Memento mori

– Вот оно что, Хельсинки! Я слышала, композитор Ян Сибелиус был родом из Финляндии. Послушай его музыку, вдруг она приблизит тебя к мечте?

– Не думаю. Но п-послушаю, да. Он… красиво пишет?

– Знаешь, если музыка исполняется оркестром и сочиняется талантливым человеком, она не бывает некрасивой. Композитор, исполнители и даже музыкальные инструменты вкладывают в неё много души. Ноты будто объединяются с их сердцами, и до наших ушей под видом волшебной мелодии доходит самая настоящая красота.

– Музыка… П-равда, каждая нота – как крик души. Я помню арии из Тоски, я… дрожала после них, чувствовала эту скорбь, и любовь, и б-безысходность.

Как здорово! Моя одноклассница разбирается в великих творениях Пуччини.

– Ох. Помню эту оперу. Кажется, я понимаю. Ты хочешь сказать, что в мучениях сложно разглядеть красоту? Так от этого только интереснее. Музыка – это в первую очередь минор. Я так считаю. Истинный творец должен держать глубоко внутри себя кровоточащую горечь, чтобы породить из неё настоящую красоту. И да, она не всем будет казаться восхитительной. Бывает наоборот, когда не менее талантливый творец достаёт из глубин своего нутра малочисленные осколки счастья и благости, производя мелодию из них и не запятнывая её об ту самую горечь. Такая музыка тоже впечатлит не каждого, но она буквально кричит о рассвете, предвкушает приближающееся чудо. Она – весна, берущая верх над любыми невзгодами и дарящая всем долгожданное тепло. Музыка, порождённая горечью, вопит о боли и надежде, а цель имеет ту же: подарить людям пламя, нежно согревающее их взволнованные сердца. Нести тепло под маской страданий – высший пилотаж. Поэтому я ценю любую музыку, из какой бы бездны она не зарождалась.

Алиса перестала кусать пальцы. После небольшой паузы я под вдохновением продолжила:

– Знаешь, я тут подумала… Во время Вавилонского столпотворения Бог проявил к нам поистине удивительное великодушие: Он не лишил людей музыки – единственного языка, доступного всем народам. И всё же… Этот язык навеки останется недопонятым. Созвучия музыки проникают в самое сердце людского нутра и смешиваются с содержимым их душ. Каждый после такого процесса получает свой уникальный продукт. Не могут два человека одинаково услышать одну и ту же мелодию, их внутренний мир интерпретирует её по-разному. Это ли не чудо? Поистине удивительное явление, необъяснимый наукой феномен…

Алиса слушала, наклонив голову вбок. Я становлюсь сентиментальной, если дело касается волнующих меня тем. Так живописно и глубоко мой мозг лишь изредка способен размышлять. Не нагрузила ли я Алису своей философией? Диалог не должен перерастать в нескончаемый монолог, надо дать ей возможность высказаться.

– Эй, Алиса! Я слишком углубились, и ты, кажется, успела заскучать. Или задумалась над моими мыслями? Как ты сама относишься к тайнам классической музыки? Расскажи.

– Не знаю. Но… Есть ли в ней эти тайны? Мне кажется, музыка никогда не лжёт. Когда человек играет мелодию, он не может полностью скрыть свою душу. Музыка требует её, эту душу. Вот её главный секрет, единственная тайна. Музыка не врёт, но заставляет людей отдавать частичку себя и чувствовать… иллюзию? Как это объяснить? Мне сложно.

Заика перестала спотыкаться о буквы. Я поняла ход её мыслей. Мы затронули сложную тему, и, как ни странно, именно она помогла ей раскрыться. Я думала, Алиса и двух слов связать не сможет, а она оказалась довольно чувственной и мыслящей персоной, способной поддержать глубокий разговор. Надо продолжить развивать музыкальный вопрос.

– Да, Алиса, никто не знает, как правильно объяснить этот феномен. Один немецкий философ считал, что без музыки жизнь была бы ошибкой. Ницше, не люблю его. Выдающийся был человек, но далеко не во всём я с ним готова согласиться.

– Я тоже. Жизнь не бывает ошибкой и при этом не обходится без ошибок. Из них она как бы складывается. Без музыки жизнь была бы другой, но зачем называть её ошибкой?

– Немцам и не такое в головы придёт, интересные они люди, конечно. И твои рассуждения не менее интересны. Жизнь состоит из ошибок и миллионов других вещей, как из более страшных, так и из возвыщенно-прекрасных, противопоставленных ошибкам. Наверное, музыка в числе возвышенно-прекрасных на одном из первых мест: у одних повыше, у других же чуть ниже.

– Мм, может быть.

Компания играющих в карты оживлённо захлопала, и их шум было очень слышно. Не боятся ведь, черти, что миссис Холлис придёт на звуки суматохи и устроит им нравоучения. Либо она присоединится к партии, что не намного лучше. Мне было радостно слышать их весёлый гул. Я предложила Алисе подойти и узнать, не скучают ли наши одноклассники без нас. Та кивнула и молча пошла за мной.

Ребята уже закруглялись с игрой. К компании успели присоединиться два человека из трёх, ушедших с миссис Холлис. Ларри я узнала, так как запомнила его имя ещё до нашей встречи. Девочка с наращенными ресницами, которая сидела возле него, неплохо контрастировала на фоне этого мрачного змея. Её звали либо Ширли, либо Дана. Пацан с горчичными вьющимися волосами, сидевший слева от Ларри, заметил наше с Алисой приближение.

– А где вы были? Я забыть успел про вас. Ай, впрочем… неважно. Вы прям вовремя, мы два раза сыграли. Угадайте, кто из нас первый победитель?

Вот блин, угадывать придётся! Хотелось послать этого амнезистика. Забыть он успел про нас… И даже вслух это сказал. Чудак. Ну раз я не играла, то интуицию уж можно проверить, почему бы и нет? Только имён я не знала.

– Не ты ли случайно? – ответила я.

– Не-а, я отвратительно играю.

Какой честный, посмотрите-ка!

– Тогда это была виновница торжества.

– Ты про Джину? Нет, не она.

– Может, Ларри?

– Не совсем, он позже подключился и выиграл во второй игре. Ну он тоже победитель. А первой была… Барабанная дробь… Зойка!

Толпа снова громко захлопала. В этот раз я присоединилась. И Алиса, хоть и лицо у неё было крайне недовольное. Пучеглащая девочка с двумя собранными около ушей пучками наблюдала за нами. Понятно, она и есть Зойка. Почему тот горчичноволосый так фамильярно её назвал? Зоя звучит в разы лучше и приятнее слуху.

– Молодец. Ты, видимо, хорошо играешь? – обратилась я к победительнице.

– Спасибо. Мне раньше часто приходилось брать в руки карты, вот я и приноровилась. Опыт большой, в первое время я постоянно проигрывала, а сейчас-то намного проще стало.

– Интересно… Тебя Зоя зовут, да?

– Всё верно. Зоя Бишоп!

Её имя звучало как "Алле-оп!" Я подошла ближе. В гигантских глазах Зои танцевали голубые искорки. Во взгляде я разглядела живость, перемещанную с покорностью. Странное сочетание. Выглядела Зоя очень мило: рост ниже среднего, необычная причёска, волосы цвета вороньих перьев, светлый тон кожи, утиный носик, довольно тонкие брови, коротенькие ресницы на большущих глазах. Из одежды – молочная блузка с бордовой брошью над сердцем, ярко-красная плиссированная юбка, бисерное колье и пару ракушечных браслетов. От этой лапочки пахло ирисками. Духи такие или она тоже сладкоежка? Обязательно спрошу потом. Сейчас мне нужно представиться.

– Очень приятно, Зоя. Я Линда. Интересная причёска у тебя.

– Если не ошибаюсь, она называется оданго. По-простому – два пучка. Я могу тебя научить плести.

Только я хотела сказать "О, да, у меня как раз целая коробка шпилек без дела стоит", как вмешался горчичноволосый:

– Пучки ваши – это, конечно, замечательно, но обратите и на меня внимание!

– Точно, ты же не представился. – заметила я. – Как тебя зовут?

– Джефф! Грейнер.

Забавное имя. Джефф Грейнер… Внешность у него на любителя: овальное лицо, небольшие карие глаза с энергичным взглядом, уши торчат некрасиво, шея значительной короче, чем у остальных ребят. Одет во всё чёрное. Локоны, свисающие до плеч, перекрывали многие недостатки. Он предложил:

– Пошлите на улицу, народ. Чего мы тут сидим? Вон же дверь, идёмте!

Девочка с наращенными ресницами предупредила:

– Миссис Холлис говорила буквально несколько минут назад, что нельзя. Я не хочу без разрешения выходить!

– А если миссис Холлис так и будет нас взаперти держать весь день? Куда она делась, кстати? – вставила конфетоежка, запомнившаяся мне на завтраке.

– Патти к ней ушла. Не возвращалась ещё? – спросила я.

– С короткой стрижкой которая? Нет. Пойдёмте искать. – предложила победительница в карты.

– Я к ней в комнату зайду, Патти в девятой живёт.

– Ладно, я с тобой тогда. – настояла Зоя.

Я два раза обернулась, чтобы глянуть, как там Алиса. Она разговаривала с кем-то из ребят, только вид у неё был достаточно настороженный. Надеюсь, они поладят.

На втором этаже Патти вовсю разъезжала по коридорам на доске и не сразу обратила внимание на наше с Зоей присутствие. У батареи на корточках сидела девочка в черничном топике и домашних шортах. Шоколадные волосы заплетены в густую косу до пояса, отросшая чёлка закрывала брови. Она с гордостью наблюдала за трюками Патти, заправляя пряди за уши. Мартышка-скейтерша заметила меня и помахала.

– Линда, а кто это с тобой? – поинтересовалась она.

– Зоя Бишоп, наша одноклассница. Не запомнила её? Завтракала с нами утром.

– Не. Я никого не запомнила. Представляешь, миссис Холлис разрешила мне кататься здесь!

Стоп… Почему нам запретили гулять, но травмоопасные увлечения не вызвали беспокойства?

–Я думала, – продолжила Патти, – она начнёт объяснять технику безопасности, волноваться за риски и последствия. А нет! Миссис Холлис с радостью одобрила мою инициативу и похвалила за отличную физическую подготовку. Я успела продемонстрировать ей свои навыки в катании, а ещё ко мне в качестве зрителя присоединилась Дана. Ей тоже очень нравится. Правда, Дана?

Девочка в топике пересела по-турецки и одобрительно кивнула. Понятно, раз её зовут Дана, то имя одноклассницы с наращенными ресницами – Ширли. Запомнила. На всякий случай уточнила:

– Так ты Дана? Рада познакомиться. Я Линда. Патти, наверное, успела рассказать про меня.

– Ага. Я Дана. Дана Олсон!

Мне понравилось её имя и то, как метко она его произнесла. Это был звон, будто удар хлыста берейтора пришёлся прямо по лошадиной алюминиевой подкове.

Зоя решила представиться:

– Патти, ты здорово катаешься. Я Зоя Бишоп, цирковой артист в прошлом. Я многое умею, но так бы не смогла.

Ничего себя, Зоя выступала в цирке?

– Обалдеть! – вскрикнула Патти, откатив ногой в сторону доску.

– Ничего потрясающего, на самом деле. Это долгая история.

– А Дана у нас жокей. Или конница. Я не знаю, как их называют. – хвастливо отметила Патти.

– Ты каталась на лошадях, Дана? Это ведь очень опасно. У нас в цирке были наездники, я всегда с лютейшим страхом за ними наблюдала. – удивилась Зоя.

– Я просто люблю лошадей, поэтому опасности не чувствовала. В цирке же и с тиграми выступают, разве это не в разы страшнее?

– Дрессировщики умеют с ними правильно работать. У наездников репетиции всегда более сложные, и трюки они делают травмоопасные. А зрители хлопают громче тиграм, потому что они зрелищнее. Не совсем справедливо.

– Главное, чтоб платили всем одинаково много! – выдала Патти.

– С деньгами всё в порядке. Для настоящих артистов важнее сцена, публика, внимание и признание, а не зарплата.

Дана тихонько усмехнулась над словами Зои. Людей, связавших себя со сценой, бывает непросто понять. Некоторые смеются над ними, другие восхищаются. Интересно получилось: Зоя в цирке людей развлекала, а Дана на лошадях гоняла. Незаурядная компания у нас собирается. Раньше я бы посчитала их увлечения пустяком и назвала этих девочек дикарками. Сейчас я не буду портить ни с кем отношения. Меня заинтересовал один вопрос:

– Зоя, а что тебя привело в цирк?

Она глубоко вздохнула и увлечённо начала повествовать о своей истории:

– Я сирота и о своей семье не помню абсолютно ничего. Плохого и грустного в этом нет. Я будто родилась под шатром. Росла в окружении слонов, обезьян, жонглëров, клоунов, акробатов и много-много кого. Всё детство, всю жизнь. Меня учили каждому делу понемногу. Выступала я в основном с енотом Кирькой, ещё по канату ходила. Иногда меня просили выходить в качестве помощницы фокусника. Больше всего внимание привлекали номера с енотом. Мы проделывали с ним сложные выкрутасы, и я прекрасно понимаю причину оваций публики, сама бы на месте зрителя была бы в восторге. В школе я не училась, но занималась заочно и все экзамены сдала на высокие баллы. Антрепренёр освободил меня от работы в цирке, пожелал удачи и договорился о поступлении сюда. Единственное, по чему я скучаю, это гастроли. Будет ли у меня теперь возможность путешествовать? С нашей труппой я успела посетить сорок девять стран. Мне срочно нужно слетать в ещё одну, чтобы в моём списке их стало ровно пятьдесят. И не думаю, что я смогу когда-то представить свою жизнь без впечатлений от поездок.

Передо мной стоит действительно интересная личность. Я вспомнила все наши семейные походы в цирк, и на душе стало щекотно. Застала ли я выступления Зои? Вдруг я их видела, но просто забыла? Вряд ли. Мне захотелось срочно узнать у циркачки одну важную деталь:

– Была ли ты счастлива, Зоя? Что ты чувствовала на протяжении своей карьеры, во время выступлений и гастролей?

– Я была счастливее всех вас. – не задумываясь, выпалила она. – Всю жизнь я ощущала бесценную свободу, хоть и моё время всецело отдавалось службе цирку. Это можно назвать рабством, однако в этом плену я была по-настоящему свободна. Абсурдно звучит, знаю. Вам этого не понять.

Присутствие свободы и отсутствие независимости? Можно ли это так назвать? Патти воодушевилась от Зоиного рассказа:

– Я в шоке, Зоя. Ты восхитительна. Заберёшь меня с собой в пятидесятое путешествие? Мы с Гансом ни разу не катались за границей, для нас оно станет первым.

Я совсем забыла, что доску Патти зовут Ганс. Зоя ответила ей далеко не многообещающе:

– Посмотрим. Пока ничего не планирую.

– Да, посмотрим. Если не ослепнем. – сострила Патти.

Дана, наконец, вставила свои пять копеек:

– А ты была в Швеции, Зоя?

– Была два раза, в Стокгольме и Мальмё. Тебе нравится эта страна?

– Не очень, но в Стокгольме я тоже была на скачках. Ничего не помню о поездке, мы улетели на второй день и не успели погулять. Меня вдохновляет твоя преданная любовь к своему делу. Лично я держалась только из-за привязанности к лошадям, сам спорт мне совсем не нравился.

Тут мне захотелось уточнить:

– За что ты так любишь лошадей? Неужели любовь к ним позволяла тебе терпеть нелюбимое занятие?

– Да, можно и так сказать. Лошадей я люблю не за силу, не за ум и не за красоту. Я их люблю за послушание, то есть, за то, что они обязаны меня слушать.

Понимаете? Соревнование – лошади бегут, тренировка – работают до изнеможения. Уход они получают должный, но никто никогда не спросит: "Хочешь ли ты бежать, лошадь? Нужна ли тебе эта мнимая забота? Жаждешь ли ты свободы?" Да кого это волнует? Лошади бесполезны без седла и поводка. Они не люди, чтобы иметь право вершить свои судьбы. Им это не нужно, поверьте. Я сейчас говорю не жестокие вещи, а обыкновенные правила жизни. Чтобы подчинить себе животное, нельзя позволять ему чувствовать себя человеком, но необходимо периодически проявлять ласку, любовь и заботу, чтобы привязать его и сделать зависимым ещё сильнее. На людях это тоже работает. Не практикуйте такое, пожалуйста.

Ничего удивительного в словах Даны не было, но я не ожидала услышать столь циничные вещи именно из её уст. Получается, она была привязана не к лошадям, а к возможности подчинять их себе.

– Бедные лошади! – пропищала Патти. – Вы их хотя бы не бьëте?

– Бьём, когда надо. Не парься, Патти! В обиду я их никогда не давала.

Патти надулась.

– Потому что повод для обиды исходил от тебя самой?

– Лошади не обидчивы, клянусь.

Зоя вмешалась:

– В цирке с животными тоже многое проворачивали, своими глазами видела. Нам запрещали распространять подробности. Не зря, ведь я искренне сомневаюсь, что вам было бы приятно такое слушать.

– Не говори, прошу тебя! – взмолила Патти.

– Хорошо, не буду. Я и не собиралась.

"А зачем тогда затронула эту тему?" – хотела я сказать и, чтобы лишний раз никого не расстраивать, промолчала.

6. Карусель, качели и зеркало.

Пока мы слушали о прошлом Зои и Даны, остальные успели найти миссис Холлис и отпроситься на прогулку. Об этом нам сообщила влетевшая в коридор коньячноволосая шулерша:

– Где вас черти носят? Головные уборы хватайте и на улицу бегом. Без них нельзя, а то солнышко вам скальпы снимет. Ну, миссис Холлис так сказала.

Скальпы снимет? Меня насторожила жестокость угрозы, пусть это было сказано образно.

– Она с нами идёт? – спросила Дана.

– Конечно. К сожалению.

– Вы отпросились?

– Угу. Заждались вас уже, пришлось идти искать.

– А тебя как зовут?

– Джина Бёрк! – с широченной улыбкой заявила она.

Сразу видно, эта девочка любит представляться. Голос, которым она произнесла своё имя, вызвал ассоциацию с проламывающей бетонную стену пулей. Не знаю, осилит ли пуля бетон, но Джине, кажется, была подвластна даже сталь. Волосы распущенные, длина ниже среднего. Пряди неровные, словно Джина сама себе их отстригла. Рост высокий, зелёные глаза жирно подведены карандашом. Коралловая помада на губах смотрелась неряшливо. Укороченная майка с принтом акулы и фисташковые джинсы выгодно подчёркивали сформированную фигуру. Из-за размера груди и косметики Джина выглядела старше.

– Дайте руку, я боюсь этой лестницы! – не попросила, а потребовала Джина, когда мы приблизились к ступенькам-гильотинам.

Внизу нас ждала вся компания во главе с директрисой. Мы успели забежать в комнаты за кепками, и тётя-мотя похвалила нас за крытые головы. От её слов стало мерзко. Звучало крайне фальшиво.

Сама миссис Холлис замотала макушку в платочек, теперь она точно как бабулька. Тем более, у неё имелась небольшая сутулость, и платок делал это заметнее. Запах её духов ощущался по-другому: явно чувствовался жасмин. Приятный аромат.

После выслушивания правил по поведению за пределами учебного заведения и безопасной эксплуатации игрового инвентаря наша свора отправилась на первую прогулку. Ничего торжественного, самое обыкновенное явление. Школьная территория не благоустроена, природа вокруг не особо живописная. За зданием находилась совдеповская детская площадка: похожие на виселицы качели, горка, словно железный язык кричащего монстра, скрипящая карусель-центрифуга и приспособления для лазанья. Я не любила по ним карабкаться, потом руки всегда болели. И да, надо отдать должное – покрашено всё превосходно (это смотрелось как помада на трупе). Спасибо тем, кто позаботился о внешнем виде зоны наших развлечений.

Бабуля Холлис долго нахваливала эту площадку, мол, вам, дети, повезло, что есть возможность выплеснуть подростковую энергию в таком увлекательном месте. Ларри выслушивал её фразёрство, будто перед ним пела частушки говорящая рыбина. Другие слушали без презрения, кроме девчонки, что съела на завтраке больше всего конфет. Она откровенно хихикала, передразнивала миссис Холлис и комично копировала её жесты. Признаюсь, меня тоже смешила и дико раздражала тётя-мотя в тот момент, но внешне я этого не показывала. Я наблюдала за паутиной на берёзе, куда попали пару смирившихся букашек и белая бабочка, отчаянно шевелящая крыльями в попытках освободиться. Жаль её.

Когда миссис Холлис заткнулась и отпустила нас играть, я предложила Патти раскрутиться как следует на карусели. Я знала, что та поддержит авантюру. Алису тоже решила захватить, а то выглядела она слишком растерянной. Патти веселилась от души, Алиса сначала причитала и ворчала, но потом окончательно убедилась в положительном влиянии каруселей на человеческое эмоциональное состояние.

Все ребята пытались развлечься, кроме… угадайте кого! Кроме Ларри. Он брезгливо осматривал территорию, сохраняя на лице абсолютно ничего не выражающую печать. У этого человека вообще есть эмоции? Оценив обстановку, он сел на качельку. Я с бешеной силой раскрутила на карусели Алису и Патти до максимальной скорости и убежала, подсев к Ларри на соседнюю качелю. Не хотелось упускать возможность познакомиться с человеком-загадкой.

– Тебе скучно? – безучастно спросила я, чтобы не раскрывать масштаба своего любопытства.