Сценарий №12

Лиза прислушалась. Кап.

Но на этот раз звук не совпадал с ритмом её пульса. Он был… медленнее. Будто в квартире появились два источника звука. Или это её слух, как и разум, начал расщепляться?

Она закрыла глаза, пытаясь сосчитать удары сердца.

Один.

Два.

Три.

И за ними, точно в такт, всё так же отчётливо – кап… кап…

Первый звук был внутри неё. Второй – где‑то в другом конце тишины. В доме, который уже больше не был её крепостью, а превратился в капкан, где она сама могла быть и жертвой, и пружиной.

Глава 5. Провал

Контроль начинался с ключей. Два новых, от нового замка, лежали на ладони – холодные, острые по краям, пахнущие металлом и безопасностью. Лиза пересчитала их. Один, два. Положила в мамину шкатулку. Закрыла крышку. Щелчок был твёрдым и окончательным.

Она обошла квартиру, как капитан корабля перед штормом. Книги – ко-решки в линию. Подушки на диване – симметрично. Ножи в блоке – параллельно. Чашка на сушилке – ручкой к стене. Она смотрела на каждый предмет, мысленно ставя галочку: нормально, под контролем, моё.

Пока пространство в порядке – с ней всё в порядке. Это было железное правило. Её щит против того листка из папки «Здоровье», против подписи «А. С.», против слов «агрессия» и «нестабильность». Это была клевета. Манипуляция. Артём вбрасывал яд, а она выводила его уборкой.

Звонок заставил вздрогнуть. Не с телефона, а с домофона. Резкий, неумо-лимый.

– Кто? – голос прозвучал хрипло.

– Управляющая компания, – ответил женский голос, безличный. – По поводу заявки.

Лиза нажала кнопку, впуская. Через минуту в дверь постучали. На пороге – пожилая женщина в синем халате, с папкой.

– Семёнова?

– Да.

– Вы подавали заявку на внеплановую замену замка в квартире 12?

Лиза кивнула:

– Да, сегодня утром. Я… мне нужно было.

– Понятно, – женщина что‑то отметила в бланке. – Только уточняю: вы собственник? Потому что по данным у нас собственник – Анна Викторовна Семёнова. Она ваша…

– Мать. Она умерла, – резко сказала Лиза. – Я наследница. Документы в процессе.

Женщина посмотрела на неё поверх очков, взгляд был не злым, но дотошным.

– Процесс‑процессом, а у нас порядок. Вы уверены, что имеете право ме-нять замки без согласования с другими наследниками? Или, может, там ещё кто прописан?

Вопрос был бюрократическим, обычным. Но он прозвучал как обвинение. «Вы уверены?» Уверена ли она в своём праве здесь находиться? В своём праве что‑либо менять?

– Никого нет, – выдавила Лиза. – Только я.

– Ладно, – женщина протянула ей копию заявки. – Распишитесь за уведомление. И на всякий случай… если будут вопросы от нотариуса или ещё от кого – это не ко мне.

Лиза машинально расписалась. Дверь закрылась. Она стояла, прижавшись лбом к холодному дереву, слушая, как шаги затихают внизу. «Вы уверены?» Эхо этого вопроса пульсировало в висках.

Ей нужно было отвлечься. Сходить в магазин. Купить хлеба, молока. Простые действия. Она надела пальто, проверила ключи в кармане (один, два), вы-шла, щёлкнула новым замком. Звук был громким и одиноким.

Она помнила, как спускалась по лестнице. Помнила серый свет в подъезде. Помнила, как толкнула тяжёлую дверь в парадную.

А потом – провал.

Не обморок. Не темнота. Просто… скачок. Как будто кто‑то вырезал кусок плёнки и склеил концы.

Она стояла не у парадной, а в глубине двора, у мусорных контейнеров. В руках был не пакет для покупок, а маленький, потрёпанный блокнот в кожаном переплёте. Мамин дневник. Тот самый, который она искала неделю назад и не нашла. Он был холодным и чуть влажным, будто пролежал на земле.

Лиза огляделась. Как она здесь оказалась? Она же шла в магазин. Она помнила выход из подъезда. И больше – ничего. Ни мысли о дневнике, ни решения повернуть во двор. Просто разрыв. Провал во времени длиной в… Она посмотрела на часы. Пятнадцать минут.

Сердце застучало глухо, как барабан под землёй. Она судорожно сунула дневник во внутренний карман пальто и почти побежала обратно. Поднялась по лестнице, руки дрожали, ключ долго не попадал в замочную скважину.

В квартире пахло тишиной. Её тишиной. Она заперла дверь на все замки, прислонилась к ней спиной и медленно соскользнула на пол.

Что только что произошло?

Стресс. Паническая атака. Диссоциация. Она где‑то читала эти слова. Это случается. От переутомления, горя, травмы. Да. Это объяснение. Рациональное.

Она встала, сняла пальто. Блокнот выпал на паркет с мягким стуком. Лиза подняла его, не глядя отнесла в гостиную, положила на секретер, рядом с папкой «Здоровье». Не сейчас. Позже.

Она пошла на кухню, чтобы налить воды. И замерла.

На чистой, вытертой насухо столешнице лежал фруктовый нож. Тот самый, маленький. Он лежал не в блоке. Он лежал рядом с разделочной доской, параллельно её краю. А на самой доске, ровно по центру, лежало яблоко. Одно‑единственное, идеально круглое, с глянцевой красной кожурой. Она не покупала яблоки сегодня. Не помнила, чтобы они вообще были в доме.

Она подошла ближе. Яблоко было чистым, сухим. Нож лежал остриём от неё, ручкой к ней – правильное, безопасное положение. Как будто кто‑то приготовил всё для того, чтобы она просто взяла и отрезала себе ломтик.

Кто‑то. Или она сама.

В провале. В те самые пятнадцать минут.

В голове зазвучал холодный, отстранённый голос: «Ты не помнишь, потому что это сделала другая ты. Та, что живёт в провалах. Та, что видит то, чего не видишь ты.»

Рационализация треснула. Усталостью такого не объяснишь. Это было це-ленаправленное, осмысленное действие. Пусть мелкое. Пусть безобидное. Но действие, след которого она видела, а причины – нет.

Она медленно взяла нож. Металл был холодным. Она посмотрела на своё отражение в полированном лезвии – искажённое, растянутое в гримасе.

И поймала себя на мысли, странной и леденящей: это удобно. Яблоко тут, нож тут. Не нужно искать, не нужно решать. Всё приготовлено. Как будто её будущее «я» позаботилось о её нынешнем «я». Как будто другая Лиза, та, что живёт в провалах памяти, пытается ей помочь. Или… подстроить ловушку.

Она резко воткнула нож в яблоко. Лезвие вошло с глухим хрустом, прошло насквозь и упёрлось в доску.

Лиза отшатнулась, глядя на зияющую рану в глянцевой кожуре. Сок медленно выступил каплей и растёкся по дереву.

Если бы она не знала, что это сделала она сама, она бы подумала, что это сделал кто‑то очень внимательный. И очень похожий на неё. Точь‑в‑точь как она.

Вдруг в дверь постучали.

Три коротких удара.

Лиза замерла. Никто не приходил к ней без предупреждения. Даже почтальон оставлял извещения в ящике.

– Лиза, вы дома? – женский голос из‑за двери звучал приглушённо, но отчётливо. – Это Марина из квартиры 14.

Марина. Соседка сверху. Лиза знала её только в лицо – пожилая, сухопарая, всегда в вязаной кофте и с папкой газет под мышкой. Они обменивались кивками в подъезде, но никогда не разговаривали.

– Что вам нужно? – Лиза не двинулась с места.

– Я видела вас во дворе, – голос стал чуть громче, будто женщина придвинулась ближе к двери. – У контейнеров. Вы ходили кругами, будто что‑то искали. Я хотела окликнуть, но вы резко свернули за угол.

Лиза сжала край столешницы. Ходила кругами. Это не укладывалось в её воспоминания о провале. Ходила?

– Вы уверены, что это была я? – спросила она, не открывая двери.

– Конечно уверена. Вы в том же пальто, что и сейчас. И волосы… вы их поправляли, вот так, – соседка изобразила жест: провела рукой по виску, словно убирая выбившуюся прядь.

Точно так, как делала Лиза, когда нервничала. Секретный жест.

– Может, вам стоит обратиться к врачу? – голос Марины смягчился, но в нём сквозила настойчивость. – Вы выглядели… потерянной.

– Я в порядке, – отрезала Лиза, и её собственный голос прозвучал плоским, как картон. – Спасибо за беспокойство.

– Как знаете, – пауза. – Но если понадобится помощь… я всегда дома после пяти.

Шаги затихли. Лиза стояла, не дыша, пока не щёлкнул замок в квартире соседки.

Она видела.

Но как? Двор казался пустым. Или пустым для неё?

И почему Марина описала её жест? Тот, который Лиза никогда не демонстрировала публично. Тот, который она считала своей тайной, своим тиком, видимым только в зеркале.

Кнопка паники в мозгу нажалась сама. Это могло означать только одно: в те пятнадцать минут «другая» Лиза не просто блуждала. Она была видима для других. Она действовала. И за ней наблюдали.

Не только Артём.

Всё вокруг начинает за ней наблюдать.

Глава 6. Запись

Утро было серым и разбитым.

Лиза проснулась от собственного крика, зажатого в горле. Рука автоматически потянулась к телефону. Экран светился в темноте.

4:17.

История звонков. Пусто. Сообщения. Пусто. Галерея.

Она пролистала. Пейзажи. Старые селфи. И… новое. Сверху, сделанное в 23:08. Вчера вечером.

Она его не помнила.

На снимке – потолок её комнаты. Размытый, смазанный, будто телефон упал. И на краю кадра – часть её руки. Кисть лежит ладонью вверх, пальцы слегка согнуты. Расслабленно. Как у спящей.

Она не спала в одиннадцать. Она металась по квартире, слушала тишину. Она бы вспомнила щелчок затвора.

Значит, не вспомнила.

Она удалила снимок. Палец дрожал.

В 8:34 пришло сообщение. Неизвестный номер.

«В 23:05 ты была в спальне. Ты смотрела на телефон, но не видела экран. Ты думала о яблоке. О том, какое оно твёрдое. Это нормально. Ты всегда об этом думаешь в такие моменты».

Лиза вжалась в спинку стула. Воздух стал густым.

Он знал. Точное время. Мысли, которые были не мыслями, а ощущением – да, кожурой под ногтем, холодной плотностью.

Она не ответила. Стерла сообщение. Справилась.

Нужны были факты. Не его. Её.

Она взяла мамин дневник. Коричневая кожа, потрескавшаяся. Открыла наугад.

Почерк был знакомым, но торопливым.

«17 марта. Опять. Л. весь вечер была спокойна. Читала. Потом встала и пошла на кухню. Не ответила, когда я позвала. Вернулась через 20 минут. Сказала, что хотела чаю. Чайника не включала. В руке – нож. Не помнит. Говорит, что я всё выдумываю. Страшно».

Лиза перевернула страницу. Другой месяц, другой год.

«3 октября. Л. разбила лампу. Не помнит как. Говорит, что это я. А. говорит, нужно наблюдать. Фиксировать».

«12 января. Прогулка. Л. остановилась у реки. Смотрела на лёд долго. Слишком долго. Потом повернулась и улыбнулась. Спросила, не холодно ли мне. Будто ничего не было. А. говорит, это диссоциация. Защита».

На каждой странице с такими записями – в углу маленькая чёрная точка. Аккуратная, как от шила. Метка.

Мама не просто боялась. Она вела досье.

Лиза швырнула дневник на диван. Её тошнило.

Нужен был эксперимент. Чёткий. Неопровержимый.

Она взяла листок. Красным маркером, крупно, написала:

«Я ВСЕ ПОНЯЛА. 11:45»

Потом сфотографировала листок на фоне книжной полки. Отправила снимок сама себе на почту. Дату и время в метаданных не подделать. Положила листок на середину кухонного стола. Рядом поставила маленькое фигурное стеклянное яйцо – пресс‑папье мамы. Положила его строго слева от листка.

Она не будет его трогать. Посмотрит, что будет.

Села напротив. Смотрела.

Часы пробили полдень.

Она моргнула. Всего раз.

Листок лежал на том же месте.

Но стеклянное яйцо было теперь справа.

Она вскочила. Проверила пол вокруг. Ничего. Ни звука. Ни сквозняка. Окна закрыты.

Она посмотрела на свои руки. Чистые.

Потом на листок. Надпись та же. А под ней, тем же красным маркером, другой рукой – нет, её рукой, но угловатой, спешащей – было дописано:

«НЕТ. ЕЩЕ НЕТ».

Лиза отпрянула, как от огня.

Голова гудела. Она схватилась за край стола. Дышала.

Это был её почерк. Она узнавала нажим на букве «Н». Это была она.

В ушах зазвонило.

Она побежала в спальню, упала на колени перед комодом, стала рыться в нижнем ящике. Старые блокноты, конспекты. Она искала доказательство. Любое.

И нашла. Не в блокноте. Под слоем белья лежал старый диктофон. Мамин. Маленький, серебристый.

Она нажала кнопку воспроизведения. Сначала шум, шипение. Потом голос. Её голос. Приглушённый, уставший. Не тот, что в голове. Тот, что из глубины.

«…если ты это слышишь… значит, я опять не успела всё сказать. Не верь ему слепо. Но и себе не верь. Проверяй. Записывай. Они… они стираются, как только понимают, что их нашли. Я стараюсь оставлять… знаки. Но меня мало. Нас мало. Главное – помни про лекарство. Оно не для сна. Оно для… тишины. Чтобы они уснули. А я…»

Запись оборвалась. Резко. Тихим щелчком.

Лиза сидела на полу, прижав холодный корпус диктофона к груди. По щеке скатилась слеза. Она её не чувствовала.

В тишине квартиры её собственный голос эхом отдавал в костях.

«…они стираются, как только понимают, что их нашли…»

Кто «они»?

И почему этот голос из прошлого звучал так, будто знал, что она найдёт эту запись именно сегодня? Будто он ждал её в этой самой точке, зная точно, когда её рассудок будет готов услышать правду, которая больше всего похожа на бред?

Вдруг в голове вспыхнула фраза, будто выжженная кислотой: «Это не диссоциация. Это не болезнь. Проверь розетки в спальне. Там микрофон».

Лиза замерла. Это не её мысль. Или её? Она не могла вспомнить, откуда взялась эта команда. Но ноги уже несли её к розетке у кровати. Пальцы дрожали, когда она поддела крышку отвёрткой.

Внутри, среди проводов, блеснуло что‑то металлическое. Микроскопическое. Она вытащила предмет – крошечный чёрный чип, едва заметный на ладони.

«Кто поставил? Когда? Мама? Артём? Или… я сама?»

Мысли путались. Если это слежка – значит, кто‑то целенаправленно разрушает её разум. Но если она сама установила микрофон… тогда всё ещё хуже.

Она сжала чип в кулаке и подошла к окну. Утро наконец разродилось светом – серым, но настойчивым. Во дворе, у мусорных контейнеров, мелькнул силуэт.

Женщина в тёмном пальто. Та же осанка. Те же движения.

Лиза прищурилась. Расстояние, туман, игра света – но она была уверена: это она. Другая Лиза.

Та подняла голову. На миг их взгляды встретились. Незнакомка улыбнулась – слишком широко, слишком неестественно – и скрылась за углом.

Лиза отшатнулась от окна. Сердце колотилось о рёбра, как пойманная птица.

«Это галлюцинация. Я схожу с ума».

Но чип в руке был холодным. Реальным.

Она подняла зеркало с туалетного столика. Внимательно вгляделась в своё отражение.

Глаза. Её глаза. Карие.

А в памяти – внезапная вспышка: зелёные. Яркие, чужие, как у хищника

Лиза медленно поднесла ладонь к своему лицу.

Отражение сделало то же самое.

И тогда она поняла самое страшное: она не может быть уверена, кто из них сейчас повторяет движения за кем.

А главное – кто из них держит в кулаке микрочип.

Кто из них подслушивал себя.

Глава 7. Наблюдатель

Тишина после записи была не пустой, а густой, как вата, забивающей уши и горло. Она не глушила звуки – она глушила мысли, оставляя только одну: проверь, проверь, проверь.

Лиза ходила по квартире резкими, отрывистыми рывками – поправила диванную подушку, выровняла рамку на стене. Это уже не ритуал успокоения. Это проверка на исправность собственного мира. Могу ли я ещё что‑то контролировать? Хруст собственных шагов по паркету казался подозрительным, чу-жим.

Каждый предмет превратился в подследственного. Книга могла быть перемещена. Чашка – повёрнута. Она поймала себя на том, что фотографирует на телефон угол комнаты перед уходом в ванную. Чтобы сравнить потом. Безумие. Но иного выбора не было. Порядок стал не щитом, а клеткой, прутья которой она ощупывала каждые пять минут, боясь найти люфт.

Солнце садилось, вытягивая из комнат длинные, уродливые тени. В одной из таких теней, в полосе жёлтого, больного света от фонаря, лежал на паркете мамин дневник.

Она не оставляла его там. Она бросила его на диван. На диван.

Лиза замерла. Сердце – раз, два – ударило в тишине так громко, словно билось не в груди, а в самом воздухе, подвешенное на нитке.

И тогда тишина сдалась.

Очень тихий, едва уловимый скрип порвал её, как ножом. Не старый пол – тот скрипел с тоской. Не ветер – тот выл где‑то снаружи. Это был звук переноса веса. Человеческий шаг. Оттуда, из прихожей, где тень уже давно съела весь свет.

Она, не дыша, повернула голову. Шея скрипела, как несмазанная петля.

В зеркале в коридоре, в его тёмной, жидкой глубине, мелькнуло движение. Отражение. Человеческая фигура. Стояла у входной двери, растворившись в чёрном прямоугольнике проёма. Не шевелилась.

Артём.

Он был здесь. Внутри. С ней. И он ждал, пока она это поймёт.

Лиза не побежала. Не закричала. Медленно, как во сне, когда ноги вязнут в холодной глине, она пошла навстречу отражению. Каждый шаг отдавался в висках глухим ударом.

Он стоял в дверном проёме между прихожей и гостиной. Не в комнате. На границе. В том же тёмном пальто. Взгляд его был всё тем же – плоским, лишённым всякой рефлексии, будто его глаза были не органами зрения, а просто двумя тёмными объективами, считывающими данные. Руки он держал в карманах пальто, но сквозь ткань угадывалась неестественная скованность плеч, будто он впивался пальцами в подкладку или сжимал там что‑то маленькое и твёрдое. Смотрел не на неё, а чуть в сторону, на тумбу, с видом человека, проверяющего, не забыл ли он там перчатки.

– Дверь заперта, – сказала Лиза. Голос был чужим наждачным, будто он царапал горло изнутри.

– Знаю, – ответил он так же тихо, без единой эмоции. – Видел установщика утром. Мужик в синем комбинезоне, курил у подъезда «Беломор». Ты дала ему триста на чай. Он их не взял.

– Как ты вошёл?

Он наконец перевёл на неё взгляд. Взгляд был усталым, не злым. Он потер большой палец об указательный, и Лиза увидела на подушечке кожи едва заметный белый налёт – уличную пыль или краску с откоса. С её подоконника, – пронеслось в голове со стыдливой, обжигающей ясностью. Её пальцы за спиной сами собой вспомнили на ощупь шершавую, облупившуюся краску на раме.

– Ты оставила окно в спальне на микропроветривании, когда проветривала после уборки. В 16:23. Я вошёл в 19:40. Ты была на кухне. Слушала кипящий чайник. До того момента, пока он не выключился сам. Ты всегда так делаешь, когда не хочешь слышать собственные мысли.

От его слов стало физически холодно. Он не угрожал. Он констатировал. Как погоду. Как диагноз.

– Что тебе нужно?

– Убедиться, что ты не стала делать метки на стенах, – он кивнул в сторону гостиной, едва заметным движением подбородка. – И что не пытаешься восстановить ту запись на диктофоне до конца. Там ничего нет. Только шум и… твоё дыхание. Ты дышала в тот момент часто. Как сейчас.

Лиза почувствовала, как по спине пробежали ледяные мурашки, сливаясь в одну сплошную дрожь.

– Ты слушал…

– Я знаю, что там. Потому что отдал ей этот диктофон. Анне Викторовне. Для… фиксации. Она боялась, что ты его найдёшь и неправильно поймёшь. Или поймёшь слишком правильно.

«Она боялась». Снова. Вечное «она боялась». Эти слова заполнили комнату, как бесцветный ядовитый газ. Он не давал дышать, оседая в легких липкой тревогой.

– Я не тронула стену, – сквозь стиснутые зубы выдавила Лиза. – И запись… Я её удалила.

– Не удалила, – поправил он. – Переместила в скрытую папку.

В 22:17. После того как прослушала её в третий раз. Ты ищешь в шуме за-кономерность. Её нет. Там только пустота.

Он знал. До минуты. До папки. До количества прослушиваний. Он видел сквозь экран телефона, сквозь черепную кость.

Она отступила на шаг, прижалась спиной к стене. Ощущение ловушки стало физическим – казалось, стены беззвучно сдвинулись на сантиметр.

– Кто ты такой?

– Тот, кто наблюдал, – он сделал короткий шаг назад, уступая пространство. Все его движения были выверены: не спровоцировать, не напугать резкостью. Дрессировщик у клетки. – Сначала за ней. Потом… за тобой.

– По чьему приказу?

– По её просьбе. И по контракту.

Он вынул из внутреннего кармана пальто не ключ, а сложенный вчетверо листок. Бросил его на пол, на середину расстояния между ними.

– Это копия. Оригинал был в её папке «Здоровье». Ты его видела, но не увидела всего. Там, на обороте.

Лиза не наклонилась. Смотрела на бумагу, как на ядовитого паука.

– Что там?

– Подтверждение того, что ты не веришь своим глазам. И расписка. Её расписка. В том, что она осознаёт риски и просит меня продолжить наблюдение в случае… её отсутствия. Физического отсутствия. – Слово «отсутствие» по-висло в воздухе тяжёлым, казённым эвфемизмом, пахнущим формалином и бю-рократией.

– Дай.

– Подними. Прочти. Тогда поймёшь правила игры.

Она не двинулась. Они смотрели друг на друга через полоску паркета и лежащую между ними бумагу. Он не нападал. Он ждал. И в этой паузе было что‑то невыносимое.

Внезапно он вздрогнул. Его взгляд резко, с неподдельной скоростью метнулся за её спину, в чёрный зев спальни. Словно он что‑то там увидел. Или кого‑то. На его лице, этой бесстрастной маске, впервые мелькнуло что‑то кроме усталой сосредоточенности. Напряжённость. Острая, как игла, настороженность. Почти… страх.

Его глаза, прищуренные, не отрывались от точки, где‑то у неё за левым плечом. Зрачки сузились, будто от яркого света, хотя в спальне была тьма.

– Не оборачивайся, – тихо, но очень чётко сказал он. Голос стал жёстче, в нём появилась стальная жила приказа. – Слушай меня. Возьми бумагу. Прочти. И помни – ты сейчас не одна в этой комнате. В полном смысле. Их двое.

Холодный пот, острый и солёный, выступил у неё на спине, под тканью футболки. Она не повернула голову. Чувствовала только пустоту за своей спиной.

– Кто? – прошептала она, и губы почти не слушались.

– Не она. И не ты в привычном смысле. Просто… возьми бумагу и сделай шаг вперёд. К свету. Сейчас.

Медленно, не сводя с него широких глаз, она наклонилась. Пальцы замёрзли, стали деревянными. Она подняла листок. Сделала шаг. Теперь она стоя-ла в жёлтом круге света от торшера, а он – в сгущающейся тени дверного проёма, почти неразличимый.

Он кивнул, коротко, будто поставил галочку в отчёте.

– Хорошо. Теперь я уйду. Через окно. Запри его после меня. На все задвижки. И проверь дверь в спальню. Закрой её на ключ. На ночь.

– Почему?

– Потому что сегодня та дата, – сказал он. – Годовщина одного из… самых глубоких провалов. Они в такие дни активнее. Им нравится повторять сценарии. Дословно.

Он развернулся и растворился в темноте прихожей, не издав ни звука. Через мгновение донёсся едва слышный, масляный щелчок – окно в спальне за-крылось, словно его захлопнула невидимая рука.

Лиза стояла, сжимая в ледяных пальцах бумагу. Потом, преодолевая паралич, резко обернулась.

Спальня была пуста. Дверь распахнута. На полу ровно, как по линеечке, лежал мамин дневник. Корешком к стене.

Она подбежала, захлопнула дверь в спальню. Повернула ключ. Дрожащими, почти не слушающимися руками развернула листок.

Это была ксерокопия бланка. Сверху – логотип частного агентства «КРИ-ЗИСНЫЙ МОНИТОРИНГ И ПСИХОЛОГИЧЕСКАЯ БЕЗОПАСНОСТЬ». В графе «Клиент» – размашистая, узнаваемая подпись матери. В графе «Объект наблюдения» – её полное имя, дата рождения, номер паспорта. В графе «Основание» – не просто фраза, а приложенный список.

Она пробежала глазами по пунктам, и кровь начала стынуть с каждым словом:

«17.06.22. 03:15. Объект в течение 47 минут стояла у окна в кухне, совершая ритмичные покачивания (амплитуда 10–15 см). На вербальные обращения не реагировала. В правой руке – кухонный нож (тупой). После спонтанного возвращения в комнату нож оставлен в сливном отверстии раковины. Утром объект происшедшего не помнит, обвиняет клиентку в провокации».

«05.09.22. 22:40. Объект во время вечернего чаепития внезапно заявила, что в её чашку “подсыпали память”. Потребовала у клиентки показать ладони. После осмотра (ладони чистые) разразилась истерическим смехом, длившимся 2 минуты 12 секунд. По окончании – полное отсутствие воспоминаний о случившемся, жалобы на головную боль».

Внизу – подпись исполнителя. Неразборчивая закорючка. Но инициалы: А.С. И дата. Ровно год назад.

«…та дата… Годовщина… им нравится повторять сценарии…»

В тишине, за её спиной, из‑за закрытой двери спальни донёсся тихий, очень чёткий, материальный звук.

Скрип пружин. Будто кто‑то только что с облегчением опустился на мат-рас её кровати.

Лиза замерла, не дыша. В ушах зазвенело, будто в них вставили два тонких лезвия. И вдруг, сквозь панику, она осознала кое‑что ещё. Ключ. Ключ от спальни был старый, мамин, с резной деревянной бусиной‑шариком. Она только что, минуту назад, повернула его в замке. Бусина тогда смотрела вверх.