Покой нам только снится

Матушка, даже не отрываясь от амбарной книги из плотной шелковичной бумаги, придвигает к нему пиалу с темным, дымящимся отваром.

– Выпей, муж, – голос матушки сладок, как дикий мед, и холоден, как ледники Куньлуня. – Это настой горького женьшеня и змеиной желчи. Чрезвычайно полезен при недугах, которых не было. И напрочь отбивает охоту посещать места, где слишком много сквозняков и пустых разговоров.

Отец сглатывает, глядя на черную жидкость с нескрываемым опасением, но под нетерпеливым взглядом супруги покорно подносит пиалу к губам. В доме Чжао иерархия выстроена не по воинским званиям, а по умению удерживать в руках нити управления семейным делом.

Матушка аккуратно промокает уголки губ шелковой салфеткой и закрывает книгу. Звук этот режет тишину зала, точно удар судейского молотка.

– Кстати о пустых разговорах. Сегодня ко мне являлся главный евнух казначейства. Слезно умолял отпустить в долг три тысячи лянов серебра на закупку нефрита и парчи для обустройства покоев новой фаворитки Наследника.

Делаю небольшой глоток вина, чувствуя, как терпкая сладость обжигает горло.

– И что ответила моя великодушная матушка?

– Я ответила, что торговый дом Чжао больше не подает милостыню Дворцу, – матушка чуть приподнимает бровь. – Слезам принцессы Су не свойственно превращаться в слитки серебра. Я перекрыла все счета Восточного Дворца. Пусть Его Высочество оплачивает капризы своей возлюбленной из собственного жалования. Если, конечно, вспомнит, в каком амбаре оно хранится.

Отец, допивший горькое зелье и теперь с отвращением жующий ломтик засахаренного имбиря, неожиданно тяжело бьет кулаком по столу. Фарфоровые пиалы жатвенно звенят.

– Перекрыла счета? Все? – в басе отца больше нет и тени наигранной слабости, в нем проступает жесткая, суровая сталь. – А о гарнизонах на Железных Воротах ты подумала, жена?! Мои солдаты на северных рубежах уже второй месяц сидят на одной просяной каше, потому что дворцовые чиновники задерживают выплатные сметы! Если мы полностью остановим отгрузки зерна, мои воины начнут есть собственных лошадей! Вы разыгрываете эту партию в вэйци, точно сидите в уютном павильоне, а там – живые люди, проливающие кровь за Стеной!

В зале повисает тяжелая, давящая тишина. Матушка замирает, ее кисть застывает над тушечницей.

Я вижу, как у отца побелели костяшки пальцев, сжимающих край столешницы. Для него армия – не строка в ведомости, а солдаты, с которыми он делил сухой паек и ночевал на промерзшей земле.

– Отец... – я опускаю глаза, ощущая, как внезапный укол вины сжимает сердце. Передо мной встают воспоминания детства: пыльные пограничные заставы, запах конского пота, обветренные лица воинов, улыбавшихся дочери своего генерала. – Если мы продолжим снабжать казенные склады через людей клана Су, эти деньги все равно не дойдут до солдат. Су Чжэнь заберет серебро себе на шелка и орхидеи, а армия все равно останется голодной. Позволить им управлять снабжением – значит отдать весь Север варварам через две луны. И тогда Император сделает виноватыми нас. Нас вырежут до девятого колена, отец. Наши головы выставят на городских воротах.

Отец смотрит на меня долгим, тяжелым взглядом. В его глазах боль полководца сталкивается с жестокой правдой. Он медленно разжимает кулак и тяжело вздыхает:

– Ты отсекаешь гниющую плоть, Юньси. Смотри, чтобы армия не истекла кровью, пока лекарь чистит рану, а вы учите Принца разуму.

В этот момент в зал бесшумно входит мой старший брат, Чжао Чэнь. На нем строгий халат цвета грозового неба, без единой складки, а выражение лица, как всегда, напоминает фарфоровую маску. Брат опускается на подушку, берет бамбуковые палочки и с аптекарской точностью отмеряет себе порцию тушеных овощей. Чэнь – главный судья столичного трибунала, человек, чей ум режет чужую ложь острее палачского тесака.

– Статья четырнадцатая Кодекса о чиновниках, – произносит Чэнь ровным, лишенным интонаций голосом. – Пункт третий. Невозможность исполнения служебных обязанностей вследствие конфликта интересов и прямой угрозы правосудию. К тому же, пока я числюсь в отпуске по болезни архивов, дело о клевете против цензора физически некому передать. Через месяц истечёт срок давности подачи

Матушка переводит на него взгляд:

– Ты тоже занемог, Чэнь? В нашей семье это становится моровым поветрием.

– Я ухожу в отпуск, – суховато чеканит брат, отправляя в рот побег спаржи. – На лунный месяц. Наследный Принц вчера потребовал от меня возбудить дело о клевете против цензора, который посмел усомниться в поэтическом таланте Су Ваньэр. Логика Принца нарушает базовые устои юриспруденции. Я не могу судить дела, где истица страдает манией величия, а истец – слабоумием. Трибунал закрывается на переучет архивов.

Я тихо усмехаюсь, прикрыв рот рукавом. Вот она, семейная наука. Мы не бунтуем, не машем мечами и не шепчемся по тёмным углам. Мы просто строго следуем установленному порядку и заботимся о собственном здоровье – и наблюдаем, как выскочки у руля государства с треском налетают на рифы реальности. Дворец – это громоздкий, давно проржавевший механизм, который исправно работал лишь потому, что наша семья тайно смазывала его шестерни своим золотом и своими людьми. Теперь, когда нас вытолкнули вон, этот механизм будет скрипеть всё громче – а потом встанет.

Обвожу взглядом своих родных. Вот они, истинные столпы Великой Янь. «Торгашка», «вояка» и «крючкотвор» – именно так называют нас за спиной высокородные аристократы, попивая вино, доставленное нашими обозами. Они презирают нас за отсутствие родословных, уходящих корнями в эпоху первых императоров. Но именно они первыми являются к нашим воротам, когда их шёлковые халаты истончаются, а кладовые пустеют. Намедни я сама видела, как чиновник пятого ранга – ничтожество с павлиньим пером на шапке – сплюнул под колёса нашей выездной повозки и отвернулся. Серебра нашего он берёт исправно. Смотреть в глаза – другое дело.

С восьми лет, пока дочери знатных семей выводили на рисовой бумаге иероглиф «смирение», я сидела в конторе матушки и учила счётные книги. В десять лет понимала, как движение зерна между провинциями меняет настроение наместников. В пятнадцать переписала маршруты нескольких почтовых трактов так, что обозы стали приходить вовремя, – и никто во дворце не заметил, чья рука держала кисть. Я готовилась стать Императрицей не ради венца, а ради права навести в этом хаосе порядок – настоящий, не декоративный.

И что же в итоге? Ли Цзянь испугался. Не кочевников, не голода, не пустой казны – меня. Предпочёл хрупкую плачущую куклу, умеющую лишь тратить чужое и строить козни в узких коридорах гарема. Су Ваньэр думает, что победила, завладев моим местом. Она считает Восточный Дворец вершиной мира. Бедная, ослеплённая девочка – она выиграла право стать хозяйкой золотой клетки, даже не подозревая, что кузница, где эту клетку ковали, принадлежит нам. Как и зернохранилища, кормящие её стражников.

– Юньси, – голос матушки негромко возвращает меня к столу. Она смотрит на меня с той редкой теплотой, которую обычно приберегает для хорошо составленных договоров. – Ты держишься молодцом, но я вижу, как ты сжимаешь палочки. Если хочешь, чтобы отец собрал конницу и проехался по садам Су Ваньэр – только скажи. Он сделает это, даже если придётся притвориться лунатиком.

Отец героически закивал, старательно не встречаясь взглядом с супругой.

– Нет, матушка, – кладу палочки на подставку и расправляю плечи. Лёгкий домашний шёлк не давит, как парадное ханьфу, и вместе с этой лёгкостью немного отпускает что-то, зажатое внутри уже несколько дней. – Конница в садах – это шумно и бессмысленно. Кровь на лепестках пионов портит вид, а осада дворца перекроет торговые пути к северным воротам.

Беру кувшин и разливаю вино по чашам. Тёмный янтарь ловит огонь свечей.

– Су Ваньэр хочет держать меня рядом, чтобы унижать. Принц хочет, чтобы я стала его тенью и украшением. Они оба больны одним и тем же: они путают убранство зала с самим дворцом. Они думают, что власть – это печати и право сидеть на возвышении. Но право решать, кому продавать чернила, которыми подписываются указы, – вот где она на самом деле.

Брат одобрительно кивает, и его непроницаемое лицо на долю мгновения оживает.

– Осада без войска эффективнее осады с войском. Архивы это подтверждают.

– Именно, – поднимаю чашу. – Я не стану плакать в подушку и плести мелкие козни с евнухами. У меня начинается переучёт собственных дел. Пока Принц и его «белый лотос» будут тратить последние запасы казны на шёлка и праздники, я выкуплю долговые расписки министров, которые им покровительствуют. Возьму под руку поставки железа и соли. Сплету такую сеть связей, что когда Ли Цзянь захочет сделать шаг влево или вправо, обнаружит: земля под ногами давно принадлежит мне.

Отец расплывается в улыбке, от которой его грозные шрамы вдруг становятся похожи на добродушные морщины.

– Вот это моя дочь! Настоящий полководец! Не штурмовать стены, а перекрывать колодцы!

– Разумно, – кивает матушка, и в её глазах загорается что-то похожее на подлинное восхищение – редкий огонь, который она не тратит попусту. – Я открою тебе доступ к резервным запасам из личных хранилищ. Бери всё, что плохо лежит. И помни, дорогая: если они решат объявить тебе войну – убедись, что кузни, куют их оружие, уже наши.

– Непременно, матушка.

Касаюсь краем своей чаши её сосуда. Тонкий фарфор отзывается чистым, долгим звоном – он долго висит в воздухе, прежде чем раствориться в треске горящего угля.

Делаю глоток. Вино тёплое, пряное, с запахом корицы и выдержанной сливы. Впервые за долгие месяцы не думаю о том, как сгладить очередной конфликт в казённых сметах или как вежливо улыбаться людям, которых едва выношу. Разум чист, как лист хорошей бумаги перед первым прикосновением кисти.

Мудрецы говорили: покой нам только снится. Что ж, пусть Великой Янь снятся кошмары о пустой казне и неспокойных рубежах. А Чжао Юньси наконец-то выспится. И завтра, на ясную голову, начнёт прибирать к рукам то, что плохо держат чужие.

Интерлюдия I. Яд в золотом кубке

Густые сумерки цвета спелой сливы опускаются на загнутые крыши Восточного Дворца, заставляя зажечь первые масляные лампы в Павильоне Пьяных Лотосов. Аромат тлеющего алойного дерева плывет над тяжелыми шелковыми драпировками, но даже этот сладкий дым не способен заглушить висящую в воздухе тревогу.

Наследный Принц Ли Цзянь нервно ходит по камышовым циновкам. На нем халат из алой парчи, распахнутый на груди, а золотая корона чуть сдвинута набок. Императрица-мать только что покинула павильон, оставив после себя лишь горький запах лекарственных притирок и весть об унизительном разговоре в поместье Чжао.

– Сброд! – гремит Ли Цзянь, сбивая со столика фарфоровую чашу. Керамика со звоном разлетается по каменному полу, расплескивая темно-янтарный настой. – Дерзкие, неотесанные торгаши! Они смеют выставлять условия будущему Сыну Неба?! Отказывать в займе моей будущей супруге?!

В углу павильона, подобострастно поджав губы, сидит Су Гуан – дядя Ваньэр, полноватый чиновник Податного Ведомства в халате с вышитыми журавлями третьего ранга. Его сальные пальцы нервно перебирают нефритовые бусины на поясе, а на висках блестит пот.

– Ваше Высочество, – слащаво, но с затаенной злобой произносит Су Гуан, – купеческий род Чжао давно забыл свое место на самом дне сословной пагоды. Серебро отуманило их разум. Они возомнили, будто их амбары важнее императорских указов! Зачем просить у них серебро под залоги, когда можно взять свое по праву? Отправьте городскую стражу! Опечатайте их лавки, арестуйте старшину гильдии шелководов за неуплату пошлин! Через три дня старая торгашка сама приползет к дверям Дворца и принесет ключи от всех сокровищниц, умоляя сохранить им мианьцзи – их ничтожное купеческое лицо.

Два молодых чиновника из Канцелярии, сидящие у двери, поспешно кивают, подхватывая идею. Для них, выросших на древних трактатах и привыкших презирать ремесленников, дом Чжао – лишь разжиревшие наглец, которых легко прижать одним росчерком кисти. Они не знают, что за гильдиями Чжао стоят не просто торговцы, а караваны с зерном для столицы и кредитные расписки половины Министерств.

Ли Цзянь останавливается, в его глазах вспыхивает слепой, высокомерный огонь.

– Верно! – Принц сжимает кулак. – Я лишу их всех привилегий! Я покажу столице, что бывает с теми, кто ставит медяки выше преданности Трону!

– Не стоит проявлять горячность, мой господин, – раздается из-за шелковой ширмы мягкий, тоскующий голос.

Из полумрака выплывает Су Ваньэр. На ней простое, но безупречно скроенное ханьфу из белого газа. В руках девушка держит гуцинь из темного лакированного дерева. На ее лице не видно украшений – лишь печать трогательной уязвимости и гордого смирения, отработанная годами перед бронзовым зеркалом.

Ваньэр медленно подходит к Принцу, роняя на лету короткий, едва заметный взгляд на своего дядю. В этом взгляде нет и тени кротости – лишь жесткий, холодный расчет человека, чья семья пробилась к вершинам власти из самых низов и не намерена отступать. Для Ваньэр пренебрежение дома Чжао – это не просто спор о деньгах, это напоминание о том, как старая знать смотрит на ее род: как на выскочек, чье серебро пахнет рынком.

– Мой господин, – Ваньэр опускается перед Принцем на колени, трепетно прижимаясь щекой к его парчовому рукаву. – Если вы пошлете стражу в дом Чжао, двор решит, будто Сын Неба боится своих же подданных. Это повредит вашему величию. Семья Чжао сильна лишь потому, что генерал Чжао держит в кулаке северные гарнизоны, а его дочь плетет сети среди городских купцов.

– И что ты предлагаешь, лотос мой? – Ли Цзянь смягчается, запуская пальцы в ее темные, умащенные маслом волосы.

– Ударьте не по складам, а по их влиянию, – шепчет Ваньэр, поднимая на него огромные, блестящие от невыплаканных слез глаза. – Генерал Чжао сказывается больным? Пусть Трон примет его отставку и передаст командующий пост на севере моему брату Су Чжэню. Мой брат – муж высокого достоинства, он сумеет договориться с варварами миром. Так мы лишим Чжао их военного щита.

– А серебро для казначейства? – подает голос Су Гуан, хитро прищурившись.

– А снабжение флота и портовые сборы провинции Фуцзянь, – продолжает Ваньэр, нежно поглаживая руку Принца, – можно перепоручить моему дяде. Без удушающей опеки гильдий Чжао казна Дворца наполнится серебром за считанные луны. Мы сделаем так, что дом Чжао сам начнет умолять нас о возвращении к переговорам.

Ли Цзянь слушает ее, и его лицо расправляется в довольной, самодовольной улыбке. Ему кажется, что он слушает голос самой мудрости и истинной любви, защищающей его честь.

– Ты права, Ваньэр, – Принц поднимает ее с колен и целует в лоб. – Твой брат получит назначение завтра же. Мы покажем этим торгашам, кто настоящий хозяин Великой Янь.

***

На несущей балке под самой крышей павильона, укрытый густой тенью и клубами сандалового дыма, неподвижно замер человек в черном халате. На нем нет знаков различия, лишь на поясе припрятан узкий кинжал и моток шелковой нити. Сокол Тайной Стражи.

Его пальцы с молчаливой, безупречной точностью выводят мелкие иероглифы на узком шелковом лоскуте, зажатом на дощечке:

«Восточный Дворец решил принять отставку генерала. Назначение Су Чжэня готовится на завтра. Су Гуан просит права на портовые сборы Фуцзяни. Принц слеп, фаворитка ведет игру».

Свернув лоскут в крошечную трубочку, человек в черном прячет его за пазуху. Через час эта весть ляжет на стол князя Ли Юаня, а через два – окажется в руках Чжао Юньси.

Внизу, в Павильоне Пьяных Лотосов, Наследный Принц поднимает кубок с вином за будущую победу, не подозревая, что каждый сделанный им шаг уже занесен на доску вэйци, где его противник играет белыми камнями и не знает поражений.

Глава III. Поэзия не кормит армию

Проходит неделя с тех пор, как союзу дома Чжао с Наследным Принцем приходит конец. Вопреки ожиданиям дворцовых поэтов, небесный свод не рушится на землю, а реки не поворачивают вспять. Великая Янь продолжает жить своей привычной, суетливой жизнью, хотя в ее глубоких, невидимых взгляду жилах уже нарастает дрожь надвигающейся катастрофы.

Сижу в беседке «Слушающая Сосна», кутаясь в тяжелую накидку из соболиного меха. Морозный утренний воздух пропитан терпким дымком жареных каштанов, приносимым ветром с уличных лотков, и паром, поднимающимся над пиалой с горячим отваром Да Хун Пао. Пользуясь тем, что служанки отступили к подножию лестницы, тайком растираю затекшую шею. Глаза жжет от копоти масляных ламп: прошедшая ночь снова уходит на разбор счетов и раскладку черных и белых камней на доске для вэйци. Каждый ход противника приходится проигрывать в одиночестве, выискивая слабые звенья в чужой цепи.

На резном столе перед тушечницей из темного сланца лежит стопка свитков, доставленных на рассвете. Покрытые мелким, суетливым почерком дворцового евнуха, эти бумаги куплены за тяжелые ляны серебра и давние связи – за то самое гуаньси, которое в столице связывает людей прочнее железных кандалов.

Разворачиваю верхний свиток. Текст представляет собой запись утренней беседы в Павильоне Пьяных Лотосов.

«Его Высочество Наследный Принц Ли Цзянь изволил высказать глубокое неудовольствие по поводу качества бумаги, на которой Министерство Военных Дел подает рапорты о пограничных делах, – читаю я, ощущая, как пальцы сжимают бамбуковый край свитка. – По словам Его Высочества, грубая выделка листов ранит его пальцы и мешает сосредоточиться на созерцании заснеженных ветвей сливы. Принцесса Су Ваньэр, ублажая Его Высочество тихой игрой на гуцине, заметить изволила, что сухие военные бумаги вовсе лишены изящества, после чего предложила решение, способное вернуть покой в душу будущего Сына Неба».

Отпиваю глоток чая, но от прочитанного рука едва заметно вздрагивает, и тёмная капля плещется на скатерть из белого шелка. Смотрю на темнеющее расплывчатое пятно, ощущая, как внутри закипает сухой, ядовитый гнев.

Воображение без труда рисует эту сцену с четкостью рисунка на тушевой ширме. В павильоне, где из бронзовых курильниц струится дорогой дым алойного дерева, Ли Цзянь с раздражением отталкивает стопку срочных донесений о передвижении кочевых орд за Великой Стеной. Свитки растут на его столе, точно бамбук после весеннего дождя, но Принц искренне не понимает, почему эти уродливые иероглифы, требующие его личной печати и выделения казенного серебра, не исчезают сами собой под звуки струн.

И тогда подает голос Су Ваньэр. Дочь купеческого рода Су, едва пробившегося в нижние ранги чиновничества через откупные платежи, она всю жизнь терпит презрение старой аристократии. Ваньэр жаждет не просто шелков – она жаждет мианьцзи, того самого «лица» и почтения, в котором ее семье отказывали поколениями. Ваньэр не плетет грубых интриг и не требует высоких назначений вслух. Она лишь слегка склоняет голову, позволяя лучам солнца подчеркнуть хрупкость своего профиля, и заводит мягкие речи о милосердии и гармонии.

«Ваше Высочество, – шепчет Ваньэр, и я почти слышу этот тягучий, медовый голос, от которого у мужей, знающих цену хлебу, сводит скулы, – ваша чистая душа не должна оскверняться прикосновением к кровавым картам и грубым расчетам. Позвольте тем, кто предан вам, взять на себя это трудное бремя. Мой старший брат, Су Чжэнь, обладает тонким чувством прекрасного и кистью, способной выводить иероглифы с таким изяществом, что дикие гуси замирают в полете. Разве не такой человек должен стоять во главе Северного Гарнизона? Он утихомирит кочевников не грубым железом, а высокой культурой».

Откладываю свиток на стол рядом с кистями и тушечницей – тремя из четырех сокровищ кабинета. Су Чжэнь. Человек, который в прошлом году проиграл в кости загородную пагоду своего отца и чьи военные познания ограничиваются умением красиво расставлять фигуры на доске. Назначить его командующим пограничным фортом – все равно что доверить глухому настраивать императорские колокола.

Но Ли Цзянь, чей разум надежно укрыт от суровой правды ковром из льстивых речей, воспринимает этот совет как небесное откровение. В отчете евнуха приведен дословный ответ Наследника: «Твой брат – истинный муж благородного достоинства! Генерал Чжао – лишь неотёсанный воин, умеющий только кричать да махать мечом. Его грубые казармы нарушают фэншуй пограничных застав, мешая свободному току ци и оскорбляя гармонию Неба и Земли. Су Чжэнь покажет варварам силу нашей цивилизации! Пусть он займет место этого старого симулянта».

Отец, чье тело покрыто шрамами, точно карта древних сражений, назван симулянтом.

Осторожно сворачиваю свиток и опускаю его в бронзовую жаровню. Огонь жадно лижет сухую бумагу, превращая чужую глупость в горстку серого пепла. Стихи не кормят армию, но бумажные донесения хотя бы дают немного тепла.

Поднимаюсь с подушки, расправляя тяжелые складки халата цвета спелой вишни. До полудня мне предстоит исполнить тяжелую обязанность – отправиться в Министерство Чиновничьих Назначений. Отец, чья «смертельная болезнь» сегодня выражается в хриплом покашливании и категорическом отказе надевать парадные доспехи, поручил мне официально сдать яшмовую печать командующего столичным гарнизоном.

Брат Чэнь, сопровождающий меня в качестве представителя судебного ведомства, шагает рядом. На нем строгий халат цвета мокрого сланца, на поясе поблескивает печать трибунала, а лицо хранит то каменное, непроницаемое выражение, перед которым обычно немеют обвиняемые.

– Процедура сдачи печати стандартная, – произносит Чэнь, когда мы подходим к повозке. – Закон соблюден. Но глупость принимающих решения превышает все допустимые пределы.

– Держи себя в руках, Чэнь, – тихо говорю я, поправляя широкий рукав. – Мы просто возвращаем Трону его игрушки. Пусть попробуют управлять ими сами.

Пока повозка катится по улицам столицы, проезжаем мимо усадьбы мелкого чиновника Податного Ведомства. Завидев гербы дома Чжао, чиновник, стоящий у ворот, не просто не склоняет головы – он демонстративно отворачивается и сплевывает на мостовую прямо под колеса нашей кареты. В его глазах мы – торговое сословие, купцы, стоящие на нижней ступени сословной пагоды, потерявшие свою единственную опору при дворе. Наше богатство для него – лишь предмет зависти, а утрата союза с Принцем – повод выказать презрение, накопившееся за годы.

Сжимаю пальцы в кулак, впиваясь ногтями в ладонь. Вот она, истинная цена купеческого золота без военной силы и судебной печати.

У здания Министерства царит суета, похожая на переполох в растревоженном улье. Чиновники младших рангов суетливо переносят свитки, их лбы блестят от пота, несмотря на мороз за окнами. Нас проводят в боковую галерею, отделенную от Императорского Кабинета лишь тяжелой шелковой ширмой с вышитыми золотом драконами. Здесь мы должны дождаться главного евнуха. Но сквозь тонкие нити шелкового полотна мне отлично видно и слышно все, что происходит по ту сторону.

Император сидит за своим массивным столом из черного дерева. Он выглядит очень старым и бесконечно уставшим человеком, чье лицо испещрено глубокими морщинами, похожими на трещины на высохшей глине. Но его глаза остаются пугающе темными и ясными. Перед ним лежит эдикт, подписанный Наследным Принцем, – указ о назначении Су Чжэня главнокомандующим Северными Рубежами.

Главный секретарь Тайного Совета, склонившись в глубоком поклоне, тихо произносит:

– Ваше Величество, это назначение нарушает вековой порядок. Клан Су не имеет ни опыта, ни ресурсов для содержания войск. Северный ветер не щадит тех, кто читает стихи вместо подсчета мешков с провиантом. Если варвары прорвут заставы...

Император медленно поднимает руку, и секретарь мгновенно замолкает. В кабинете воцаряется тишина, настолько плотная, что я слышу мерный стук собственного сердца.

– Мой сын верит, что миром правят красивые слова и высокие чувства, – голос Императора тих, но в нем слышится тяжелый, сухой хруст. – Он считает, что армия – это всего лишь декорация для его триумфов. Он хочет окружить себя льстецами, которые будут петь ему оду за оду.