И только смерть не разлучит нас

Сомнения закрались в сердце девушки, и она начала понимать, что дело не в доме.

– Дело же не в доме так? – теряя самообладание, нервно спросила Оксана, – ты опять меня обманываешь!

– Нет! – громко крикнул он, и Оксана даже отстранилась от трубки, почувствовав звон в ухе.

– Конечно, не обманываю! – чуть ли не оглушил ее Саша, – слушай, эти деньги правда за дом. И я знаю, каким я был идиотом, но прошу, дай мне еще один шанс. Окси, – он так жалобно протянул ее имя, и она ощутила, как второй раз за сутки ее сердце разбивается на несколько кусков, заставляя чувствовать долгую ноющую боль, – это наше будущее. Наша семья.

Слушая его, я закатывала глаза. Он определенно знал, на что надо давить, и, судя по каменному выражению лица Оксаны, его давление достигло цели.

– Ладно, – коротко бросила она и положила трубку, боясь расплакаться.

Я вновь увидела, как ее тело стало еще бледнее. Ее час уже близко. И я ничего не могу поделать.

Оксана посмотрела на свое отражение в пластмассовом стаканчике с остывшим кофе и резко дунула на и так холодный напиток, чтоб круги по воде размыли ее отражение. Вылив оставшуюся жижу в раковину неподалеку, она вышла на перрон и отправилась к выходу.

Становилось темно, и на станции заметно прибавилось людей, которые то и дело возвращались с работы. Оксана старалась избегать толпы, поэтому юркнула на мало проходную тропинку и пешком направилась в сторону СНТ. Дорога проходила через небольшой парк, больше похожий на лес. Голые деревья колошились от морозного ветра, издавая жалобные воющие звуки. Оксана поежилась от страха и крепко сжала свой телефон. Дорога должна была занять минут тридцать, и девушка заметно ускорила шаг, лишь бы не чувствовать чье-то присутствие.

Должна вас успокоить, никого поблизости не было. Это был всего лишь ее страх, который рисовал ей картинки далекие от реальности. Впереди засияли огоньки от маленьких домиков, и Оксана, обрадовавшись их теплому свету, немного замедлилась, наслаждаясь видом. По периметру СНТ был высокий забор, скрывавший от постороннего взгляда все богатства или бедность его обитателей. Оксана ступала по непротоптанной тропинке, стараясь как можно меньше тонуть в снегу, но ей никак не удавалось, и вскоре ее ноги были уже промокшими практически до нитки. И ее виселось испарилась.

Холод прошиб ее, и ей сразу же захотелось домой. Наконец, дойдя до ворот, она подошла к ним вплотную, дожидаясь, что кто-то их откроет. Но никого рядом не было. Через железные прутья Оксана смотрела на пустынную дорогу, на которой было пусто. Обычно эти ворота открывают сами жильцы, но куда же пропал хозяин домика?

Девушка помялась у ворот, стараясь размять окоченевшие ноги. Ходя туда-сюда, она нервно глядела в разные стороны в поисках хоть кого-то. Достав телефон, она набрала Сашу, но он не поднимал трубку. Тогда Оксана решила обойти забор с другой стороны и попробовать войти в другие ворота. Пробираясь по сугробам, она намочила свои джинсы, и теперь ее тело холодело еще сильнее. Ей было страшно, но больше всего ей было обидно, обидно за то, что она проделала такой долгий путь.

Дойдя до вторых ворот, Оксана так же никого не нашла. Она стояла на месте, словно статуя, и набирала Сашу снова и снова, но безрезультатно. В конце концов, она психанула и пошла обратно к первым воротам, чтобы оттуда уже вернуться на вокзал.

Солнце уже село. Сквозь непроглядную тьму, огоньки СНТ были тем единственным, что освещало ее путь. Стараясь наступать на свои же следы, Оксана едва не споткнулась и не упала, но смогла сохранить равновесие. Слезы обиды обжигали ее лицо. Почему Саша не брал трубку? Что ей теперь делать?

Ксюша засунула руки в сумку и сжала проклятый конверт с деньгами. Она сжимала его так сильно, что ей показалось, деньги внутри заскрипели. Дорога за воротами была так же безлюдна, когда она вернулась назад. Ксюша голыми руками взялась за холодные прутья и просунула голову в отверстие, стараясь хоть кого-то разглядеть. Сзади появился свет словно от фар.

– Девушка! – раздался громкий глухой голос.

Она резко развернулась и испуганно посмотрела перед собой. В глаза ей бил яркий свет, который отравлял своей желтизной.

– Давайте мы вас подвезем! – настойчиво сказал парень.

Оксана не видела его, но почувствовала, как сердце забилось чаще. Ее словно парализовало, когда темная фигура, освещаемая фарами, начала двигаться в ее сторону.

– Нет. Спасибо, – дрожащим голосом сказала Оксана, но резкий удар прямо в челюсть, заставил ее на миг отключиться.

Боль пронзила все ее тело, и я почувствовала, как закричала ее душа. Времени не оставалось. Конец был уже близок. Я стояла рядом и ничего не могла сделать. Оксана повалилась на пол, но сильные грубые руки подхватили ее и потащили к машине, сорвав с нее сумку и пренебрежительно кинув ее на заднее сидение.

Дверь в машину закрылась, издав громкий щелчок, и мотор взревел, заставив Оксану прийти в себя. Во рту был привкус крови, а каждая попытка пошевелить челюстью оборачивалась приступом боли. Она лежала на сиденье и жалобно стонала, пытаясь понять, что происходит.

– Вот день, – коротко сказал парень.

– Пересчитай! – приказал другой, который уже вел машину в неизвестном направлении.

– Все четко. Как и договаривались, – голос того, что ударил Оксану заметно повеселел, – наконец-то деньги у нас. Что будем делать с этой? – он пренебрежительно кивнул в сторону девушки, у которой из глаз текли горячие слезы.

Я сидела внутри, стараясь хоть как-то облегчить ее боль своими касаниями, но ее душа, почувствовав меня, начала яростно метаться по телу, не желая, чтобы земная оболочка умирала. Я видела, как бледное Оксанино тело просвечивает настолько, что превращается в своего рода пузырь, внутри которого бьется обезумевшая душа.

– Избавимся от нее. Она слишком много знает, – бездушно ответил водитель.

– Ок, – ударивший зажевал жвачку и врубил музыку.

Тяжелая мелодия матерных песен проникла в Оксану словно иголка. Ей казалось, что она мечется по сиденью изо всех сил, стараясь выбраться, на самом же деле ее еле заметные движения никак не спасли бы ее.

Внутри у меня что-то щелкнуло. Времени осталось немного. Я посмотрела на девушку и приложила руку к ее сердцу. Душа на мгновение замерла.

– Не бойся, – тихо сказала я, – умирать всегда страшно, но я здесь, чтобы ты знала, что проходишь через это не одна. Я разделю с тобой этот миг.

Машина двигалась около двадцати минут, когда, наконец, приглушив фары, въехала на какую-то никем неизведанную дорогу. Осторожно нажав на тормоза, машина бесшумно остановилась.

Двое вышли из машины, и я увидела, как поднимается крышка багажника.

– Потерпи, – прошептала я, поглаживая Оксану, – осталось совсем немного.

Дверь у ее ног отворилась, и один из парней бесцеремонно дернул Оксану за ноги, вытащив ее наружу. Она упала на холодную землю лицом в снег, и боль накатила на нее с новой волной.

– Ты стой здесь и следи, чтобы никого не было. А я займусь девчонкой, – голос водителя был грубым, прокуренным, немного осипшим, и я наконец увидела его лицо, когда второй перекинул Оксанино тело через плечо.

Водитель зашагал в лес, скрываясь в ночной тьме. Он был среднего возраста, плотного телосложения, не худой и не толстый. Его лицо обтягивала рыхлая кожа, а губы, потрескавшиеся по краям, вытянулись в струну. В его безжизненных пустых глазах не отражалось ничего кроме раздражения. Несколько раз выругавшись на Оксану, которая стонала от боли, он словно медведь протаптывал себе путь во тьму.

Все это время девушка болталась у него на плече из стороны в сторону, словно маятник. Она уже не понимала, что происходит. Дойдя до только одному ему известного места, он словно мешок скинул ее на землю, а сам полез на дерево, завязывая на нем веревку.

Я почувствовала холод. Холод внутри. В моей душе. Когда он взял Оксану и обмотал вокруг ее шеи «красный шарф», я отвернулась, не желая смотреть на происходящее. Если бы вы знали, сколько раз я видела, как умирают люди. Десятки. Сотни. Вы бы поняли, что к такому не привыкаешь. Я слышала, как она издавала последний хрип. Слышала, как у нее перехватывает дыхание. И я слышала, как кричит ее душа.

Открою вам тайну. Ни одна смерть не проходит безболезненно. Мы рождаемся с болью и умираем с ней же. Просто об этом не принято говорить. Чтобы человек обманывал себя прекрасным неведением. Вот и сейчас я чувствую, как Оксанина душа бьется об пузырь ее физического тела. Как она, словно младенец, пытается вырваться наружу, колотя во все стороны, прижимаясь своими невесомыми ручками к своей уже умершей оболочке.

Услышав последний вздох, я повернулась. Рядом уже никого не было, лишь звук скрипучего снега шептал о том, что здесь кто-то был.

Наступила гробовая тишина. Ни звука. Только шелест листьев нарушал ее. Я была совсем одна. Я, мертвое тело и бытие.

Знаете, что меня всегда поражало в такие моменты? Как мимолетно, беззаботно и спокойно текла жизнь. Как все так же дул беззаботный ветер, играя с оставшимися листьями. Как маленькие птички, вцепившись в ветку, чтобы их не сдуло, плотно прижались друг к другу и даже не проснулись от последних предсмертных всхлипов молодой девушки. Как равнодушно светят с неба звезды. Как продолжается жизнь, как будто ты для нее совершенно ничего не значишь. Как будто ты пустое место.

Оксанина душа успокоилась, и я медленно подошла поближе. Я внимательно слушала ее, слушала, когда же она будет готова. Я не могу ее вытащить без ее разрешения. Душа, это как ребенок в чреве матери. Нельзя насильно вырвать ее из безопасного места иначе можно повредить. Я закрыла глаза и через пару секунд протянула к Оксаниному затылку правую руку, осторожно взявшись за место шеи. Мысленно просив разрешение и получив согласие, я осторожно прижалась к затылку и медленно вытащила из тела еще горячую душу.

Тишину нарушил резкий крик. Крик только что рожденного младенца.

Если вы думаете, что после смерти вас ждет покой и умиротворение, то вы глубоко ошибаетесь. Только что освободившаяся душа от дикой боли корчится на белом снегу. Вы скажите, душа не чувствует боли. И вы правы. Это воспоминания тела. Его предсмертные чувства, страхи и ужас.

Я смотрю, как ее руки пытаются зацепиться за снег, но он проходит сквозь ее бестелесные кисти.

– Нет! – кричит она, но крик тает в шуме ветра и шелесте голых деревьев.

Побившись в конвульсиях, она успокоилась, а я сняла с себя алый плащ и накинула поверх ее обнажённой души. Это не просто какая-то одежда, чтобы скрыть наготу. Душе не нужно облачать себя в одежды. Это накидка, которая на время формирует между нами связь, не давая душе сбежать. Да, такое тоже бывает, не все души готовы мириться со своей участью.

– Что со мной? – вымученно спросила Оксана.

– Тебя только что убили, – коротко ответила я, показывая на ее тело.

Она приподнялась и замерла в ужасе. Девушка смотрела на себя и не могла поверить своим глазам.

– Тебя больше нет, – я не знала, что будет дальше, какой будет ее реакция, поэтому я спокойно отошла и дала ей свободу.

Оксана спокойно встала и медленно, шаг за шагом, сокращала расстояние между собой и своим телом. Она увидела, как с опущенной головы стекает кровь, окрашивая в ярко-алый первый белый снег. Она попыталась коснуться щеки, но замерла на пол пути.

– Мне больше никогда не попасть домой, – только и сказала она, попытавшись заплакать, но слезы никак не лились.

– Души не могут плакать. Ты можешь чувствовать скорбь, другие эмоции, но никаких физических проявлений. У тебя больше нет тела, – пояснила я, подойдя поближе и, протянув руку, прошла сквозь ее тело.

– Ты смерть? – она недоверчиво посмотрела на меня, чем вызвала лишь улыбку.

– Нет, я на нее работаю. Что-то типа наемная смерть, – попыталась пошутить я, но Оксана лишь погрустнела.

– Что будет дальше? – спросила она, чувствуя страх, зарождавшийся внутри.

Я глубоко вздохнула. Мне не нравилось объяснять душам, что и как будет происходить дальше. Мне не хотелось выслушивать их стенания или кинутые в сторону убийц проклятия. Все это я уже видела раньше. Как только души покидают свои тела, моя жалость к ним пропадает. Не знаю, что это. Может это специальная опция для смерти, чтобы не сойти с ума, а может это просто стало обыденностью, и с появлением рядом со мной души, я больше не считаю ее невинной. Кто знает.

– Ты можешь в течении суток быть рядом со мной и делать все, что тебе захочется, чтобы привыкнуть к этому миру. Затем я отпущу тебя в свободное плавание, и ты сама будешь решать, уходить ли тебе из этого мира или остаться тут навсегда.

– А куда уходить? – печально спросила она.

Я пожала плечами.

– То есть ты не знаешь? Ты же смерть?

– Я смерть по контракту. Ничего общего с настоящей смертью. Я даже не знаю, существует ли она на самом деле, а уж куда отправляются души, мне точно никто не докладывает.

Я резко развернулась, не желая отвечать на бесполезные вопросы, и пошла прочь.

– Стой. Куда ты? – крикнула она.

– Ты хочешь остаться здесь навсегда? – теряя терпение, сказала я.

– А что будет с моим телом?

– Это уже не наша забота. Может быть его найдут, может нет. Мы ничего не можем сделать. Теперь мы можем только наблюдать.

Я подождала, пока борьба внутри нее сменится принятием. Она осторожно подошла к себе в последний раз и попыталась обнять, хоть и знала, что это бесполезно. Между ней и телом все еще была связь. Она была еле ощутима, но я видела ее. Маленькое бледное свечение, которое не давало Оксане уйти. Ей нужно было разорвать эту связь, иначе она будет привязана к телу навсегда.

– Тебе нужно отпустить его, – сказала я, понимая, что она тоже это чувствует, – свое тело. Иначе не сможешь уйти.

– Как это сделать? – спросила она, все еще глядя на себя.

– Тебе нужно надеть капюшон и просто пойти со мной. Когда ты окажешься достаточно далеко, твое тело не сможет призывать тебя, и связь разорвется. Ты больше никогда не сможешь его найти.

– Почему? – спросила она, чувствуя, как ей не хочется уходить, не хочется терять с собой связь, не хочется признавать, что ее жизнь окончена.

– Душа должна быть свободна, иначе она погибнет. Сгниет, как и тело. Тогда она исчезнет навсегда и уже никогда не переродится.

Я все еще не двигалась, терпеливо ожидая, когда Оксана примет свое самое важное решение. Немного погодя, она наконец надела на себя капюшон и, резко развернувшись, направилась в мою сторону.

– Только не оглядывайся, – сказала я, напряженно шагая вперед и боясь пошевелиться, будто за нами следят дикие животные, которые готовы кинуться и разорвать нас на мелкие части, – я знаю, что это желание очень сильное.

– Откуда? – недовольно спросила она, борясь с непреодолимым желанием посмотреть назад, – ты же не умирала!

– Откуда ты знаешь? – удивленно спросила я, хотя уже знала ответ.

– От тебя пахнет жизнью, – с завистью сказала Оксана, сжав руки в кулаки.

Ее душу трясло. Если бы у нее было тело, то она могла бы сказать, что его словно выворачивает наизнанку, перемалывая все его внутренности. Она чувствовала жжение на несуществующей коже и пульсацию в голове, которой уже давно не было.

Дойдя до дороги, она ощутила, как внутри нее лопнула невидимая струна. Она резко напряглась, и в один момент наступило облегчение. И все тело наполнилось легкостью и великим спокойствием. Она глубоко вдохнула и сняла с себя капюшон. Отвратительный привкус смерти тут же испарился, уступив место огромному желанию жить.

– Отпустило? – не глядя на нее, спросила я.

– Еще как! – заулыбалась она, – такое волшебное необычное чувство, как будто я парю.

– В какой-то мере так и есть. Тело всего лишь якорь, который не дает душе почувствовать всю свободу и покой.

– Ты тоже это чувствуешь? – дружелюбно спросила она.

От ее раздражения не осталось и следа. Только всепоглощающее спокойствие и доброта, но я знала, что это обманчивое чувство, которое согревает тебя до тех пор, пока ты не увидишь все последствия твоей смерти.

– Нет. У меня есть тело. Я обычный человек, – буркнула я, позавидовав ей.

Конечно, звучит абсурдно. Как можно завидовать мертвому, который прошел через столько страданий, но иногда мне бы хотелось почувствовать то спокойствие, которое чувствуют они, чтобы жить стало легче.

– А как ты работаешь смертью? – с любопытством спросила она.

– Не будем терять времени, – отмахнулась я от нее, не желая тратить драгоценные минуты.

Когда я нахожусь вне тела слишком долго, я чувствую, словно под моей невидимой кожей бегают тысячи жучков, заставляя чувствовать беспокойство. Мне хочется чесаться, вырваться наружу, содрать с себя все и вернуться домой, туда, где я в безопасности. По крайней мере, где в безопасности моя душа.

– Куда ты хочешь пойти? – спросила я, – это дурацкий вопрос, но просто прислушайся к себе и пойми, что бы ты хотела увидеть.

Оксана задумалась, внимательно разглядывая дорогу. У нее вспышкой мелькали уже потускневшие кадры ее последнего дня. И она осознала, как спокойствие уступает злости, когда вспомнила, как чей-то кулак беспричинно ударил ее по лицу.

– За что меня убили? – злобно прошипела она.

– Хочешь узнать? – Оксана молчаливо кивнула, посмотрев на меня глазами полными решительности, – ответ у тебя внутри, – я протянула ей руку, – возьми меня за руку, сосредоточься и отправляйся туда, где находятся твои убийцы.

Оксана, не раздумывая, схватила меня за руку, и мы перенеслись в полуподвальное помещение. В воздухе витал дым. Тусклый свет едва ли освещал все вокруг, а единственная мигающая лампочка озаряла стол, стоящий прямо в центре. Он был завален окурками, банками из-под пива, и на нем лежал тот самый конверт, который Саша дал ей.

Она молчаливо подошла поближе и прикоснулась к конверту. Хоть она и не чувствовала его, она понимала, что это и была причина ее смерти.

– Все прошло гладко. Ну как мерзко она ныла. Словно свинья, – откуда-то сверху раздался гнусный смех.

Она резко обернулась и увидела, как в комнату вошли они. Те самые люди, которые лишили ее жизни. От них пахло сигаретами, пивом, человеческим дерьмом и кровью. Она смотрела на них и чувствовала рвотный рефлекс. Они, смеясь, подошли к столу, и ее убивец плюхнулся на стул, закину ноги на край полуразвалившегося стола.

– Все деньги на месте? – скучающе сказал он, пытаясь подавить приступ зевания.

– Да, – коротко ответил второй, засунув в зубы сигарету, – наберу этого гондона.

– Давай! – одобряюще сказал убийца, словно пережевывая что-то.

Оксану странно передернуло, как только телефон поставили на громкую.

– Ну привет! – весело спросил второй, когда в трубке прекратились гудки, – Все-таки нашел деньги! Надо было тебе сломать челюсть, может нашлись бы быстрее.

– Отстаньте от меня! Я все вернул! – взвыл знакомый голос, и Оксану словно ударило током.

На том конце провода был голос Саши.

– Где Оксана? – обеспокоенно спросил он.

– Девка то? А че ты послал ее, а не пришел сам? Зассал? – дикий гогот поднялся в комнате, и от этого атмосфера казалась еще более омерзительной.

– Где она? – повторил Саша, явно нервничая.

– Нигде. Висит в лесу бедняга. Лишилась жизни из-за возлюбленного, – он отвернулся и харкнул в сторону, словно Оксана была чем-то мерзким, от чего хотелось избавиться.

– Что? – дико закричал он, – что вы наделали? Зачем вы ее убили?

Убийца выхватил трубку и громким голосом заорал.

– Заткнись и слушай. Тебя предупреждали и не раз. Не надо было с нами играть. Твоя сука погибла из-за тебя. Это предупреждение. В следующий раз висеть в лесу будешь ты. Понял? – не дожидаясь ответа, он выключил трубку и кинул телефон на стол, – урод!

– В следующий раз будет знать! – второй выпустил в воздух струйку дыма и громко заржал.

Оксане стало холодно, так холодно, как не было никогда. Ее душу словно вымазали в грязи, запятнав этим отвратительным смехом над ее собственной жизнью. Жизнью, которую ей не дали даже прочувствовать.

– Мы можем уйти отсюда? – прошептала она, пытаясь проглотить ком от фантомных слез.

Хоть души и не умеют плакать, они все еще имеют телесную память, которая помогает им помнить разные проявления их прошлой жизни.

-– Конечно, – спокойно ответила я, чувствуя, как мне хочется засунуть сигареты прямо в горло этим уродам и смотреть, как они задыхаются.

Я ничего не могу сделать. А если бы могла, стала бы? Я же всего лишь исполнитель. Могу ли я быть палачом? И кто вообще решает, кто жертва, а кто убийца?

– Куда ты хочешь? – быстро сказала я, вырывая себя из этих нескончаемых философских вопросов, которые с каждым разом все сильнее вцепляются в мое сознание.

– Я хочу домой, – Оксана посмотрела на меня своими печальными глазами, и мне стало не по себе от ее взгляда.

Я видела десятки людей, десятки смертей, но почему-то в этот момент, мне ее было жаль намного больше, чем предыдущих. За годы работы начинаешь привыкать к смерти. Тебя уже не пугает раздавленное тело на дороге, которое только что переехал грузовик, или тело с множественными ножевыми ранениями. Ты смотришь на это так, словно ты повар, а перед тобой очередное пирожное, от вида которого тебя просто мутит, но только из-за того, что ты уже наелся ими до отвала.

Но Оксана. В ней было что-то другое. Я понимала, что она попросится домой, но при одном представлении о том, что я могу увидеть у нее дома, меня начинает мутить.

– Пошли, – я протянула ей руку, стараясь выглядеть как можно невозмутимее, хотя если бы я не была эфемерной, мои руки тряслись бы в неровном танце.

Она молчаливо протянула мне руку и вцепилась в меня так сильно, словно боялась потерять. Я закрыла глаза, и пространство перед нами исказилось, переместив нас в ее квартиру.

В ней царила жизнь. Но не та приятная и радужная, от которой в груди радостно бьется сердце. А хаотичная, суматошная, страшная, на грани безумия. Оксанины родители бегали по комнатам, набирая снова и снова ее номер, и снова и снова получая в ответ беспощадные гудки.

– Ее подружки сказали, что ее не было в колледже, – еле слышно шептала мама своим содрогающимся голосом.

После очередной попытки она бессильно скатилась на диван и уставилась перед собой. Внутри у нее была пустота, пустота в пересмешку с бессилием. Если вы думаете, что знаете, что такое бессилие, то вы ошибаетесь. Это не то обыденное бессилие, которое появляется, когда мы получили двойку и ничего не можем сделать, или потеряли работу, и нам кажется, что жизнь закончена. Я вам открою секрет. Это не бессилие, это растерянность.

Бессилие, это когда ты сидишь в комнате, смотришь перед собой и понимаешь, что от тебя в этом мире ничего не зависит, что ты все уже испробовал, и единственное, что у тебя есть сейчас, это лишь пустота, пустота, которая поглощает твое сердце и забирает надежду.

Оксанина мама сидела и не могла пошевелиться. Она просто не верила в реальность происходящего. Ее ребенок пропал, и она знала, что что-то случилось.

– Я позвонил Саше, – коротко бросил отец, стараясь держать себя в руках хотя бы ради мамы, – он сказал, что она собиралась за город, чтобы снять домик. Но больше он ничего не знает. Она ему не отвечает.

– С ней что-то случилось, – прошептала мертвыми губами мама, – с ней что-то случилось, понимаешь? Я это чувствую! С моим ребенком что-то случилось! – она закрыла лицо руками и дала волю громким рыданиям, разрывающим ее грудную клетку.

Катя в это время стояла возле двери в комнату, прячась за дверной косяк и боясь войти. Ей не было страшно. Она едва ли понимала, что происходит, но, видя маму в таком состоянии, ей захотелось спрятаться, стать меньше или того лучше, упасть в обморок, притвориться больной, чтобы мама перестала плакать и отвлеклась на нее.

– Иди к себе! – строго приказал отец, увидев Катю, – не видишь? Не до тебя сейчас! Быстро к себе.

Девочка испугалась и, всхлипнув, помчалась к себе, где упала на кровать и, зарывшись в подушки, заплакала.

Шанежка безмолвно лежала в углу и поглядывала на хозяев. Она уже знала, что Оксаны нет в живых, но она понимала, что их встреча еще случится. И как только она заметила ее, она тут же завиляла хвостом, но не сдвинулась с места. Животные не такие уж и глупые, и Шанежка понимала, что она не может выдать Оксанино присутствие.

– Привет, Шаня! – радостно воскликнула Оксана и нагнулась, чтобы погладить свою любимую собачку.

Шанежка потерлась о ее неощутимую ручку и попыталась лизнуть воздух.

– Щекотно! – по привычке засмеялась девушка, но как только поняла, что ничего не чувствует, она погрустнела, и мне показалось, что ее очертания стали бледнее.

– Я звоню в полицию! – сказал папа и, сжав телефон, вышел на кухню, чтобы не травмировать свою супругу.