Сценарий №12

Анастасия Савина

Сценарий №12

Глава 1. Нарушение

Воздух в квартире повернулся на три градуса против часовой стрелки.

Лиза замерла на пороге. Кожа на кончиках пальцев мгновенно стала чужой, колючей, и сумка выскользнула из рук, глухо шлепнувшись на паркет. Она не видела ничего подозрительного. Диван на месте. Книги ровными рядами. Светлый прямоугольник на обоях, где раньше висел папин спиртовой градусник – единственное пятно, не тронутое временем.

Но что-то изменилось.

Она сделала шаг, и тишина в квартире, обычно плотная и пыльная, вдруг отозвалась тонким, едва слышным свистом. Так поет сквозняк в пустом горлышке бутылки. Лиза втянула носом воздух. Старая краска, застоявшийся мох… и под этим – ледяная, острая нота морозного ноября.

«Просто не закрыла дверь на балкон», – быстро подумала она. – «Забыла. Спешила. Бывает».

Но в глубине горла уже запульсировало сердце. Она знала, что всё закрывала. Пальцы до сих пор помнили холод металла, когда она до упора проворачивала ручки вчера вечером.

– Ерунда, – шепнула она, и собственный голос показался ей слишком громким, почти вульгарным в этой пустоте. – Ветер разболтал раму.

Медленно пройдя к кухне, стараясь не наступать на скрипучие половицы, она уже знала, что квартира выдала её присутствие. Окно. Оно было приоткрыто – совсем чуть-чуть, на толщину спичечного коробка. Тонкая щель впускала в дом сырость и шум улицы.

Лиза подошла ближе. Взгляд зацепился за деталь, от которой по спине поползли липкие мурашки: задвижка была отведена. Аккуратно, бережно, словно тот, кто уходил, не хотел тревожить сон этого дома. Или хотел, чтобы она заметила это не сразу.

«Я не могла оставить её так», – пронеслось в голове. – «Я проверяла трижды. Или только дважды?»

Она протянула руку к раме, но пальцы задрожали, не долетев до дерева пару сантиметров. Ей вдруг показалось, что стоит коснуться окна – и её пальцы вспомнят чужое тепло, повторят тот самый жест, которым его открывали.

Она резко захлопнула створку, провернула ручку и с силой вбила задвижку в паз. Металл лязгнул так громко, будто она выстрелила в этой мертвой тишине. Лиза замерла, не убирая руки от стекла. Тишина не вернулась – она сгустилась, стала вязкой и выжидающей. Квартира больше не была пустой. Она превратилась в засаду.

Лиза пошла по комнатам, не включая свет, ориентируясь по памяти и тусклым отблескам уличных фонарей. Спальня матери. Всё как тогда. Тот же запах лекарств и старой пудры, те же тени от шкатулки на комоде. Лиза не заходила сюда с похорон, и сейчас ей казалось, что воздух здесь застыл, как в склепе.

Дверь в её детскую была приоткрыта – ровно настолько, чтобы оставить узкую полосу тьмы. Толкнув её, Лиза почувствовала, как по затылку пополз холод.

На кровати, прямо на выцветшем одеяле с кроликами, сидела она. Мама Анна.

Старая кукла с фарфоровым лицом и стеклянными глазами, которые и в детстве смотрели не на неё, а сквозь неё, словно видя все её мелкие тайны и страхи. Лиза ненавидела её, а в семнадцать лет собственноручно засунула в самый дальний угол антресоли, под груду старых пальто, надеясь похоронить там и часть своего прошлого.

Теперь кукла сидела, чинно прислонившись к подушке, будто только и ждала этого возвращения. Её платье было безупречно отглажено, синтетические волосы расчесаны волосок к волоску. Складка на юбке – идеально ровная линия. На коленях куклы лежал крошечный конверт из тяжелой, дорогой бумаги.

Лизу сначала бросило в жар, а в следующую секунду внутренности словно сковало льдом. Почти не дыша, она сделала два шага и сорвала конверт с колен Мамы Анны. Ни имени, ни адреса. Внутри – один листок. Четкий, стерильный компьютерный шрифт. Одно предложение:

«Ты так и не выпила то лекарство, которое она тебе оставила на ночь. Почему?»

Пальцы Лизы разжались. Листок, качнувшись в воздухе, бесшумно скользнул по одеялу на пол. Она отшатнулась, больно ударившись плечом о косяк, но не почувствовала боли. В ушах зашумело.

Этого не мог знать никто. Это была её личная, запертая на все замки память о той ночи. Ночи, после которой всё закончилось.

Воздух стал неподъемным. Он давил на виски, выбивая кислород из легких. Кто-то не просто вошел в её дом – кто-то вошел в её голову, в ту самую ячейку памяти, которую она зацементировала годами.

Кто-то был здесь. Кто-то, кто рылся в её прошлом, как в корзине с грязным бельем, вытаскивая на свет самое постыдное и забытое, чтобы теперь развесить это перед ней.

Лиза резко обернулась, вглядываясь в черную пасть коридора. Тишина больше не была пустой – она звенела, натягиваясь, как струна, готовящаяся лопнуть и хлестнуть по лицу. Лиза почти видела, как в этой темноте плавают ча-стички пыли, потревоженные чьим-то дыханием.

И в этот момент из прихожей донесся звук.

Сухой, отчетливый щелчок замка.

Металл вошел в паз с тем самым сытым причмокиванием, которое означает только одно: дверь закрыта изнутри. На ключ.

Сердце Лизы совершило кульбит и замерло, провалившись куда-то в живот. Она не была одна. Тот, кто вошел через окно, не ушел. Он просто ждал, пока она найдет письмо.

Теперь он запер её внутри – не просто в квартире, а в ловушке той самой ночи, из которой она так и не выбралась.

Глава 2. Гость

Звук был коротким, сухим. Не скрип и не стук – именно щелчок провернувшегося язычка. Кто-то вошел. Или закрыл её внутри.

Застыв посреди коридора, Лиза чувствовала, как кровь тяжелыми толчками бьет в виски. Пульс стал таким громким, что казался посторонним шумом. На стене мелькнул силуэт. Она резко обернулась – только тень от шторы. Но сердце уже колотилось, как пойманная птица. Ждала шагов, голоса, грохота… Но квартира ответила мертвой, вакуумной тишиной.

«Нервы», – прорывалась в голове навязчивая, спасительная мысль. – «Это просто физика. Стресс. Окно, старая кукла… Ты сама себя накрутила». Нужно было проверить. Просто коснуться двери, чтобы убедиться – она запер-та.

Лиза двинулась к прихожей, почти не дыша и чувствуя спиной каждый метр пустого пространства за собой. Верхний замок – заперт. Нижний… Нижний был задвинут. Именно так, как она сделала утром. Дверь не поддалась, оставшись монолитной.

Значит, никто не выходил. Но щелчок был настоящим.

Второй обход она провела уже со светом, агрессивно щелкая выключателями. В шкафу – только пальто. За шторой в гостиной – пустота. На кухне чашка, помытая вчера, стояла на сушилке. Но ручка… Она всегда ставила её к стене. Всегда. Сейчас ручка смотрела прямо на неё, словно указывающий палец.

Лиза медленно, с каким-то болезненным упрямством переставила чашку. Ручкой к стене. Теперь мир снова был правильным.

Она набрала воды в чайник, поставила на плиту. И в шуме наполняющейся воды поймала его – мягкий, деликатный скрип. Кто-то в прихожей перенес вес с одной ноги на другую, стоя на старом ворсистом коврике.

Лиза выключила газ. Тишина обрушилась на неё, как бетонная плита.

– Кто здесь? – голос был тонким, чужим, он надломился на втором слове.

Ответа не последовало.

Пальцы нащупали на столе нож для фруктов. Глупое, короткое лезвие. Лиза заметила: он лежал острием к краю. Она никогда так не бросала ножи – только параллельно разделочной доске, ручкой к себе. Порядок был нарушен везде.

Шаги в прихожей раздались теперь открыто. Неторопливые, уверенные. Тяжелый, размеренный стук каблуков по паркету, без попытки скрыть свой вес.

Дверь на кухню была распахнута. В проеме сначала вытянулась длинная тень, а следом появился человек.

Мужчина. Лет сорока, в темном пальто. Он был похож на соседа, на прохожего, на коллегу – лицо, которое стирается из памяти через секунду. Он не пытался войти, не прятался и не нападал. Просто стоял на пороге, держа руки на виду. В правой, между указательным и средним пальцем, был зажат ключ.

Старый, потертый, со знакомой царапиной на бородке. Точно такой же, как тот, что лежал сейчас в сумке Лизы.

Он назвал её по имени. Не спросил, а просто констатировал факт, будто читал надпись на коробке. Голос был низким, спокойным и до ужаса усталым. – Извини, что пугаю. Мне нужно было убедиться, что ты дома.

– Кто вы? – костяшки пальцев, сжимающих нож, побелели. – Как вы вошли?

– Меня зовут Артем, – он медленно, подчеркнуто мирным жестом положил ключ на тумбу в прихожей. – Я… знал твою маму. Анну Викторовну.

– Убирайтесь.

– Я уйду. Сейчас. – Он не шелохнулся. Его взгляд скользнул по ножу в её руке и вернулся к лицу – без страха или злобы. В глазах читалась странная, почти врачебная внимательность. – Только один вопрос… Ты нашла куклу?

Лиза почувствовала, как в легких закончился воздух.

– Это вы её притащили? – прошипела она.

– Нет, – он качнул головой. – Но я знаю, кто мог это сделать. И знаю, что в конверте было написано про лекарство.

Пол под ногами стал ватным. Лиза привалилась к столешнице, чтобы не упасть.

– Что вам нужно?

– Убедиться, что ты в порядке. – Артем сделал крошечный шаг назад, увеличивая дистанцию. Все его движения были плавными, почти гипнотическими. – И предупредить. Не всё, что ты помнишь о той ночи – правда. Кто-то очень хочет, чтобы ты вспомнила её иначе.

Он уже развернулся к выходу, но на мгновение задержал взгляд на чашке. На той самой, которую Лиза только что переставила. В этой секундной паузе проскользнуло нечто пугающее – понимание. Словно он знал её ритуал.

– Запри дверь, – тихо бросил он через плечо. – Сразу за мной.

Он вышел. В тишине подъезда снова щелкнул замок – снаружи.

Лиза бросилась в прихожую, провернула все задвижки и прижалась лбом к холодному дереву, вслушиваясь в удаляющиеся шаги. Дыхание было рваным, в горле пересохло.

Она вернулась на кухню на негнущихся ногах, движимая одной-единственной целью – увидеть порядок. Но чашка снова стояла неправильно.

Ручкой в комнату. Как вызов. Как ухмылка.

Лиза замерла. Внутри всё заледенело. Она ведь только что, минуту назад, поставила её ручкой к стене. Или нет? Может, она только потянулась к ней, но Артем отвлек её своим вопросом?

Дрожащими руками она схватила чашку, до боли в пальцах вытерла её полотенцем, хотя та была сухой, и с силой втиснула обратно в пазы сушилки. Ручкой к стене. Идеально ровно.

Порядок был восстановлен. Но тревога теперь не просто висела в воздухе – она просочилась в саму Лизу, как яд, медленно растворяющий память.

Глава 3. Трещины

Чай остыл, нетронутый. Лиза сидела за кухонным столом, уставившись в тем-ный квадрат окна, где отражалась её бледная, почти прозрачная тень. Рутина не сработала. Мытье пола, протирание пыли, перестановка книг по алфавиту – обычно это помогало, выстраивало мир в стройные ряды. Сегодня ряды упрямо расползались, как живые.

Она украдкой взглянула на сушилку. Чашка стояла правильно. Ручкой к стене. Лиза только что натерла её до скрипа, и теперь кожа на пальцах горела от сухости. Но в памяти всплывала та же чашка утром – повернутая иначе. И вчера вечером. И позавчера? Она не могла вспомнить. Могла ли она сама, на автомате, ставить её по-разному? В состоянии этого вечного стресса, в вязком тумане после похорон?

«Не всё, что ты помнишь о той ночи, – правда».

Слова Артема висели в тишине, как тяжелый, застоявшийся дым. Лиза попробовала сглотнуть – в горле было сухо и колюче. Какая еще «неправда»? Она помнила всё пугающе четко. Ту свинцовую тишину в доме. Маму, ставящую стакан с водой и две белые таблетки на её ночной столик.

– Чтобы лучше спалось, дочка, – голос матери тогда звучал как шелест сухой травы.

Лиза помнила, как смотрела на эти таблетки, чувствуя, как комок страха подкатывает к горлу. Помнила, как спустила их в унитаз, а воду выпила, чтобы мама услышала глоток. Она была уверена в этом. Она видела их на дне фаянсовой чаши за секунду до того, как нажала на спуск.

А на утро… На утро случилось То. Событие, которое стерло все остальные дета-ли, оставив только чувство – всепоглощающий, ледяной ужас.

Но что было между? Пауза между шумом воды в трубах и первым криком рассвета? Там был сон? Или не сон? В памяти зияла черная дыра. Каждый раз, когда Лиза пыталась заглянуть в неё, в затылке начинало пульсировать, а во рту появлялся металлический привкус крови. Словно её мозг поставил на те не-сколько часов колючую проволоку.

Она вдруг осознала: она помнит, как вылила воду. Но она совершенно не помнит, как оказалась в своей постели.

Встав, чтобы выплеснуть остывший чай, Лиза задела книгу на краю стола – сборник Ахматовой, мамин. Том глухо ударился о паркет, раскрывшись посередине. Лиза наклонилась и замерла, не дотянувшись до пола считанных сантиметров. На развороте, прямо поверх строчек, лежала засушенная фиалка.

Мама обожала этот ритуал – оставлять цветы в книгах. Но Лиза знала этот сборник наизусть. Неделю назад она перелистывала его, вытирая пыль, и страницы были пустыми. Чистыми.

Кто-то положил цветок совсем недавно. Труп растения выглядел на бумаге как бурое пятно крови.

Паники не было. Вместо неё пришла ледяная, выжигающая злость. Артем. Ключ, кукла, теперь эта фиалка… Он просачивается в её жизнь, как плесень, оставляя свои метки. «Я помню твою мать». «Я знаю о тебе всё».

Она брезгливо взяла фиалку за хрупкий стебель и швырнула в мусорное ведро. Книгу вернула на полку. Корешком наружу, идеально ровно, в одну линию с остальными. Порядок. Маленькая победа над хаосом.

Но сомнение уже пустило корень, холодный и живучий. А что, если Артем – лишь верхушка? Старый ключ… их могло быть три, четыре. У соседки снизу, которая в ту ночь внезапно «оглохла»? Или у кого-то еще, чье имя Лиза запретила себе вспоминать?

Она подошла к окну и резко отдернула край плотной шторы. Двор за стеклом казался вырезанным из черной бумаги. Мигающий фонарь у арки отбрасывал рваные тени, заставляя асфальт «дышать».

И там, в глубине арки, Лиза увидела его.

Высокая фигура в темном пальто. Артем. Он не прятался, не пытался слиться со стеной. Он стоял прямо под светом, подняв голову к её окнам. Его лицо оставалось неразличимым пятном, но Лиза кожей чувствовала этот взгляд. Тяжелый. Оценивающий. Словно он ждал, когда фиалка будет найдена.

Лиза резко отпустила штору, словно та была раскалена. Сердце колотилось уже не от страха, а от бессильной ярости. Он наблюдает. Он расставляет декорации. Зачем ему эти игры с куклами и сухими цветами? Свести её с ума? Выдавить из квартиры? Или заставить признаться в чем-то, чего она не совершала?

Вернувшись на кухню, она заставила себя посмотреть на блок с ножами.

Фруктовый нож лежал на месте. Но не параллельно доске, как она его оставила. Он лежал под углом, указывая острием прямо на окно. На то самое место, где внизу, в серой арке, застыл Артем.

Её прошиб холодный пот. Чтобы положить нож под таким углом, нужно было знать, где она будет стоять. Нужно было рассчитать траекторию её взгляда.

– Хватит, – выдохнула она в пустоту.

Она выдернула нож из блока и швырнула в раковину. Звон стали о фаянс показался оглушительным, почти непристойным в этой затаившейся квартире. Схватившись за край стола, Лиза дышала часто и мелко. Так нельзя. Если она даст ему победить в этой мелкой войне за порядок, она рассыплется.

«Допустим, он прав. Допустим, я что-то забыла. Но что может быть страшнее того утра?»

Ответа не было. Только назойливый, ритмичный звук.

Кап. Кап. Кап.

Лиза вскинула голову. Кран. Она лично затягивала его до упора, когда мыла чашку. Она знала это так же четко, как свою фамилию.

Она подошла к раковине. Из носика крана медленно выбухала тяжелая капля и с тихим стуком разбилась о лезвие брошенного ножа.

Лиза протянула руку, чтобы закрутить вентиль, но тот не поддался – он был затянут до предела. А вода продолжала идти. Словно сам дом начал потеть от страха.

Она не стала вытирать воду. Она просто выключила свет на кухне, оставив нож лежать в мокрой раковине. В темноте звук капель стал похож на шаги.

Погасив свет на кухне, Лиза двинулась в спальню, стараясь смотреть только перед собой. Но, проходя мимо полки, всё же не выдержала – скользнула взглядом по корешкам. Книга Ахматовой стояла на месте. Но ей показалось – или она знала? – что корешок выдвинут на миллиметр вперед. Едва заметный вы-ступ, нарушающий безупречную линию.

Она сжала кулаки так, что ногти впились в ладони, и прошла мимо. Не сейчас. Завтра. Завтра она всё проверит. Завтра она вернет себе власть над этим домом.

Но, ложась в постель и натягивая одеяло до самого подбородка, Лиза уже знала: завтра найдется что-то еще. Какая-нибудь ядовитая мелочь. Сдвинутая на полсантиметра ваза. Повернутая другим боком фотография матери. Этот тихий, методичный саботаж будет продолжаться, пока от её уверенности не останется горстка пепла.

Кто-то долго наблюдал за ней. Изучал её страсть к симметрии, её одержимость деталями. Кто-то превратил её главный защитный механизм в ловушку.

И в густой темноте спальни, под мерный, сводящий с ума аккомпанемент капающей на кухне воды, всплыл вопрос. Он был страшнее, чем «кто это?» или «как он вошел?».

Зачем ему нужно, чтобы я перестала верить собственным глазам?

Где-то внизу, под окнами, мигал фонарь, и Лиза знала – Артем всё еще там. Ждет, когда семена сомнения дадут первые всходы.

Глава 4. Бумага

Утро началось с молчаливого противостояния с дверью. Лиза купила но-вый замок – тяжёлую, блестящую цилиндрическую личинку, которая всем своим видом обещала неприступность. Установка заняла полчаса. Звук вкручивающихся шурупов был твёрдым, решительным, почти агрессивным. Каждый скрежет металла, каждый щелчок нового ключа в механизме отдавался в ней чувством крошечной, но ощутимой победы.

Теперь войти смогу только я.

Она положила оба ключа – старый, отданный Артёмом, и новый – в мамину шкатулку на комоде и прикрыла крышку. Лиза задержала руку на прохладной лакированной поверхности, представляя, как Артём, войдя сюда снова, увидит это место. Он поймёт, что старый ключ теперь бесполезен.

Победа требовала закрепления. Нужно было действовать, а не реагировать. Лиза решила провести ревизию. Не уборку, а расследование. Мать была педантична – она могла оставить следы. Об Артёме. О том, что происходило тогда.

Она начала с самого очевидного – с маминого секретера в углу гостиной. Старый, пахнущий лавандой и пыльной бумагой. Верхний ящик: счета, квитанции, гарантийные талоны на давно сломанную технику. Ничего. Средний: альбомы с фотографиями, открытки. Листала быстро – улыбающиеся лица, пейзажи, она маленькая с бантами. Ни одного незнакомого мужчины. Никого похожего на Артёма.

Нижний ящик заедал. Лиза дёрнула сильнее, и он выдвинулся с сухим треском. Там лежала папка с надписью «Здоровье». Сердце болезненно сжалось, отдаваясь металлическим стуком в висках.

Внутри – аккуратные подборки. Выписки из поликлиники, рецепты, результаты анализов. Мама коллекционировала свои болезни с той же тщательностью, с какой Лиза расставляла книги. Лиза механически пролистывала листы. Глаза выхватывали знакомые слова: «гипертония», «остеохондроз». Годы, месяцы. Она приближалась к той дате. К последнему году.

И нашла.

Это была не официальная выписка, а листок в клетку, вырванный из блокнота. Сверху – синий штамп частной клиники «Неврон», которую Лиза не знала. Внизу – несколько строчек от руки. Не маминым почерком. Чужим, размашистым.

Пациент: А. В. Семёнова (мать)

Дата: 17.10.2022

Консультация.

Жалобы на повышенную тревожность, бессонницу. Отмечает напряжён-ность в отношениях с дочерью (Л., 29 л.), проживающей совместно. Со стороны дочери – эпизоды нестабильного поведения, вспышки агрессии на бытовой почве. Пациентка опасается эскалации.

Объективно: Ориентирована полностью, критичность сохранена. Аффект тревожный.

Рекомендовано: семейная терапия, наблюдение.

Подпись: А. С.

Лиза читала, чувствуя, как буквы начинают плыть и двоиться. В ушах за-шумело.

«Агрессия на бытовой почве».

«Эпизоды нестабильного поведения».

«Опасается эскалации».

Каждое слово било, как молоток по стеклу. Они не стыковались ни с чем. Ни с её собственной памятью о себе как о терпеливой, вечно виноватой дочери, ни с образом матери как источника тихого, удушающего давления. Мама… боялась её?

Лиза перевела взгляд на подпись. А. С.

Артём? Артём С…?

Она посмотрела на свои руки. Пальцы мелко дрожали, сминая край пожелтевшего листка. Если это правда, то вся её версия «той ночи» – лишь удобная декорация, скрывающая что‑то по‑настоящему чудовищное.

И тогда, сквозь нарастающий шум в ушах, пробилась другая мысль – холодная и чёткая. Дата. Семнадцатое октября. Всего за три недели до того утра. Мама ходила к врачу и рассказывала о ней. О ней как об источнике постоянной, тлеющей угрозы.

Почему она молчала? Почему не предложила эту самую «семейную терапию», а просто ставила стакан с водой и белые таблетки на ночной столик? Пыталась ли она её лечить или… просто хотела «выключить»?

Лиза опустила листок на колени. Её взгляд медленно пополз по комнате, ощупывая каждый угол. По идеально заправленной постели, по книгам, выстроенным в безупречную линию, по крошечной пылинке у плинтуса, которую немедленно хотелось растереть пальцем. Этот порядок, её крепость, её единственный способ выжить – в отчёте назывался «напряжённостью». Её ритуалы – «нестабильностью». Её ледяной страх – «агрессией».

Она поднялась на негнущихся ногах и подошла к зеркалу в прихожей. Из глубины амальгамы на неё смотрело бледное существо с тёмными провалами глаз и слишком внимательным, хищным взглядом. Взглядом человека, который ищет трещину в стене, кривизну на полке, пятно на совести. И всегда находит.

«Ориентирована полностью, критичность сохранена».

Если мать была в здравом уме, если её память не подводила… значит, её страх имел под собой твёрдую почву. Значит, чудовищем в этой квартире была не она.

А сама Лиза.

– Нет, – прошептала она, и её отражение повторило это движение губ с едва заметным опозданием. – Это ложь. Это его сценарий.

Мысль ударила наотмашь. Это манипуляция. Артём сам написал эту бумагу или подбросил её, чтобы взломать меня изнутри. Это идеальный план чтобы я собственноручно подписала себе приговор. Заставить жертву верить, что она и есть убийца.

Лиза рванулась к шкатулке, где оставила ключи. Ей нужно было коснуться чего‑то реального, нового, своего. Она откинула крышку, и сердце пропустило удар.

Нового ключа в шкатулке не было.

Там лежали только старый, исцарапанный ключ Артёма и од-на‑единственная белая таблетка, которой там точно не могло быть минуту назад. Таблетка блестела под светом, будто покрытая тонким слоем лака. Лиза подняла её, поднесла к глазам. На поверхности виднелся едва различимый оттиск – крошечная буква «N». Клиника «Неврон»? Или просто совпадение?

Она вернулась в гостиную, схватила листок из клиники чтобы смять его, разорвать в клочья. Но пальцы застыли. Это было доказательство. Доказательство чего‑то важного. Его подлинности или его искусной, чудовищной лжи. Вы-бросив его, она уничтожит единственную зацепку.

Сдавленно выдохнув, она аккуратно сложила бумагу. Разгладила складки ногтем, заметила: на обороте листка – слабый след карандаша. Будто кто‑то сначала написал, что‑то другое, а потом стёр и переписал поверх. Что? Имя? Да-ту?

Не успев рассмотреть, Лиза услышала тихий скрип – как будто кто‑то провёл ногтем по деревянной панели секретера. Она резко обернулась. Пусто. Но в зеркале, висевшем напротив, на миг отразилась тень – высокая фигура в тёмном пальто. Артём? Или её воображение, уже не различающее реальность?

Дрожащими руками она спрятала папку в самый дальний, тёмный угол секретера. Не выбросила. Сохранила. Как сохраняют улику, которую боятся и на которую молятся одновременно.

Потом подошла к окну. Двор был пуст. Никакого Артёма. Но теперь его невидимое, липкое присутствие ощущалось в каждой молекуле воздуха. Он не просто сталкер. Он был связан с матерью. Он знал её версию событий. Версию, в которой Лиза выглядела монстром.

Она обхватила себя руками, чувствуя холод собственных предплечий, но знала, что холод идёт изнутри, со дна души, где теперь зияла пустота, выеденная сомнением.

Вопрос теперь звучал не «Что он хочет?», а «Чью правду он охраняет?».

И последний вопрос – тихий, едва различимый, но ледяной – прозвучал уже как приговор:

А что, если это не его версия правды? Что, если это просто… правда? И я – та, кого на самом деле стоит бояться?

Где‑то на кухне мерно капала вода. Кап.