Покой нам только снится

Император берет из тушечницы кисть из волчьего волоса, обмакивает ее в густую ало-красную киноварь. Тяжелая капля, похожая на запекшуюся кровь, повисает на кончике.

– Пусть учится, – произносит Государь, и на его губах мелькает тень циничной усмешки. – Уроки, оплаченные чужой кровью, запоминаются лучше всего. Если клан Су развалит оборону, народ возненавидит не Принца, а его новых советников. А когда кочевники подойдут к стенам столицы, мой сын наконец поймет, что поэзия не останавливает стрелы. Тогда он сам, на коленях, приползет к генералу Чжао и будет молить его о спасении. А я... я просто подпишу этот указ.

Кисть опускается на бумагу с резким, уверенным нажимом. Тяжелая императорская печать оставляет на эдикте багровый след.

Секретарь кланяется до самого пола, его плечи поддрагивают. Он понимает, что Сын Неба только что сдал три пограничные провинции в жертву жестокому обучению своего наследника.

Я стою за ширмой, ощущая, как внутри поднимается волна холодного, кристально чистого бешенства. Император не глуп и не слеп. Он циничен до мозга костей. Он готов позволить бездарному Су Чжэню погубить тысячи солдат, лишь бы Ли Цзянь обжегся и вернулся под родительскую опеку. И в этом расчете семья Чжао воспринимается им лишь как верный пес, который будет терпеливо ждать на пороге, готовый броситься на защиту Трона по первому зову.

Я поворачиваюсь к Чэню. В его сухих глазах читается тот же самый вывод.

– Ошибка в расчетах, – тихо роняет брат. – Владыка не учел предел чужого терпения.

– Именно, – шепчу я, и губы трогает сухая улыбка. – Верный пес больше не сидит на цепи.

Из-за ширмы выходит главный евнух. Я шагаю ему навстречу и протягиваю тяжелую яшмовую печать столичного управления, завернутую в желтый шелк. Металл весит ощутимо, тяжело давит на ладони, передавая всю полноту отдаваемой власти.

– Передайте Его Величеству, – произношу я ровно, – что генерал Чжао глубоко скорбит о невозможности служить далее. Его раны открылись, а лекари настаивают на немедленном отъезде в южные поместья, где воздух благоприятен для легких. Мы покидаем столицу.

Евнух бледнеет, его руки дрожат, когда он принимает символ военной власти:

– Но... госпожа Чжао... кто же возглавит защиту столицы? Клан Су еще не прибыл...

– О, я уверена, принцесса Су Ваньэр найдет среди своих родственников кого-нибудь, кто умеет красиво маршировать под звуки флейты, – отвечаю я, склоняя голову в безупречном, издевательски вежливом поклоне. – Желаю Империи процветания.

Мы с братом разворачиваемся и выходим на крыльцо. На улице дует пронизывающий северный ветер, срывающий со стрех последнюю наледь. Поднимаю воротник соболиной накидки, чувствуя, как морозный воздух обжигает легкие.

Сев в закрытую карету, обитую мягким бархатом, я на мгновение замираю. В голове всплывают воспоминания о пограничных заставах отца, где я бывала ребенком. Вспоминаю суровые, обветренные лица солдат, стоящих на ветру в дырявых тулупах, их простых жен, ждущих мужей с дозора. Наш отказ от поста и перекрытие поставок – это не просто ответный ход. Это решение, которое обречет этих людей на голод и холод.

Сердце сжимается от глухой, тяжелой боли. Цены у этой игры страшные, и платят их не только виновные.

– Чэнь, – говорю я, глядя на свои сжатые пальцы. – Отправь гонца в наши зернохранилища в провинции Хэбэй. Пусть прекратят официальные отгрузки в военные лагеря для казначейства. Ссылайся на неурожай и порчу запасов.

– Принято, – брат достает из рукава костяную табличку для пометок и кисть. – Исполнение – три дня. Результат – голодный ропот в гарнизонах через две недели.

– Но сделай так, – добавляю я, поднимая взгляд на брата, – чтобы через наши тайные купеческие гильдии зерно продавалось простым солдатам напрямую, по самой низкой цене, мимо складов Су Чжэня. Мы не дадим серебра казнокрадам, но воины отца не должны умирать с голоду из-за глупости Трона.

Чэнь замирает на секунду, затем кивает со скупой уважительностью:

– Принято. Это увеличит расходы, но сохранит людей.

– Если мы проиграем эту партию, Чэнь, – тихо добавляет отец, который ждал нас в карете, натягивая на плечи старый плащ, – Император не просто заберет наши грамоты. Наши головы выставят на площади, а весь род Чжао вырежут до девятого колена – цзю цзу. Мы идем по лезвию ножа.

– Я знаю, отец, – отвечаю я, сжимая веер в руках.

– Пусть Су Чжэнь попробует усмирить войска стихами о лунном свете, когда казенные склады опустеют, – я откидываюсь на спинку сиденья и закрываю глаза. – Посмотрим, насколько глубока его поэтическая гармония, когда солдаты потребуют ответа за пустые котлы.

Карета трогается, мягко покачиваясь на ухабах мостовой. Впереди нас ждет опасный путь, где каждый шаг выверен до мига, а ошибка означает гибель всего нашего рода.

Глава IV. Ночной гость в чёрном с золотом

Ночная прохлада в беседке «Слушающая Сосна» имеет особый, хрустальный привкус. В воздухе плывет аромат старой туши, тлеющего алойного дерева и вымороженного прудовым льдом сандала. Сижу за столом из сучковатого вяза, накинув на плечи шубу из чернобурой лисы. Передними разложена доска для вэйци из хайнаньского грушевого дерева. Черные и белые камни застыли в сложной, неоконченной позиции: три дня я пытаюсь построить непреступную оборону в левом углу, но каждый вариант оставляет крошечный, едва заметный зазор.

Мышцы шеи гудят от многочасового сидения, а предплечье, покалеченное ночным нападением, ноет под шелковым бинтом. На мгновение прикрываю глаза, тихонько растирая затекшие позвонки. В доме Чжао не принято жаловаться на усталость, но даже самый крепкий клинок тупится, если бьет по камню без передышки.

Пламя масляной лампы в бронзовом треножнике неожиданно вздрагивает, отбрасывая на бумажные ширмы длинные, рваные тени. Запах сандала мгновенно рассекается свежим, резким притоком морозного воздуха, вороненой стали и горьковатого мускуса.

Я не вздрагиваю. Пальцы лишь крепче сжимают пиалу с остывшим пуэром.

– Тайная Стража Империи, должно быть, совершенно позабыла, как пользоваться дверями, – произношу в пустоту, не оборачиваясь. – Или же князь Ли Юань полагает, что проникновение через окно придаёт весомость его словам?

Из теневой глубины у резной колонны бесшумно выступает фигура. Князь Ли Юань, глава Тайной Стражи, движется без малейшего звука, словно под его подошвами не каменные плиты, а мягкий ковер из опавших ивовых листьев. На нем черный халат из плотного шелка, по которому золотой нитью вышит узор драконьей чешуи – золото не блестит, а лишь тускло мерцает при каждом его шаге.

Он не заговаривает сразу. Бесшумно скользнув к столу, Ли Юань протягивает длинную, бледную ладонь и берет из чаши бежевый фаянсовый камень. Сухой, четкий щелчок – и камень с легким стуком ложится на пересечение линий, изящно разрезая мою трехдневную защиту в самом уязвимом узле.

– Вы рискуете, князь, – произношу я, не отрывая взгляда от доски. – Белые камни на этом фланге в явном меньшинстве.

– Белым не нужно большинство, госпожа Чжао, – его голос звучит низко, с едва уловимой, обволакивающей хрипотой. – Им достаточно ударить в то место, где черные считают себя полностью защищенными.

– Двери охраняет ваша семейная стража, госпожа Чжао, – голос Ли Юаня звучит низко, с лёгкой хрипотцой, от которой по спине пробегает что-то похожее на озноб, только приятнее. – Я предпочёл не будить вашего батюшку. Говорят, его рана от отравленной стрелы требует полного покоя – особенно когда он спит в обнимку с бочонком вина из Шаосина.

Наконец поворачиваюсь к нему, позволяя себе лёгкую, вежливую улыбку – из тех, что не добираются до глаз.

– Отец ценит свою приватность. Присаживайтесь, князь. Пуэр остывает.

Ли Юань принимает приглашение, опускаясь на подушку напротив. На его бледных пальцах нет мозолей от меча, но проступают тонкие, едва заметные шрамы от шелковой гарроты – знак ремесла, о котором при дворе говорят лишь шепотом и только после третьего бокала вина. – Император не спит, Юньси, – князь отбрасывает формальные титулы, и в этом сокращении дистанции нет дерзости – лишь признание того, что наши разговоры давно вышли за рамки придворного этикета. – Сын Неба смотрит, как его наследник разрушает снабжение северных застав, и видит, как дом Чжао постепенно затягивает узел на шее Восточного Дворца. В Тайной Страже обязаны задавать вопросы. Когда именно генерал Чжао решит, что его раны исцелились, и приведет полки к воротам Запретного Города?

Сделав небольшой глоток чая, я позволяю горечи омыть небо. Вопрос предсказуем. Дворец, привыкший мыслить категориями заговоров и мечей, искренне не понимает, что настоящая сила давно сменила облик.

– Свержение трона – слишком шумное и разорительное дело, князь Ли, – тихо отвечу я, встречая его взгляд. – Зачем проливать кровь, которая потом плохо отстирывается с парадных халатов, если можно просто перекрыть движение торговых караванов? Зачем штурмовать стены, когда можно выкупить векселя на те самые кирпичи, из которых эти стены сложены?

Ли Юань чуть прищуривает темные глаза. В их глубине пляшут отблески масляного фитиля.

– Вы не плачете, не шлете слезных петиций Императрице, хотя ваш жених прилюдно отверг вас ради дочери мелкого казнокрада, – он подается чуть вперед, и запах мороза становится отчетливее. – Любая другая девица из знатного рода уже писала бы стихи о предательстве или ушла в монастырь. А вы сидите здесь и перекраиваете карту снабжения Империи.

– Слезам свойственно испаряться, а неоплаченные долги остаются, – беру из чаши черный камень и ставлю его подле белого, заставляя Ли Юаня защищаться. – Мы не готовим мятеж. Мы лишь позволяем Наследному Принцу и его фаворитке насладиться плодами собственной глупости. Они хотят управлять державой с помощью изящных од и высоких чувств? Что ж, пусть попробуют накормить этими одами солдат на пограничных заставах.

Ли Юань медленно ставит следующую фигуру. В его взгляде вспыхивает не просто подозрение, а глубокое, почти хищное уважение.

– На севере Су Чжэнь уже умудрился продать часть казенных лошадей, чтобы расплатиться за проигрыш в кости, – тихо произносит князь, и его пальцы замирают над доской. – К весне кочевники узнать успеют об этом. Когда они прорвут укрепления, Император будет вынужден принести клан Су в жертву, чтобы успокоить народ. А ваш отец чудесным образом исцелится и вернется в седло. Это и есть ваш замысел?

– Моя семья лишь заботится об авторитете Короны, – опуская ресницы, отзываюсь я. – Если варвары подойдут к границе, мы продадим казне зерно и железо. По справедливой цене, разумеется. С небольшой наценкой за срочность и риски военного времени.

Уголок губ Ли Юаня дрогает в подобии усмешки.

– Вы безжалостны, Чжао Юньси. Вы опаснее любого мятежника. Мятежник хочет усесться на трон, а вы, кажется, намерены сдать этот трон в аренду самому Императору.

– Трон – это жесткий стул с неудобной спинкой и кучей обязанностей, – парирую я. – Мне не нужна корона, князь. Мне нужно, чтобы тот, кто ее носит, вовремя платил по счетам.

Ли Юань молчит несколько мгновений, изучая меня так пристально, словно пытается разглядеть что-то, спрятанное за привычной маской спокойствия. Затем медленно поднимается – чёрный шёлк шуршит негромко, почти неслышно.

– Сегодня Император спросил меня, стоит ли ему бояться дома Чжао, – произносит он, глядя сверху вниз. Золотые нити на его плечах ловят последний отблеск лампы. – Я ответил, что бояться вас не нужно. Нужно бояться того дня, когда вы решите, что Империя больше не стоит ваших усилий.

– Передайте Его Величеству, что наше терпение пока ещё не исчерпано, – отвечаю, не вставая. – И, князь... В следующий раз предупреждайте о визите заранее. Я бы предложила вам вино получше. Этот пуэр заваривался для матушки, а она предпочитает купаж покрепче.

Ли Юань склоняет голову в лёгком поклоне – насмешливом, но в насмешке этой сквозит что-то, похожее на неподдельное уважение.

– Учту, госпожа Чжао. Спокойной ночи. Пусть ваши карты всегда сходятся.

Делает шаг назад – и тень поглощает его. Лишь лёгкое колыхание бумажной ширмы и усилившийся запах мороза говорят о том, что я снова одна.

Сижу неподвижно, слушая, как ветер за окном треплет ветви сосны. Сердце бьётся ровно. Протягиваю руку и убираю лист рисовой бумаги, снова открывая карту северных провинций. Беру кисть, обмакиваю в чёрную тушь и жирной линией перечёркиваю дорожный узел, который ещё на прошлой неделе принадлежал клану Су.

Мятеж? Какая пошлость. Настоящая власть не нуждается в штурме дворцовых стен и запахе крови на брусчатке. Настоящая власть – это когда правитель сам, своей рукой, подписывает указ, которым отдаёт тебе ключи от нужных дверей, и при этом совершенно искренне полагает, что это была его собственная мысль.

Улыбаюсь своему отражению в тёмном стекле окна. Завтра предстоит осмотреть три шелковые мануфактуры и выглядеть при этом безупречно озабоченной судьбами отечества. Значит, нужно выспаться. Потушив лампу, сворачиваю карту и убираю её в кожаный футляр. На доске для вэйци у стены стоят брошенные с вечера камни – незаконченная партия, которую я разыгрываю сама с собой уже третий день. Чёрные пока выигрывают. Но сегодня ночью расклад изменился.

Глава V. Первый провал «Белого Лотоса»

Утренний свет, проникая сквозь решётчатые окна беседки «Слушающая Сосна», окрашивает рисовую бумагу в оттенки разбавленного янтаря, превращая каждый иероглиф торговой сводки в маленький, но предельно точный приговор чьей-то карьере. Сижу за столом, укутавшись в накидку из лисьего меха, и неспешно тяну пуэр, заваренный на талой воде с горных ключей провинции Юньнань, – тот самый настой, что стоит дороже месячного жалованья столичного цензора и обладает терпкостью, способной разогнать туман после ночи, проведённой над картами северных трактов.

Передо мной веером разложены три свежих донесения, доставленных на рассвете гонцами, чьи лошади ещё парили от стремительной скачки через промёрзшие поля. Бумага хрустит под пальцами, источая слабый запах дорожной пыли и конского пота – аромат, который в доме Чжао ценится куда выше тонких духов из лепестков орхидеи, ибо означает одно: сведения пришли вовремя.

Разворачиваю первый свиток, и уголки губ непроизвольно приподнимаются в той холодной, удовлетворённой улыбке, которую придворные дамы за глаза именуют «оскалом торговки», не понимая, что это просто выражение человека, чьи расчёты сошлись.

«Северные рубежи. Застава Железных Ворот. Двенадцатый день третьей луны.

Главнокомандующий Су Чжэнь, вступив в должность восемь дней назад, устроил приветственный пир для офицерского состава гарнизона, истратив на вино и деликатесы сумму, равную трёхмесячному запасу провианта для двух тысяч солдат. В качестве увеселения была приглашена труппа столичных актёров, чей проезд через военную зону потребовал эскорта из пятидесяти всадников, снятых с патрулирования восточного фланга. Варвары, наблюдавшие за происходящим со своих укреплений за рекой, устроили ночной набег на оставленный участок и угнали сто двадцать голов скота, предназначенного для армейских нужд.

Когда заместитель командующего, ветеран трёх пограничных кампаний, осмелился доложить о происшествии, Су Чжэнь счёл критику оскорблением своей утончённой натуры и перевёл офицера на должность смотрителя конюшен. Солдаты, уже второй месяц питающиеся одной просяной кашей, начинают роптать. Настроения в гарнизоне – предгрозовые».

Откладываю свиток и позволяю языку скользнуть по зубам, словно пробуя на вкус эту кристаллизованную глупость. Сто двадцать голов скота. Заместитель, за плечами которого три успешные кампании против степных племён, – чистит навоз. А Су Чжэнь, чей максимальный воинский опыт сводится к наблюдению за парадным строем гвардейцев во время Праздника Фонарей, искренне полагает, что варваров можно усмирить пятистишием о величии осенней луны.

Матушка всегда говорила: соперники сами роют себе могилу, нужно лишь вежливо протянуть им лопату и не мешать процессу. Семья Су получила лопату, расшитую золотом и усыпанную нефритом. Теперь усердно углубляет яму, искренне полагая, что возводит фундамент для династического величия.

Второе донесение ещё лаконичнее, но ничуть не менее смачное.

«Столица. Восточный Дворец. Тринадцатый день третьей луны.

Принцесса Су Ваньэр, обнаружив, что поставки юньнаньского нефрита для отделки её личных покоев задерживаются на неопределённый срок из-за «затруднений с путями сообщения» (что означало на деле: дом Чжао прекратил ссужать подрядчиков серебром), устроила истерику, разбив три фарфоровые вазы эпохи Мин – по пятисот лянов каждая. Наследный Принц Ли Цзянь, утешая возлюбленную, пообещал лично разобраться с «самоуправством торгашей» и повелел Министерству Дворцовых Дел конфисковать нефрит из частных лавок столицы силами городской стражи.

Министерство робко напомнило Его Высочеству, что подобные действия нарушают императорский эдикт о свободе торговли и грозят возмущением купеческих объединений. Принц ответил цитатой из древнего трактата: «Когда правит добродетель, народ не нуждается в законах». Министры переглянулись, но промолчали».

Звук, вырвавшийся из горла, больше напоминает фырканье, нежели смех, но сдержаться решительно невозможно. Ли Цзянь решил конфисковать нефрит. Тот самый нефрит, добыча и обработка которого в девяти случаях из десяти так или иначе замыкается на дом Чжао или на наших партнёров, связанных долговыми обязательствами крепче любых цепей. Конфискация, разумеется, коснётся мелких лавочников – тех самых, что составляют костяк столичной торговли, платят подати и обеспечивают город зерном. Наследный Принц, с романтическим пылом влюблённого героя из дешёвой пьесы, собственноручно разжигает пожар народного недовольства, даже не замечая, что факел у него в руках.

Су Ваньэр рыдает из-за нефритовых полов. Трогательная картина. Интересно, продолжит ли она рыдать, когда её брат на севере потеряет не сто двадцать голов скота, а весь форт – потому что изголодавшиеся солдаты просто откроют ворота варварам в обмен на миску горячей каши и обещание не резать их немедленно?

Третье донесение – самое краткое, но и самое красноречивое.

«Тайные источники при дворе. Четырнадцатый день третьей луны.

Император вызвал главного казначея и осведомился, почему расходы Восточного Дворца за минувший месяц превысили роспись Министерства Ритуалов в полтора раза. Казначей предоставил подробную смету, из которой следует: большая часть средств ушла на «просветительские мероприятия» и «обустройство покоев наследной принцессы». Его Величество молча изучил бумаги, затем спросил: «А где серебро на зимнее обмундирование северных гарнизонов?» Казначей ответил: «Этот пункт был сокращён по распоряжению Наследного Принца – с целью поддержки поэтических собраний, способствующих моральному подъёму войск».

Император ничего не сказал, но отдал распоряжение передать Князю Ли Юаню, главе Тайной Стражи, личное послание. Содержание неизвестно, однако после встречи с гонцом Князь был замечен направляющимся в сторону поместья Чжао».

Вот и сложилось. Визит Ли Юаня прошлой ночью был разведкой: Император отправил своего острейшего клинка проверить, готовится ли дом Чжао опрокинуть трон – или же мы просто наблюдаем, как трон сваливается сам под тяжестью тех, кто на нём восседает. Старик не идиот. Он циничный, расчётливый человек, который прекрасно видит, как его наследник методично разрушает государственный уклад, направляемый нашёптываниями алчной интриганки. Но он также понимает: прямое вмешательство подорвёт лицо будущего Сына Неба. Потому и выбирает терпение – пусть ребёнок обожжётся о горячий котёл, чтобы наконец усвоил, что огонь не отступает перед красивым слогом.

Допиваю отвар, чувствуя, как тепло смешивается в груди с холодным, почти отстранённым удовлетворением. Семья Су, опьянённая внезапным доступом к казённым возможностям, ведёт себя как крестьяне, выигравшие в кости господское поместье и решившие, что теперь законы урожая на них не распространяются. Ли Цзянь, ослеплённый «чистой любовью» своего «белого лотоса», не замечает, что его возлюбленная не строит с ним будущее, а попросту разворовывает настоящее.

Тишину двора раскалывает резкий стук копыт по мощёным дорожкам.

Поднимаю взгляд. Через главные ворота влетает запыхавшийся гонец в грязной, насквозь промокшей от пота форме курьерской службы. Его лошадь, белая от пены, едва стоит на ногах. Значит, новость не терпела ни часа промедления.

Служанка, склонившись, протягивает четвёртый свиток. Разворачиваю бумагу, и первая строка заставляет дыхание на мгновение замереть – а затем вырвать из груди короткий, почти беззвучный смешок.

«Северные рубежи. Застава Железных Ворот. Пятнадцатый день третьей луны. Срочно.

Вчера вечером, воспользовавшись густым туманом и тем, что карульные были сняты с постов для обслуживания очередного поэтического вечера главнокомандующего, отряд варваров числом около трёхсот всадников подошёл к южным воротам форта. Вместо штурма они выставили белый флаг и потребовали переговоров.

Су Чжэнь, польщённый тем, что «дикари наконец оценили его мирную политику», лично вышел навстречу в сопровождении лишь двух телохранителей и переводчика. Варвары предложили следующий обмен: они вернут угнанный скот и обязуются не нападать на форт в течение года, если Су Чжэнь передаст им тридцать мешков зерна, двадцать рулонов шёлка – и сам покинет должность, уступив командование «тому седому воину, что чистит лошадиное дерьмо», то есть смещённому заместителю.

Су Чжэнь счёл это наглой провокацией, отказался и попытался процитировать классический трактат о достоинстве правителя. Варвары не стали слушать: развернулись, угнали ещё пятьдесят лошадей прямо с пастбища у стен форта и исчезли в степи.

Вернувшись в крепость, Су Чжэнь написал гневное письмо Наследному Принцу, обвиняя «саботажников из рода Чжао» в тайном сговоре с варварами с целью опорочить его безупречное имя. Требует расследования и казни «торгашей, предавших интересы Великой Янь ради грязной наживы»».

Закрываю глаза на мгновение, позволяя себе просто насладиться абсурдной, почти оперной гротескностью происходящего. Варвары – те самые «дикие кочевники без культуры», которых столичные аристократы рисуют на свитках в виде рогатых демонов, – проявили больше здравого смысла и стратегического чутья, чем назначенный Императором главнокомандующий. Они не стали тратить людей на штурм, а просто предложили сделку с совершенно понятными условиями: уберите этого человека, дайте нам провиант, и мы уйдём. Логику этого предложения понял бы любой торговец на рыночной площади.

Но Су Чжэнь, ослеплённый гордыней и непоколебимо убеждённый в том, что цитата трёхсотлетней давности способна остановить голодных конников, отказался. И теперь перекладывает вину за свой провал на нас.

Встаю, расправляя плечи, и иду к окну, выходящему во внутренний двор. Отец – чья «смертельная болезнь» сегодня, как ни удивительно, позволила ему провести полную утреннюю тренировку с алебардой – методично рубит воздух, отрабатывая удары с точностью хорошего мастера. Матушка сидит в тени павильона, склонившись над счётной книгой: кисть выводит столбцы цифр с той безжалостной аккуратностью, с какой каллиграф выписывает окончательный приговор. Брат Чэнь, невзирая на объявленный «переучёт архивов», разбирает стопку судебных прецедентов с лицом человека, которому давно наскучило удивляться чужой неразумности.

Семья Чжао не бунтует, не плетёт тёмных заговоров и уж точно не подкупает варваров. Мы просто делаем своё дело – считаем, записываем, готовимся. А мир вокруг рушится не потому, что мы его ломаем. Он рушится потому, что те, кто обязан его держать, слишком заняты сочинением од о весеннем цветении, чтобы заметить, что в фундаменте давно завелась гниль.

***

К полудню в главный зал поместья вваливается делегация из Восточного Дворца. Во главе – старший евнух Министерства Дворцовых Дел, чьё лицо покрыто испариной, несмотря на зимний холод, а руки, сжимающие свиток с императорской печатью, дрожат так, словно он несёт не бумагу, а ядовитую змею. За ним – трое младших чиновников; взгляды их мечутся по залу, избегая встречаться с чьими-либо глазами.