула. Спина ударилась о край стола. Сердце, казалось, вот-вот разорвёт грудную клетку изнутри. Что там? Что ждёт в этом чёрном зеве? Куда ведёт эта дверь, которую мать скрывала, а «они» теперь указывают?

Но посреди этого ужаса, как островок тишины в шторме, прозвучал другой голос. Внутренний. Не её привычный, измученный голос. А твёрдый. Чёт-кий. Решительный. Голос, который знает, что отступления больше нет.

«Ты должна войти. Иначе сценарии будут повторяться. Снова. И снова. До бесконечности. А потом начнётся следующий акт. С новой Лизой. Но дверь будет всё той же.»

Она закрыла глаза. Глубоко, с шумом втянула воздух, в котором теперь смешались запахи дома, травяного отвара и сырости из тайника. Выдохнула. Выпрямила спину.

Открыла глаза.

И шагнула в темноту. Последней мыслью, прежде чем тьма сомкнулась, было: Я сплю. Или меня усыпили?

Глава 9. Сценарии

Тьма приняла её.

Она не упала. Она – растворилась. Исчезло чувство пола под ногами, стен по бокам. Остался только гулкий, пульсирующий звук в ушах – её собственное сердце, или чьё-то ещё? – и тот самый запах: земля, камень, сырость, формалин.

И – бумага. Старая, кислая.

Лиза судорожно вдохнула, и воздух обжёг горло. Она была не в обмороке. Она была здесь. Где бы «здесь» ни было.

Рука, вытянутая вперёд, наткнулась на шершавую, холодную поверхность. Стена. Она прижалась к ней лбом, пытаясь унять головокружение. Потом, шаг за шагом, как слепая, стала двигаться вдоль неё.

Пальцы нащупали выключатель. Старый, круглый, с характерным щелчком.