И только смерть не разлучит нас

Закончив ужин, отец семейства и младшая сестра начали разбредаться по своим комнатам, а Оксана осталась помогать маме мыть посуду. Она чувствовала какое-то внутреннее напряжение, какой-то дискомфорт, но не могла выразить его.

– Все хорошо? – заботливо спросила мама, положив нежную ладонь Оксане на плечо.

– Да, – быстро ответила она, – все в порядке, мам. Просто очень устала. Тяжелый был день, много заданий, – начала тараторить Оксана, а мама всегда знала, что это признак того, что дочь что-то скрывает.

– Милая, может тебе стоит взять паузу в отношениях? – осторожно начала мама, понимая, что дочь тут же пойдет в атаку.

Но к ее большому удивлению, Оксана не сказала ни слова, лишь печально посмотрела на нее.

– Понимаешь, ты очень изменилась. И это плохие перемены. Ты стала грустной, замкнутой, не такой как раньше, – мама взяла у Оксаны тарелку и, протерев, поставила в сушилку.

– Я нужна ему, мама. У него сложная жизнь. Кроме меня у него никого нет! – чуть не плача, выкрикнула девушка.

Она пыталась убедить себя в том, что действительно нужна Саше, что он так же цепляется за ее любовь, как и она за него. Но глубоко в душе она понимала, что это далеко не так.

– Ну хорошо. Я не давлю на тебя. Просто, если вдруг ты поймешь, что что-то идет не так, знай, что мы всегда рядом, – почти полушёпотом сказала мама и поцеловала дочь в лоб.

– Спасибо, – улыбнулась Оксана и отвернулась к раковине.

Оставшееся время они провели в молчании каждая в своих мыслях, не в силах больше ничего друг другу сказать.

Я вернулась в комнату Оксаны, пока она принимала душ и готовилась ко сну. Я медленно расхаживала по комнате, внимательно рассматривая все, что создавало эту уютную атмосферу.

Ее комната напоминала мою. Такой же творческий беспорядок, много игрушек, книг, какие-то записи с несуразным почерком и веселые зарисовки на полях тетрадок. Оксана вошла в комнату и кинула мокрое полотенце на пол. Я обернулась и начала внимательно ее рассматривать.

Она была такая хрупкая, нежная, живая, но я уже начала замечать то, что не видно человеческому глазу. Ее тело начало бледнеть, становясь прозрачным. Так стирается физическая материя из нашего мира, готовясь к своему полному исчезновению. А ведь мы с ней почти ровесницы, но ее жизненный путь уже оборвался. Мне всегда было интересно, почему? Как определяется тот срок, который мы должны прожить в этом мире прежде, чем перейти в тот? И кто знает этот срок? А вдруг сама смерть получает хаотичные сообщения только с датами и ничего более? Кто знает. Я точно не знаю.

Девушка улеглась в кровать и начала набирать Саше очередное сообщение, которое так и осталось не отвеченным. Глубоко вздохнув, она выключила свет и перевернулась на бок, а Шанежка тут же запрыгнула на кровать и пролезла под Оксанину руку, желая, чтобы хозяйка ее крепко обняла.

– Хоть ты мне желаешь спокойно ночи, – грустно сказала Оксана и закрыла глаза.

Я не могу покидать свой пост, пока не закончу работу. Чисто теоретически, конечно, это возможно, но кто знает, когда тело прекратит свой жизненный путь и будет готово освободить из плена душу. Поэтому я подошла к окну и осторожно присела на подоконник.

До полуночи еще было время, и я удивилась, почему Оксана легла спать так рано, хотя впереди еще целая ночь. Опять этот ужасный синдром хорошей девочки, который даже тут лишал ее права на полную жизнь. Я слышала, как она ворочается в кровати и ворчит, не в силах уснуть. Однако она не встает и даже не берет в руки телефон, словно следуя одной ей известному правилу. Через час возня прекратилась, и я услышала легкое посапывание, доносившееся из-под одеяла. Тогда я смогла расслабиться и спокойно насладиться тихой ночью и своими мимолетными воспоминаниями.

Впервые, странные сообщения начали приходить, когда мне едва стукнуло пятнадцать. Я помню это утро. Морозное, раннее, когда ты умом понимаешь, что нужно вставать, но все твое естество яро протестует, не желая выходить к миру. Я получила странное сообщение еще до пробуждения. В нем говорилось, что администрация школы просит меня явиться по такому-то адресу, туда-то, чтобы проверить какие-то документы, и что я освобождена от занятий.

Помню, как второпях перекусила, насилу засунув в себя хлеб с маслом и, как следует утеплившись, побежала на улицу. Было серое холодное утро. Тьма еще не уступила свое место свету, но улицы уже оживились сотнями машин, мчащимися на работу и учебу. Я бодро перебирала слабыми ножками, стараясь на заморозить ступни, и дышала как обычно ртом. Хотя мама всегда меня ругала за эту глупую привычку, но, когда на улице слишком большой минус, дышать через нос просто физически больно. От массивных струек пара изо рта мои ресницы покрылись инеем, и я, словно бабочка, пыталась смахнуть его.

Мне нравилась зима. На самом деле это мое любимое время года. Когда все настолько белое и прозрачное, что любая грязь и дефект сразу становятся заметными.

Глубокое поскуливание вырвало меня из воспоминаний. Шанежка сидела рядом и смотрела на меня своими большими грустными глазами, словно умоляя не забирать ее хозяйку. Я не знаю язык животных и думаю, никто не знает, разве что Бог, но я даже не знаю, существует ли он на самом деле. От Шанежкиного пронзительного взгляда и глубокого, но тихого поскуливания, у меня замирало сердце.

Я опустилась на колени и начала гладить ее. Знаю, звучит бредово, если учесть, что я бестелесна. Но это не мешает мне имитировать касания, наполняя его как можно большим количеством энергии, чтобы собачка почувствовала мое тепло. Или все же холод?

– Ты же понимаешь, я ничего не могу с этим сделать, – грустно прошептала я, словно боялась, что меня могут услышать, – пришло ее время. Тебе придется отпустить ее, – я продолжала гладить Шанежку, чувствуя, как ее глаза повлажнели, словно она сейчас заплачет.

Многие думают, что животные всего лишь примитивный продукт природы, не имеющий разума. Люди бы удивились, узнав, что у этих существ разума и эмпатии намного больше, чем у среднестатистического человека. Они тонко чувствуют не только физический мир, но и тонкий, что дано очень малому проценту людей.

– Ты должна быть сильной и защищать ее семью. Хорошо? – спросила я, глядя прямо в большие грустные глаза.

Она, конечно же, не ответила, но попыталась лизнуть мою руку, но у нее получилось лишь забавно облизнуть воздух.

– Иди. Согрей ее. Проведи с ней еще немного времени, – одобрительно сказала я, махнув в сторону кровати.

Шанежка поняла мои слова и, развернувшись, неуклюже зашагала к Оксане, перебирая своими маленькими короткими лапками. Я глубоко вздохнула, вспомнив, как мне тоже сильно хочется собаку. Видимо, моему желанию не суждено сбыться.

Я заняла свое прежнее место и мечтательно уставилась в даль.

Мое первое дело было таким сумбурным, непонятным и быстрым, что я не успела осознать все происходящее. Добравшись до назначенного места, мне лишь выдали папку и сказали, куда мне надо подойти. Я в замешательстве пролистала ее содержимое, но не обратила на него никакого внимания, подумав, что это дурацкая шутка.

Весь день я сидела в школе вместо того, чтобы пойти к указанному месту, пока на одном из уроков я не услышала странный голос в голове, и ее не пронзила боль, похожая на сотни гвоздей, одновременно вбиваемых в мой череп. Из носа потекла кровь, и я пулей выбежала наружу.

Голос звал меня. Приказывал явиться. Я не могла не подчиниться и, накинув на себя пуховик, побежала по адресу. Каково же было мое удивление, когда на том самом месте я увидела толпу людей, склонившуюся над лежащим на земле юношей.

Он корчился от боли, прижимая руки к животу, из которого торчал нож. На лице у парня не было и живого места. Он оскаливал окровавленные зубы, силясь позвать на помощь. Но люди лишь отстранённо стояли вдалеке и снимали все на камеру.

Мне впервые было очень страшно. Но боль куда-то исчезла, оставив место оцепенению. Вдруг я заметила черную тень, медленно плывущую к умирающему. Она имела лишь смутные очертания, но я сразу поняла, что она смотрит на меня. Ее пустое отсутствующее лицо казалось мне настолько безобразным, что я готова была кричать, но звук застрял глубоко в глотке. Она склонилась над парнем и, протянув к нему свою тонкую бесцветную руку, схватила его за шею и одним рывком вытащила его душу из тела.

Больше я ничего не помню. Мир поплыл перед глазами, и последнее, что я помню, это могильный голос, говорящий о том, что это должна была сделать я.

Лишь потом, спустя время я поняла, что, если бы я сразу явилась, как мне было сказано, парень бы не мучался так долго. Никто так и не нашел его убийц, несмотря на то, что мы живем в двадцать первом веке, где каждый угол напичкан камерами. Видимо, просто никто не хотел искать. Больше его душу я не видела и даже не знаю, отправили ли ее на покой.

Но с того самого раза я начала получать сообщения, которые больше не игнорировала. Так постепенно я втянулась, стала своей. Библиотекарь мне все объяснил. А я набивала руку на практике, стараясь не навредить душам. Но могу поклясться, что в первый год я чувствовала, как бесцветная тень прячется за каждым углом, наблюдая за тем, как я выполняю свою работу. Наблюдает и отдает команды, которые эхом отзываются в моей душе, душе, которую едва ли можно назвать живой.

Около пяти чесов утра с неба посыпал легкий снег, первый настоящий в этом году. Я всегда любила этот момент. Словно маленькие ангелочки спускаются с небес, чтобы скрыть человеческие пороки, облачив землю в цвет невинности. Я почувствовала, как детское озорство затеплилось внутри, но я быстро вернулась с небес на землю, когда вспомнила, где я. Иногда ты невольно думаешь, а можешь ли ты испытывать моменты счастья, когда кто-то вокруг страдает? Когда чья-то жизнь рушится? Можешь. Если бы не мог, весь мир бы погрузился в большую непроглядную тьму.

К моменту как у Оксаны зазвенел будильник, улицы уже запылало снегом, и по ним, грустно скользя, катились первые машины, чьи водители не успели еще переодеть резину.

– Сколько человек сегодня не вернется домой из-за выпавшего снега? – спросила я себя.

Так было всегда. Кому-то снег – это детские воспоминания и чувства, а кому-то – причина смерти.

За ее дверью послышались первые шаги. Мама уже встала на ноги, чтобы приготовить своим домочадцам завтрак. Я решила выйти из комнаты и посмотреть на женщину, которой сегодня придется потерять ребенка.

Маму Оксаны звали Вера. Символично, не так ли? Именно вера ей скоро понадобится, чтобы пережить тяжелую утрату. Вера была высокой худой женщиной, с большими добрыми глазами и короткой стрижкой. Она двигалась очень плавно и грациозно даже тогда, когда у нее в руках были тяжести. Ее лицо уже давно тронули морщины, но при этом оно оставалось молодым, даже кукольно-детским. Я наблюдала за тем, как она мечется между плитой и мойкой, старясь успеть сделать все до пробуждения семьи. И мне стало тепло на душе.

У меня самой никогда не было такой теплоты в отношениях с родителями. Они развелись, когда я должна была пойти в первый класс, и тогда мое представление об идеальной, дружной, сплочённой семье треснуло навсегда. Отец совершенно обо мне забыл, погрузившись в новую жизнь с молодой женой, а мама погрузилась в работу, чтобы обезболить ту рану, которая была нанесена предательством самого близкого человека.

Я осталась одна. Сирота при живых родителях. Сама вставала в школу, сама готовила, сама ложилась спать, причесывалась и так далее. Я не испытывала грусти от своей жизни, но теперь, когда я вижу, чего была лишена, в душе появляется огромная дыра, которая воронкой засасывает меня в самые потаенные уголки моей души, где я храню обиды и страдания.

Я услышала, как у Оксаны зазвенел будильник, но решила не спешить к ней. Пусть побудет наедине с собой. Ведь мы более чутки ко всему постороннему в момент пробуждения, когда мы все еще находимся на грани двух миров. Я осторожно прошла на кухню и села на подоконник, глядя на то, как оживает город.

– Доброе утро! – радостно пропела девушка, увидев маму.

Мне стало приятно, что она немного оживилась, но как только она переступила порог, то ее душа почувствовала мое присутствие, и ей стало не по себе. Я невольно приношу беспокойства в жизни тех, чьи линии судьбы вот-вот оборвутся.

– Доброе утро, дочка! – мама потянулась к ней и поцеловала ее в щеку, – как спалось?

– Не очень, – проныла она, чувствуя, как усталость накатывает на нее новой волной, – вроде и спала нормально. А ощущение, что всю ночь пялилась в потолок.

– Сколько у тебя сегодня пар? – мама облизывала ложку, на которой еще осталась капелька сметаны, затем незамедлительно бросила ее в раковину и достала новую.

– Три, – отрезала Оксана, грустно водя вилкой по пустой тарелке, которая издавала пронзительный скрежет.

– Ты прям как твоя сестра? – маму передернуло от одного только звука, – два сапога- пара.

Девушка улыбнулась и дождалась, пока мама наложит ей свежеиспеченные сырники. Вдохнув сладкий аромат, она ощутила, как жизнь снова просыпается в ней.

– Доброе утро, красавицы! – басистый голос папы развеял последнюю дрему, разрушая магию сонного утра, – что у нас сегодня на завтрак?

– Твои любимые сырники, – заулыбалась мама, накладывая папе полную тарелку.

– Вот это я понимаю, – уперев руки в бока, гаркнул он, – моя любимая жена! – его большая рука потянулась к маме и, взяв ее в охапку, он притянул ее хрупкую фигуру ближе и поцеловал.

Оксана смотрела на них с умилением, сглатывая подкатившую к горлу грусть. Когда прибежала ее сестра, кухня снова наполнилась нескончаемыми голосами, жарки добрыми спорами и обсуждениями предстоящего нового года, который наступит через два месяца.

– Еще так долго, – проныла Катя, – вот бы он наступил завтра, этот новый год.

На моем лице появилась снисходительная печальная улыбка. Ведь в каком-то смысле для них завтра он и настанет. Новый год. Новая грустная жизнь.

– Вы подумали насчет домика? – с надеждой в голосе спросила Оксана.

– Еще рано об этом думать, малыш. Давай потом, – сказала мама, прожёвывая сладкий кусок.

Девушка сникла, но старалась не подавать виду. Она слушала разговоры домашних, даже иногда присоединилась к беседе, но ее мысли все время возвращались к запакованному конверту, лежащему у нее в сумке.

Кухня опустела, погрузившись во мрак, когда все домочадцы разошлись по своим комнатам, собираясь кто куда. Оксана сидела на кровати, опустив руки вниз, и беспокойно глядя, как первые лучи солнца осветляют темное синее небо, словно размывая его водой. На душе было слишком тяжело, чтобы оформить чувства в слова. Она понимала, что все, что происходит – неправильно. Что Саша не должен был отправлять ее так далеко, даже не предложив съездить вместе. Впервые она почувствовала себя его игрушкой, марионеткой, которой можно легко управлять.

В ее сердце поднялась злость. Мимолетный порыв чуть не заставил ее схватить телефон и отправить Саше гневно сообщение, в котором она бы высказала ему все, что накопилось за это время. Но робкий стук в дверь, разбил на части ее слишком хрупкую новорожденную решимость.

– Войдите! – громко крикнула Оксана, чувствуя, что ее злость куда-то ускользает.

– Не опаздывай сегодня, хорошо? – маленькая головка показалась из-за двери, – вечером приготовлю что-то особенное, – мама стояла в проходе и смотрела на свою дочь, не замечая, что внутри у нее сгорает мир, – люблю тебя, – коротко бросила она, не дожидаясь ответа, и быстро исчезла за закрытой дверью.

– И я тебя, – прошептала Оксана, потянувшись к сумке, из которой торчал конверт, – ладно, поговорю с ним потом.

Все как обычно разошлись по своим делам, а Оксана, дождавшись, когда все уйдут, закуталась в теплый шарф и уже на пороге услышала, как поскуливает Шанежка.

– Ну ты чего? – жалобно пропела она, наклоняясь к своей любимице, – я скоро вернусь.

Но Шанежка упрямо скулила, царапая Оксану своей маленькой лапкой. Мне стало очень больно. Я чувствовала, как маленькое собачье сердечко бьется в крошечной груди. Сердечко полное любви. Совсем маленькое, но такое большое, чтобы испытывать настоящие человеческие чувства.

– Я скоро вернусь, – повторила Оксана, поцеловав Шанежку в макушку, – ты не успеешь соскучится.

Она вышла за дверь, и как только ключ в замке повернулся, издав плаксивый щелчок, Шанежка забегала по комнате, пытаясь заставить хозяйку вернутся. Мне хотелось помочь ей, облегчить ее страдания, но я знала, что не смогу. Ведь тот, кто любит, непременно подвергает свое сердце опасности испытать неимоверную боль, если когда-нибудь потеряет того, ради кого он решился стать уязвимым. Даже если этот кто-то обычная маленькая собачка.

Выйдя из подъезда, девушка на секунду замешкалась. Прикрыв глаза от назойливых снежинок, стремящихся залепить их, она встала на распутье и задумалась. Дорога направо, как всегда, вела ее на остановку, от которой ехал трамвай до колледжа. Хоть эта тропинка была погребена под небольшой насыпью снега, Оксана чувствовала в ней что-то родное, свое, что звало ее вперед. Дорога же налево была для нее совершенно чужой, неизведанной. Она вела к центру города, от которого можно было добраться до вокзала, где она должна была сесть на электричку и отправится загород по поручению Саши.

Оксана сжала свои маленькие кулачки, чувствовав, как ткань кармана охлаждает кожу. Перчаток она не взяла, а куртка вряд ли ее защитит от первого морозного утра. Она подняла голову к небу и высунула язык как в детстве, ловя им снежинки. Но несмотря на обильный снегопад, снежинки летели мимо, лишь маленькие крошечные капельки приземлялись на разгоряченную плоть, тут же растворяясь как на сковородке.

Засунув подбородок как можно глубже в шарф, она свернула налево, бредя по неизвестной и совершенно чужой дорожке. Я следовала за ней, наступая на ее следы, как будто боялась, что меня кто-то может заметить. Я не хотела читать ее мысли, хотя это было сделать очень легко, но я хотела, чтобы она осталась наедине с собой. Ведь кому хочется, чтобы в его голове капался чужак.

Оксана шла нервно, подергивая плечом, и все время доставала телефон, проверяя не пришло ли от Саши очередное сообщение. Он прислал ей несколько коротких фраз, в который писал, что хозяин будет ждать ее там-то, и нужно просто передать ему конверт, а Саша уже обо всем договорился. Она с новой силой почувствовала себя инструментом в его руках, но сил что-то менять у нее уже не было. Ведь они с Сашей прошли уже такой большой путь, глупо было все останавливать из-за ее предрассудков.

Хоть на улице уже посветлело, посеревшее небо едва ли освещало оживленные улицы. Все казалось каким-то грустным и убогим, и падавшие с неба снежинки уже не имели такой магии как ночью.

Добравшись до вокзала, Оксана купила себе один билет и начала дожидаться поезда. Он придет только через час, а заняться ей было особо нечем. Она набрала сообщение своим подружкам, претворяясь, что тяжело заболела, поэтому пропустит сегодняшние занятия, и, чтобы побороть непреодолимую тоску, начала пальцем листать видео за видео, погружаясь в сети интернета.

Я с любопытством смотрела в ее экран, желая понять, что же такого интересного ее там привлекает, но поняв, что смысла в этом бесконечном потоке свайпов ровно столько же, сколько было в бесполезных попытках Оксаны изменить Сашу, я спокойно села рядом и ждала поезда.

Какой-то полупьяный мужчина решил пофлиртовать с моей подопечной и уселся рядом с ней, прямо на меня. Я почувствовала зловонный запах спирта и тут же ткнула мужчину прямо в печень. Его широкая, кривая улыбка сразу улетучилась, как только он ощутил рвотный порыв, поднимающийся из его бесконечной алкогольной воронки. Как ошпаренный, он побежал к ближайшему туалету, но что-то подсказывает мне, что он до него так и не добрался.

Услышав номер своей электрички, Оксана лениво поднялась с места и побрела к нужной платформе. Снег только усилился, застилая весь мир. Она с трудом разглядела приближающийся поезд и со скрипом в душе вошла в вагон. Народу было немного, так как час пик был уже позади, и теперь только редкие люди возвращались домой из крупного города.

Я заметила, что Оксанино тело стало еще бледнее. Его едва уловимые очертания в моем мире говорили о том, что ее час уже почти настал. Я даже не могла представить, что может ее ожидать. Авария? Убийство? Несчастный случай?

Вы спросите меня, почему я это не остановлю? Почему не предупрежу? Почему не попробую сказать, что ее ждет? Поверьте мне, я пыталась. Много раз, раз за разом приходя за чьей-то душой. Но все бесполезно. Против этой системы не пройти. Тот, кому суждено умереть, никогда не избежит своей участи.

Я села напротив нее возле окна, чтобы смотреть на покрывшееся узором стекло и гадать, где же оборвется ее жизнь. Хорошо, что я бестелесна. А то, если бы я была в своем теле, меня бы тут же замутило от езды спиной. Интересно, как я там поживаю? Я даже себе завидую. Мое тело отдыхает, пока я активно работаю.

Путь до поселка был неблизкий, около полутора часов, и я не понимаю, как Оксана согласилась на подобную авантюру? Как позволила уговорить себя поехать к черту на рога ради прихоти Саши? Хоть она и сама искренне хотела снять этот прекрасный домик, оставивший в ее памяти лишь приятные воспоминания, ехать туда было не совсем разумно и даже немного опасно. Ведь в ноябре рано темнеет, а места там едва можно было бы назвать многолюдными. Но Оксана всеми силами старалась ни о чем не думать, надеясь, что все пройдет быстро и скоро она вернется домой.

Правда, как только она подумала о том количестве домашки, которую ей придется сделать в отработку прогула, на душе стало совсем не по волшебному снежно. Ее красивое молодое лицо окрасилось в мрачные тона, которые придали ей угловатости, какой-то уродливой неровности. Мне жаль, что именно в таких эмоциях она закончит свой жизненный путь.

Электричка тряслась из стороны в сторону, создавая неприятные вибрации, и я видела, как в какой-то момент Оксана побледнела, чувствуя приступ тошноты. Но неожиданное сообщение от Саши сместило спектр ее внимания.

«Ты доехала?» – гласило пустое безэмоциональное сообщение.

«Еще нет», – стараясь звучать как можно дружелюбнее, написала Оксана, хотя на душе у нее уже играла во всю зима.

«Долго ты. Вдруг арендодатель не дождется? Ты не могла выйти пораньше?» – напирал он, стараясь привить ей чувство вины.

«Не могла», – коротко ответила она, засунув телефон в карман, не желая больше читать его сообщения.

Она молча ехала, иногда вздыхая, безжизненно опустив руки вниз. Прижавшись лицом к холодному стеклу, Оксана подула на морозное полотно, и на образовавшейся запотелости нарисовала сердечко и тут же стерла. Все ее мысли блуждали в воспоминаниях, никак не желая переключаться на настоящие и сталкиваться с суровой реальностью. Но когда она наконец-то почувствовала тот запоздалый щелчок в сердце, она приняла решение доехать до конечной станции и вернуться обратно. Ее сердце наполнилось такой ярой решимостью, а на щеках появился небольшой румянец.

Через пол часа поезд резко затормозил, и Оксана чуть не улетела вперед. Я сама удивилась, как в наше время еще могут курсировать такие никуда не годные развалюхи.

Оксана вышла на перрон, сразу почувствовав холодный морозный ветер, ударивший в лицо. Было уже около двух часов, и солнце уже медленно клонилось к горизонту, и она услышала, как в животе заурчало. Не раздумывая, Оксана заскочила в ближайшую привокзальную кафешку и заказала себе кофе с булочкой.

Сидя у окна, она разглядывала полупустой перрон, радуясь тому, что скоро снова поедет домой. Ей нравилось это место, и ей было действительно жаль, что ее прекрасные теплые воспоминания омрачаются тем гадким чувством, которое он заставил ее испытывать. Она думала, какая же она была дурочка, что так слепо ему верила.

Тут телефон издал пронзительный вибрирующий звук. На экране высветилось столь любимое до этого имя, но в этот раз Оксану охватил какой-то страх. Она была совершенно не готова к этому звонку и боялась, что окончательно лишится своей решимости.

– Привет, любимая! – раздался приторно сладкий голос, – че не отвечаешь?

– Не видела твоих сообщений, – коротко ответила она, чувствуя, как губы начинают предательски дрожать.

– Ты уже на месте? – в его голосе слышалось раздраженное нетерпение.

– Да, но я сейчас поеду домой, – как можно небрежнее ответила она.

– В смысле? А как же домик? – Саша, казалось, не верил своим ушам.

– Не уверена, что хочу этот дом, – Оксана отвернулась от трубки, стараясь скрыть свое шмыганье носом.

– Не дури, – раздраженно сказал Саша, – я так долго зарабатывал нам на дом. Че это ты передумала?

– Просто не хочу, – не желая пояснять, сказала она.

– Давай так, – на секунду замолчав, он продолжил, – ты передашь деньги человеку, а потом мы решим ехать или нет.