И только смерть не разлучит нас

Анастасия Романова

И только смерть не разлучит нас

Анастасия Романова

И только смерть не разлучит нас

Резко открыв глаза от первых звуков громкой мелодии будильника, я быстро вытащила еле живую руку из-под одеяла и потянулась к телефону, чтобы выключить эту ужасную сирену. Слава богу, у меня никогда не было проблем с пробуждением, но это не мешало мне снова чувствовать себя разбитой.

Перевернувшись на спину, я уставилась в потолок, покрытый чуть пожелтевшей потолочной плиткой плиткой, и вымученно вздохнула. Еще один день полный надежд и разочарований.

Схватив телефон, я посмотрела на экран. Уже первое ноября. И до сих пор ничего. Ни звонка, ни сообщения.

– Неужели в этом городе перестали умирать люди? – с раздражением сказала я, пытаясь заглушить чувство страха, которое щекотало мое горло, заставляя голос дрожать.

Конечно, я была рада спокойному сентябрю, который я смогла полностью посвятить учебе и прогулкам под переменчивую погоду Урала. Еще больше я была рада тихому октябрю. Но все же. Это было странно. Такое долгое молчание заставляло меня нервничать еще сильнее, подозревая, что это происходит не с проста.

Я встала с дивана, который в некоторых местах уже значительно просел, оставляя после моего тела огромную вмятину, и подошла к окну.

Хоть октябрь и выдался на удивление теплым для Екатеринбурга, ноябрь решил внести свои коррективы в жизнь избалованных солнцем горожан. Сквозь непробиваемую серую стену облаков едва заметно пробился маленький лучик солнца, желавший осветить утренние улицы. Но темные тучи, словно тяжелые шторы, схватили бедолагу и закрыли ему единственный просвет, через который он мог нести тепло в этот мир.

Я тяжело вздохнула и открыла окно, полной грудью вдыхая осенний аромат. Я очень люблю осень именно за ее прохладу. Душное и веселое лето слишком раздражает меня своим жизнелюбием, особенно когда ты видишь то, что происходит за ширмой этой обманчивой картины.

Осень же наоборот оголяет все недостатки и несовершенство нашего мира, забирая у людей иллюзию на счастье и сталкивая с суровой реальностью. Но именно осенью я всегда чувствую себя живой.

Надев на себя холодную пижаму, я побрела в ванну, чтобы как обычно погрузиться в утреннюю рутину. Чистя зубу, я неотрывно пялилась в одну ничем непримечательную точку и думала о своем.

Все лето я не могла передохнуть, выполняя свою кропотливую работу. Раз в неделю я получала очередной заказ, который приходилось выполнять, не нарушая правил. Шаг влево, шаг вправо, и очередная несчастная душа навсегда потеряет связь с миром. Пока мои одногруппники нежились под ярким солнцем заморских стран, я с пеной у рта бегала за очередным бедолагой, которому посчастливилось попасть в мою папочку.

Мне их не было жаль. Я уже давно потеряла всякую жалость к людям, сделав свою пугающую работу частью повседневности, точно такой же как и чистка зубов. Теперь я хорошо понимаю врачей, которые начинают относиться к своим пациентам словно к бездушным куклам, не испытывая к ним ни капельки сострадания. Просто они исчерпали весь лимит своей человечности и остались наедине с тяжелой правдой жизнь.

Что же произошло? Почему мне до сих пор никто не написал? Неужели я свободна?

Я резко встряхнула головой, отгоняя глупую мысль. Только этого мне еще не хватало. Надежда. Самое страшное, что может произойти с человеком. Если дашь слабину и позволишь этому лучику исцеления вцепиться в твое сердце, потом будешь выдирать его с мясом, когда наконец поймешь, насколько ты был глуп.

Закончив с утренними процедурами, я прошла на кухню и включила чайник. В холодильнике, как всегда, было пусто. У меня не было ни времени, ни сил, чтобы заполнить его хоть какими-то продуктами. Но у моей работы были свои плюсы: хотя бы есть мне хотелось не так часто, да и сна требовалось значительно меньше. Если бы не это, я бы уже давно стала своим собственным клиентом. Хотя, нет, я занимаюсь клиентами другого рода.

Налив себе кипятка, я погрузила в старую облупленную чашку пакетик чая и топила его в воде то тех пор, пока жидкость не приобрела глубокий коричневый цвет. На вкус она была словно какая-то трава, которой меня в детстве поили, чтобы избавить от простуды. Хотя это было не нужно. На мне все быстро заживает. Наверное, она бережет меня. По крайней мере так я себя успокаивала.

Сев на мягкий стул и сделав глоток, я почувствовала, как приятное тепло разливается по всему моему телу, наполняя его жизнью.

Окно моей квартиры выходило на общежитие, и каждое утро я наблюдала за тем, как такие же бедолаги как я суетятся, стараясь успеть на занятия. Я не любила спешить. Я старалась ценить каждое тихое мгновение, которых у меня было не так уж и много.

Посмотрев вниз, я заметила, как на улице уже скопилось несколько групп студентов, пускающих вверх клубы дыма, и о чем-то громко разговаривая. Хорошо, что мне еще досталась квартира, за которую мне не нужно платить. Спасибо ей! Хотя, если бы не она, может моя жизнь не была бы такой безнадежной.

Допив чашку, я наскоро оделась и причесала свои длинные темно-коричневые волосы и заплела их в две ровные тоненькие косы, которые всегда послушно располагались у меня на груди. Мои одногруппники подшучивали надо мной, сравнивая меня с маленькой девочкой, но мне было все равно. Две косы намного практичнее, чем развивающиеся по ветру волосы. Еще не дай боже они попадут в рот. Не хватало мне подавиться своей собственной шевелюрой.

Схватив рюкзак, я закуталась в теплую зимнюю куртку, натянула на себя утепленные сапоги, напялила на голову шапку так низко, как только было возможно, чтобы она закрывала голые уши, а сверху повязала пушистый шарф.

Подойдя к зеркалу, я довольно улыбнулась. Я была похожа на голубец, завернутый в тяжелые капустные листья. Но мне было наплевать, главное, чтобы было тепло.

Выйдя на улицу и почувствовав на себе дуновение первого ноябрьского ветерка, я сжалась, словно губка, стараясь не растерять чувство тепла и комфорта.

Неуклюже ковыляя, сопротивляясь ветру, я про себя ругалась, как только могла, проклиная эту холодину. Услышав с боку смех, я не стала поворачиваться, и так зная, что они смеялись надо мной.

Многие считали меня странной, чужой, чудачкой, но при этом никто никогда не говорил мне об этом вслух, быть может потому, что по рассказам моей подруги, мой ледяной пронизывающий до костей взгляд, мог вытащить душу из человека.

Я негромко усмехнулась. Ведь она всегда попадает в точку.

Я медленно шла по дороге, выложенной брусчаткой, чувствуя, как уже продрогла до костей. К сожалению, эту часть своей работы я ненавидела.

Я никогда не могла согреться. Даже в самый знойный солнечный день под палящим солнцем, мне всегда хотелось закутать себя в одеяло и положить у батареи, чтобы прогнать это вечное чувство внутреннего холода. Но, дабы не прослыть еще более чудаковатой, я научилась жить с этим вечным ознобом.

Мой вуз располагался практически в самом центре города и был самым престижным учебным заведением на Урале, поэтому каждое утро мне приходилось буквально протискиваться сквозь нескончаемые плотные потоки молодых людей, стремящихся получить знания. Ну или не знания. Каждому свое.

Наконец, добравшись до места и чуть не потеряв от холода сознание, я дрожащими руками нашарила в кармане пропуск и протянула его вечно недовольной женщине, служившей защитой от нарушителей закона и посягателей на наши детские жизни.

– Здравствуйте! – приветливо поздоровалась я, выдавив из себя корявую улыбку.

Вечно недовольная женщина подняла на меня свой презрительный взгляд из- под толстых заляпанных очков и, скривив губы, брезгливо взяла кончиками пальцев мой пропуск, словно он был вымазан чем-то отвратительным, и, поняв, что все нормально, бездушно кинула его прямо передо мной, игнорируя мои трясущиеся протянутые к ней руки.

– Спасибо, – все так же учтиво улыбнулась я, думая, не дай боже однажды я приду и по ее душу, вот она обрадуется.

Сняв всю свою броню, я прошла на четвертый этаж, где уже собралась добрая часть моей группы, подпирая дверь кабинета в ожидании преподавателя.

– Привет, Женя! – улыбнулась Аня, взмахнув рукой, – ты сегодня рановато.

– Ага, – пробубнила я, - бежала сюда, словно пробегала марафон, лишь бы не умереть от холода.

Аня громко засмеялась, чем потревожила полуспящих одногруппников, заслужив недовольное фырканье в свой адрес.

– Еще только начало ноября, – улыбнулась она, – а ты уже пришла закутанная с ног до головы, – она внимательно осмотрела меня, оценивая степень утомлённости.

– Не важно, – буркнула я и еще сильнее закуталась в длинный кардиган.

Я уже начала выходить из себя из-за нескончаемого потока слов, выливающихся из жизнерадостной Анны, как вдруг на горизонте наконец-то появился наш преподаватель, суровая и вечно недовольная Валентина Сергеевна. В этом городе что нет счастливых людей?

Большую часть своей жизни она проработала в университете, поэтому упивалась своей мнимой властью над бедными неокрепшими умами, задавая порой непосильный объем домашней работы.

Но мне было все равно. Еще одним плюсом моей работы была способность к языкам. Ко всем языкам. Я с легкостью могла разговаривать на любом языке мира, но, конечно, о моей этой удивительной способности никто не знал.

Запустив нас в аудиторию, она с недовольным видом села за стол и начала сетовать на то, каким ужасным выдалось начало ноября, и как ей уже надоели эти вездесущие студенты, которые еще ничего не понимают в этой жизни.

С последним ее заключением я была полностью согласна. Только я бы заменила слово студенты на люди, которые вызывали у меня все больше раздражения.

Закончив свои недолгий монолог, она начала спрашивать домашнее задание, чем заставила доброю половину группы съежится в маленькие незаметные комочки. Лишь я сидела все с таким же непроницательным лицом и вечной нескончаемой усталостью во взгляде.

Я училась на втором курсе на кафедре иностранных языков и в будущем должна была стать переводчиком. Но я сомневаюсь, что будущее вообще существует. Поэтому я ни на что не надеялась и ни во что особо не верила, только может в сегодняшний день, да и то достаточно безрадостно.

Валентина Сергеевна вызвала меня к доске, и я, нехотя, поднялась со своего места и, словно призрак, проплыла к ее столу. Задав мне несколько вопросов на английском языке, она недовольно искривила губы, как только я безошибочно ответила на все ее вопросы. Тогда, выждав паузу, она начала свою атаку.

– Милочка, а вы уверены, что в речи следует использовать сленг? Это же так неаристократично? – сказала она, поправив огромные окуляры у себя на носу.

– А вы полагаете, что мы до сих пор живем в девятнадцатом веке, что должны использовать только правильный королевский английский? – я вопросительно посмотрела на нее, следя за ее реакцией, – с чего вы взяли, что сами обладаете произношением королевы и огромным словарным запасом?

Я понимала, что перехожу черту, но уже не могла остановиться. Она завидовала мне, ненавидела меня, поэтому не упускала ни единой возможности придраться к моим знаниям.

– Вы почему себе позволяете так со мной разговаривать? – лицо Валентины Сергеевны приобрело пурпурный оттенок, - я вас сейчас же выгоню из класса и больше никогда не пущу к себе на занятия!

– Ну, в этом я сильно сомневаюсь, – небрежно бросила я, направляясь к своему месту, - запретить мне посещать занятия может только деканат. Но мы с вами прекрасно знаем, что он этого не сделает, ведь так? – я плюхнулась на место и откинулась на спинку стула, ожидая ее реакции.

– Если вы считаете, что ваша протекция в деканате будет вечной, то вы ошибаетесь. Я сегодня же сообщу о вашем поведении декану, и он примет самые суровые меры в отношении вас, – Валентина Сергеевна соскочила с места и бросилась вон из класса прямо в деканат.

В классе поднялось улюлюкание. Все с восхищением смотрели на меня, а я не чувствовала ничего такого, что могло бы вызвать у меня чувство гордости. Я просто поставила на место наглую училку, которая так любила самовыражаться за счет других.

– Даешь, – с улыбкой протянула Аня, - не страшно?

Я отрицательно покачала головой и легла на парту, подложив под себя руки, укутанные в мягкий приятный кардиган.

Это была не первая ситуация, и я отлично знала, чем она закончится. Через несколько минут разъяренная Валентина Сергеевна влетит обратно в класс и со слюной у рта будет орать о том, чтобы я немедленно спустилась вниз в деканат. Я как обычно соберу свои вещи и пойду знакомой дорогой в направлении многолюдного коридора, где возле заветной двери будут толпиться студенты в ожидании своей очереди.

Меня, как важную персону, вызовут лично и вне очереди, и я буду несколько минут слушать речь декана о том, что нужно уважать педагогов, не вступать с ними в конфронтацию, и, вообще, вести себя более скромно. Но прямо в середине его монолога ему принесут факс от ректора, в котором будет говориться, что никаких нареканий в мой адрес быть не должно, и чтобы меня немедленно отпустили, сделав всего лишь небольшой выговор.

Эта ситуация повторялась с некой периодичностью, поэтому с каждым подобным случаем речь декана становилась все короче, а наши встречи все реже. Ведь зачем тратить драгоценное время на то, чей конец и так уже был предопределен?

Поэтому я спокойно лежала на парте, как вдруг я почувствовало то, от чего у меня внутри все переворачивалось. Этот необъяснимый ужас, внутренний холод, который тысячами маленьких назойливых мошек разрывал меня изнутри. Губы тут же высохли, а во рту появился солоноватый привкус. Я резко поднялась и начала шарить в сумке в поисках телефона. Руки начало трясти, а голова закружилась. Я тут же почувствовала тошноту.

– Ты в порядке? – взволнованно спросила Аня, глядя на мое побелевшее лицо, – опять приступ? Ты пьешь таблетки?

– Да, – коротко бросила я, наконец-то нащупав долгожданный кирпич, – все нормально.

Все вокруг думали, что я больна, поэтому у меня случались частые приступы, и я отсутствовала на занятиях неделями. Все думали и жалели.

Достав телефон, я уставилась в экран, на котором уже светилось столь недолгожданное сообщение:

« Просим вас прийти в библиотеку и закрыть свой долг», – коротко гласила бездушная СМСка.

Я трясущимися руками запихнула все свои вещи в рюкзак.

– Ты уже уходишь? – растерянно спросила Аня, поднимаясь с места.

– Да, – снова коротко кинула я, стараясь не трястись, как осиновый лист, – заскочу сама в деканат, а потом к медику. Пусть выпишет мне лекарства.

Не дождавшись ее ответа, я пулей вылетела наружу и побежала по пустым коридорам, создавая тихий гул от своих тяжелых шагов.

Я всем сердцем ненавидела это чувство. Каждый раз, когда появлялась очередная работа, меня вызывали таким образом, напоминая, что мое тело мне не принадлежит.

Я злюсь на себя, на них, на нее, на весь мир за то, что никто не может оставить меня в покое.

Спускаясь вниз по лестнице, я наткнулась на Валентину Сергеевну, которая схватила меня за руку.

– Куда это ты, милочка? А, в деканат? – чуть ли не брызжа слюной, сказала она.

Я как можно быстрее отодвинулась от нее, чтобы ее ротовые испражнения не попали на мою одежду.

– Зачем ждать, когда меня вызовут? – ответила я, вырвав руку из ее хватки, – лучше я прямо сейчас спущусь к ним, заодно избавлю вас от своей неприятной компании.

Я вымученно улыбнулась и побежала вниз. Конечно, деканат был последним, о чем я могла сейчас думать. Забрав вещи из раздевалки, я едва накинула их на себя и выбежала на улицу, направившись в сторону городской библиотеки.

Она находилась не так уж и далеко, и я была рада, что мне не придется долго испытывать это отвратительное ощущение.

Библиотека была поистине величественной, построенной в каком-то классическом стиле с большими подпирающими крышу колонами и мраморными лестницами, словно ведущими в мавзолей.

Влетев во внутрь, я скинула с себя одежду прямо на стол перед гардеробщицей, совершенно забыв о приличии, и даже не поздоровалась с дружелюбной женщиной. Она понимающе улыбнулась и, забрав мою одежду, выдала мне долгожданный номерок.

Я взбежала по мраморным ступенькам прямо на третий этаж, совершенно не почувствовав никакой усталости, и, пробежав пол здания, наконец добежала до нужной двери.

«Архив».

Красные буквы на черной табличке знаменовали что-то поистине пугающее, я своими трясущимися руками схватилась за ледяную ручку и слишком резко повернула ее вниз, почувствовав, как механизм издал вымученный щелчок.

В зале было слишком тихо. Огромные стеллажи книг и документов бесконечностью тянулись через всю комнату. Большие незанавешенные окна впускали в зал столько света, сколько было возможно в этот пасмурный день.

На секунду замерев, я несмело пошла знакомой дорогой прямо вглубь зала. В центре всего этого книжного царства стоял массивный деревянный стол, выполненный из дорогой древесины, больше напоминавший столы, украшающие кабинеты правителей империй прошлых веков.

Подойдя поближе, я замерла. За столом никого не было, только стоящие в углу часы издавали едва слышные звуки стрелок, отмеряющих неудержимо летящее время. Привстав на носочки, я решила заглянуть через стол, чтобы убедиться, что там никого нет. Но как только я приподнялась на несколько сантиметров выше, из-за дальнего стеллажа показался человек, появление которого я так боялась.

На его бейдже всегда красовалось гордое имя Мстислав Андреевич, но что-то мне всегда подсказывало, что это не его настоящее имя. Я его называла просто библиотекарь. Он был мужчиной лет шестидесяти с седыми короткими волосами, которые непослушно обрамляли его исхудавшее костлявое лицо, в центре которого расположился тонкий горбатый нос, делавший его похожим на Кощея.

Когда я увидела его в первый раз, меня пробила дрожь, словно он был каким-то ненастоящим человеком, а скорее персонажем, пришедшим из какой-то неведомой мне сказки.

Он всегда был одет аккуратно, с иголочки. В черном костюме с черным галстуком, туго завязанным на его морщинистой шее. Рубашка всегда была идеально выглаженной, а воротник доходил до самого горла, и мне иногда казалось, что он его вот-вот задушит. Передвигался он неспешно, даже тяжело, поэтому часто носил с собой трость, чьи удары по вычищенному полу эхом отдавались от книжных стеллажей.

– Доброе утро! – радостно сказал он, хотя от его голоса мне стало еще хуже, - день только начался, а вы уже наделали шуму.

Я виновато улыбнулась, чувствуя на себе его тяжелый изучающий взгляд. Мне тут же захотелось исчезнуть, испариться, лишь бы сбежать от его внимательных глаз, следивших за каждым моим движением.

– Она сама виновата, – только и смогла сказать я, глядя себе под ноги.

– Знаю, - коротко ответил он, причмокивая тонкими высохшими губами, – но постарайтесь держать себя в руках в следующий раз.

Я молчаливо кивнула и подняла на него несмелый взгляд.

– Я думала, вы про меня забыли, – почти шепотом пробурчала я.

– Ни в коем случае, – снова улыбнулся он и полез куда-то под стол, достав оттуда толстую папку, – просто решили дать вам небольшой отпуск, чтобы вы адаптировались к учебе.

– Спасибо, – не слишком дружелюбно поблагодарила я.

Уловив в моем голосе недовольство, он лишь издал короткий смешок и положил передо мной папку ярко-желтого, почти ядовитого цвета с моим именем на форзаце. В верху скрепкой была прикреплена фотография молодой улыбающийся девушки лет девятнадцати. Я аккуратно взяла папку, вертя ее в руках, словно проверяя, нет ли в ней чего секретного. В этот раз она была значительно тоньше остальных.

Я внимательно посмотрела на девушку и замерла.

– Опять молодая, – только и смогла выдавить я, вглядываясь в ее радостное лицо, наполненное мимолетным счастьем.

– В нашей работе возраст совершенно не важен, – спокойно сказал библиотекарь, взяв со стола очки, и разглядывая лежащие перед ним папки, – срок как обычно - сутки. Второго ноября ее нужно будет забрать и переправить на ту сторону.

Я все еще не могла оторваться от незнакомого мне лица. Почувствовав на себе пристальный взгляд, я резко подняла глаза и встретилась с бледными полупустыми зрачками. Не желая оставаться, я быстро сунула папку в рюкзак и развернулась, готовая бежать вон.

– И, Евгения, – спокойно окликнул ее он, – в следующий раз постарайтесь вести себя более сдержано с людьми. Они ведь не виноваты, что существуют.

Он даже не поднял на нее взгляд, когда последняя фраза, словно ядовитый дротик, полетела в мою сторону.

Не попрощавшись, я вышла из комнаты, резко хлопнув дверью, надеясь, что последствия не настигнут меня. Быстро спустившись вниз, я быстрыми шагами дошла до раздевалки и в этот раз улыбнулась гардеробщице, извинившись за свою грубость.

– Давно вас не было видно, – приветливо улыбнулась она, передавая мне одежду, – отдыхали?

– Да, – замялась я, – пыталась привыкнуть к новому расписанию.

– Понимаю. Удачи вам, – улыбнулась она и радостно помахала рукой.

Я снова укуталась, как капуста, и, как можно глубже зарыв подбородок в высокий шарф, вышла на улицу, чувствуя, как мое хрупкое тело пронзает ноябрьский ветер.

Ну что ж, вот и снова настал тот день, которого я так пыталась избежать. Меня снова вызвали, и, к сожалению, это никогда не кончится.

Позвольте представиться – я смерть по контракту. Да, вы не ослышались, смерть по контракту. Не та старуха с косой, которая по привычным представлениям всего человечества приходит в предсмертный час и машет своим огромным инструментом, как умалишенная, собирая с земли души людей.

Я обычная девушка, рядовой солдат, нанятый когда-то самой смертью на бессрочный контракт, взамен на который я получила долгую, практически шикарную жизнь, если не считать то, что почти каждый божий день я капаюсь в человеческой грязи, видя то, что хотела бы забыть.

Я не просто смерть, я смерть, занимающаяся насильственной кончиной. Если по-простому, людьми, которые погибли не по своей воле, а к смерти которых кто-то приложил свою мясистую живую руку.

Я медленно шла по улице, наблюдая, как вокруг меня течет жизнь, несмотря на совершенно нежизнерадостную погоду. Люди куда-то торопились, общались, мечтали, совершенно не чувствуя, что возможно рядом с ними сейчас идет та, кто когда-нибудь переведет их в мир иной.

Как это случилось? Я уже и не помню. Точнее, это воспоминание сохранилось внутри меня, напоминая о том, что я себе не принадлежу. Когда-то в детстве меня сбила машина, и мое переломанное тело доставили в больницу.

Я смутно помню масочные лица, которые склонялись надо мной, размываясь перед глазами, словно они были нарисованными картинками, которые кто-то обильно смочил водой, нарушив высохший рисунок. Кто-то кричал, меня куда-то тащили, что-то вкалывали, но ничего из этого не перебило ту боль, которую испытывало мое тело после встречи с несущимся на полной скорости автомобилем.

Моя жизнь перед глазами то гасла, то снова наполнялась цветом. До тех пор, пока перед глазами не появилась она. Я не видела лица, да и у нее наверное его и нет, только черное одеяние, развивающееся на несуществующем ветру.

Я еле приоткрыла веки, когда она склонилась надо мной и провела своими длинными холодными пальцами по моему лицу, оставляя на нем след от морозного утреннего дыхания. Приблизившись к мне, она что-то прошептала надо мной, и тело пронзила острая боль.

Больше я ничего не помню. Мир погас тогда, как мне казалось, навсегда, и я уже внутренне смирилась со своим концом. Но через несколько дней мой фильм продолжил бежать по кинопленке.

Я открыла глаза и поняла, что все еще жива. Врачи были поражены, насколько быстро восстановилось мое тело без каких-либо серьезных последствий, и, когда меня выписали из больницы, все уже уверовали в божественные чудеса, которые вернули полумертвую девочку на этот свет.

Резкая морось обрушила небесные капли на мое лицо, и, сморщившись от недовольства, я ускорила шаг, чтобы как можно скорее добраться до моей кофейни, где я любила забиться в самый дальний угол и внимательно рассматривать дело, которое мне приготовили в этот раз.

Как и всегда в это время дня в ней было немноголюдно. Поэтому, улыбнувшись знакомому бариста, я спешно проследовала к своему излюбленному месту в конце зала возле окна и включила небольшую лампу, подвешенную над уютным мягким креслом.

Скинув с себя верхнюю одежду, я вытащила папку и кинула ее перед собой, чувствуя, как растет мое раздражение. Я не испытывала любви к своей работе, даже наоборот, я ее ненавидела всем своим сердцем.

Может кто-то и скажет, что это небольшая плата за мою спасенную жизнь, но, если бы они знали, что мне приходится видеть, они бы засунули эти слова себе обратно в глотку.