Шёпот вуали. Ведьма-бесприданница

Через минуту она вернулась, а с ней — молодая баба в платке, с красным, заплаканным лицом.

— Светлана Петровна, беда! — выпалила она. — Яйца пропадают! Которое утро захожу — хоть шаром покати! Проверите, может, кикимора завелась?

Света поджала губы, но глаза смеялись.

— Ну что, — она обернулась к Лиссе, — пойдём? Поглядим, что там за кикимора яйца ворует.

Лисса встрепенулась — вот оно, начинается. Магия, нечисть, всё как в сказках.

Она вскочила, чуть не опрокинув табуретку.

— На вот, возьми, накинь.

Лисса натянула платок — шерстяной, теплый. Посмотрела на Светлану. Та стояла в одной тонкой шали, даже не запахнулась.

— А ты как? — спросила Лисса.

— Да я не мерзну, — усмехнулась Светлана. — Ты потом тоже перестанешь.

Она толкнула дверь и шагнула на улицу.

Деревня проснулась: из труб вился дымок, где-то лаяла собака, баба с коромыслом шла к колодцу. Увидев Светлану, она поклонилась.

— Здравствуй, Светлана Петровна.

— Здравствуй, — кивнула та, не замедляя шага.

Лисса оглянулась. Мужик, чинивший забор, при виде ведьмы снял шапку и тоже поклонился. Бабка, сидевшая на завалинке, перекрестилась и зашептала что-то вслед.

— Тебя тут все знают? — спросила Лисса шёпотом.

— А как же, я за старшую, пока твоя мать не вернется.

Она свернула к покосившемуся сараю.

— Вот он, курятник.

Внутри пахло пером, соломой и куриным помётом. Лисса невольно поморщилась — в усадьбе у них был птичник, но туда ходила Фёкла, а барышням положено было любоваться курами только издали.

Светлана не спеша походила, заглянула в каждое гнездо, подняла сено. Потом выпрямилась, вытерла руки о фартук.

— Вижу, что и правда со злым умыслом яйца утащили.

Баба охнула, схватилась за сердце.

— Ой, Светлана Петровна, кто ж такой нехристь?

— Дух этот в избу твою ведёт, — ведьма сделала большие страшные глаза, но потом игриво подмигнула племяннице. — Показывай, где живете.

В избе было тесно, но чисто. На лавке сидели две девчушки и качали люльку. Лисса выглянула в окно — во дворе еще одна девочка лет двенадцати снимала с верёвки бельё.

— Четыре дочки, — вздохнула баба. — А мой всё сына требует. Сил нет.

— Марфа, тебя звать? — Светлана огляделась. — Зови мужика своего, пусть слезает с печи.

— Так он на работу ушёл!

— Это он тебе так сказал. Вон пятка торчит.

— Етить колотить! — Марфа отдёрнула занавеску.

Оттуда показался мужичок — худенький, с виноватыми глазами, в рваной рубахе. Слез, понурился.

— Ты чего там сидишь, Прохор? — Хозяйка упёрла руки в бока. — Я тут как ужаленная за твоими яйцами бегаю, а ты на печи?

— Подойди сюда, мужичок, — Светлана поманила его. — Скажи: зачем яйца воровал?

Прохор мял шапку.

— Да мужики сказывали... если жена яйца не ест, то одни парни рождаются. А наша Марфа их трескает каждый день, вот и девки...

— Ох, дурак! — Жена схватилась за скалку. — Младшая ещё из колыбели не выползла, а ты всё наследников требуешь!

Мужичок вжал голову в плечи.

Светлана покачала головой, но в голосе у неё была улыбка.

— Договоримся так, — сказала она. — Ты, Прохор, воровать яйца бросишь. С женой разговаривай, а не прячься по печам. А ты, Марфа, яйца ешь, не бойся. Сына родите, если бог даст. А не даст — и дочки не бросят.

Лисса переводила взгляд с Марфы на Светлану и невольно улыбалась. Два слова сказала — и баба скалку опустила, и мужик с печи слез, и всё по-хорошему решилось.

Вдруг она вспомнила и не смогла смолчать.

— Я в одной книге читала — сказала Лисса негромко. — Там про анатомию было.

Прохор уставился на неё немигающе. Слово было явно незнакомое.

— В книге научной, — пояснила Лисса.

— А, понял, понял, — закивал Прохор, хотя по глазам было видно — не понял ничего.

— Так вот, мужи учёные писали: пол ребёнка от мужчины зависит. Не от жены. Так что это вам, выходит, яйца есть нельзя, Прохор. Как вас по батюшке?

— Прохор Иваныч, — выдавил мужик.

— Вот. Прохор Иваныч. На жену не пеняйте.

Опять вспоминалась Сосновка: тёплый вечер, стопка учебников, которые близнецы оставили ей. Андрей тогда сказал: «Всё равно не пригодятся», а Мирон добавил: «Лисса, ты хоть почитай, умнее будешь. Мне умная жена нужна».

— А мне красивая, — сказал Андрей, и все засмеялись.

Лисса вздрогнула, прекращая нахлынувшие образы. Прохор смотрел на неё с открытым ртом.

— Всё, — сказала Светлана, поднимаясь. — Вопрос закрыт. Мы пошли.

Марфа перекрестилась.

— Спасибо, Светлана Петровна. И тебе, барышня, спасибо.

На крыльце Света рассмеялась.

— Ну и ловко же ты ввернула учёность свою! — Она взяла Лиссу под руку, повела по улице. — А ведь ты, небось, магию ждала, да? — спросила она, хитро прищурившись. — Кикимору, которая яйца ворует, или лешего, который курей пугает. А тут — просто разборки семейные.

Лисса не ответила, но покраснела. Угадала.

— Вот такая у нас магия, Василиса, — продолжала Светлана. — Иногда просто покумекать нужно. И по-людски разобраться.

— Я, кажется, уже видела её, — тихо сказала Лисса. — Магию.

— Когда?

— В поезде.

И Лисса рассказала: про храпевшего чиновника, про усталую злость, про то, как он вдруг замолчал и перестал дышать. Про незнакомца в тамбуре, который помог. Про тень и голос рассказывать не стала — побоялась.

Светлана выслушала молча. Потом взяла её за руку.

— Вот поэтому тебе и надо учиться, Лисичка. Чтобы сила не выплёскивалась сама, когда ты устала или разозлилась. Чтобы ты ею владела, а не она тобой.

Дома Светлана снова усадила её на лавку и закончила заплетать косу.

— Значит ты в деревне за порядок во всем отвечаешь? — спросила Лисса.

Света хмыкнула.

— Я только по ведьмовским делам. И то — наша община — это пара ближних хуторов. А в деревне староста есть. Гаврила Ильич. Его тут все побаиваются.

— И ты?

— Нет. — Бровь Светланы взлетела вверх, а уголки губ дрогнули в усмешке. — У нас с ним свои отношения. — Я к нему хожу на молодую луну. — Заметив, что племянница непонимающе нахмурилась, пояснила: — Ритуал такой, чтобы силы не терять. А теперь он всё чаще просто так приходит. Жениться зовёт. А я не хочу.

— Почему? — спросила Лисса.

— Я свободная женщина, Лисичка. Сама себе хозяйка. А он... он хороший мужик, но что мне его изба? Своя есть. Пойдём, травы покажу.

Она подошла к полкам у стены, где в пучках и коробках хранились сушёные растения. Лисса последовала за ней.

— Вот это — зверобой, — Светлана взяла пучок с жёлтыми соцветиями. — От хвори, от сглаза, от тоски. Видишь, какие мелкие листочки, а в них вся сила. Пахнет мёдом, но с горчинкой.

Она протянула пучок Лиссе. Та вдохнула — сладковато-терпкий, чуть вяжущий запах.

— А это — душица, — Светлана взяла другую связку, с мелкими бледно-розовыми цветами. — От бессонницы, от страха, от дурных мыслей. Мягкая трава, нежная. Потрогай.

Лисса провела пальцами по стеблям — те были тонкими, почти пушистыми.

— А это — полынь, — Светлана взяла пучок тёмных, почти чёрных листьев. — Сильная трава. Только осторожно с ней, переборщишь — беды не оберёшься. Видишь, какие листья жёсткие, серебристые? А запах

Лисса вдохнула и поморщилась.

— Такая и вылечить, и проклясть может, — сказала Светлана, убирая пучок на место. — С ней только с правильным настроем работать надо.

Она перебрала ещё несколько связок, названия которых Лисса старательно запоминала, но в голове уже всё смешалось.

— Ну, на сегодня с этим все, пора дела делать, а то Надя скоро вернётся, а у нас ничего не варёное.

— Зелье будем варить? — спросила девушка с надеждой.

— Суп, — прыснула ведьма.

Лисса смутилась, но пошла к печи помогать.

Светлана налила воды в чугунок, поставила на огонь, покрошила картошку, лук, морковь.

— А ты знаешь, — сказала она, помешивая, — я хотела назвать свою дочь Василисой. Если бы она у меня была. Красивое имя. Сильное. А Маша украла его, выходит. Она всегда у нас была первой во всём, даже тут.

В сенях хлопнула дверь.

— А вот и Надя! — Светлана выглянула. — Ты поди под дверью ждала, чтоб не помогать варить?

Надя не ответила, только закатила глаза. Положила у порога мешок — туго набитый, пахнущий сырой землёй и ещё чем-то железом. Лисса присмотрелась. Из-под края мешка торчала рукоять ножа — костяная, с тёмными, будто въевшимися красными пятнами.

Надежда перехватила её взгляд. Медленно, не торопясь, взяла нож, вытерла о подол и сунула обратно в мешок. Потом посмотрела на Лиссу в упор.

— Кровь — это тоже ингредиент, — сказала она буднично, будто речь шла о черном перце горошком. — Привыкай. Не всё в нашем деле пахнет травами и мёдом.

Лисса сглотнула, но не отвела взгляда.

— Вуаль на юге рвётся, — сказала Надя, снимая плащ. — Завтра пойдём латать с Василисой и Митьку позовём.

— А я его уже сегодня позвала, — отозвалась Светлана от печи. — И на обед, и на ужин. Сарай обещал починить нам, заодно и поест по-человечески.

Она помешала варево и вдруг рассмеялась.

— Правильно покойная матушка говорила: «Надо тебе, Светка, в поварихи идти», сейчас бы уже в ресторанах всяким господам кушанья готовила!

Лисса улыбнулась, но тут же посерьёзнела — дверь скрипнула.

Парень, вошедший в избу, первым делом стащил меховую шапку и повесил на гвоздь у двери. Движения у него были лёгкие, почти бесшумные — не то, что у мужиков, привыкших махать топором. Хотя плечи широкие — это Лисса отметила сразу, и тут же отвела глаза. От него пахло морозом и свежей стружкой.

Он тряхнул головой, откидывая со лба соломенные пряди.

— Здравствуйте, — кивнул он Светлане и Надежде. — Я насчёт сарая. Гаврила Ильич сказал, дверь перекосило.

И только потом, уже снимая рукавицы, заметил Лиссу. Взгляд у него стал тёплым, внимательным — не разглядывал, а будто здоровался глазами.

Светлана подбоченилась.

— А чего он сам не пришёл? Ноги, что ли, отсохли?

— Да нет, — парень усмехнулся. — В управе он. Понаехавшие из города замучили, участок под вырубку хотят взять.

— Ах, вот оно что, — протянула Светлана и вдруг хлопнула себя по лбу. — Ой, заболталась! Дима, это Василиса. Приехала к нам жить, я рассказывала.

Дима присвистнул.

— Так это с неё и надо было начинать, Светлана Петровна. А то — сарай, сарай...

Он шагнул к Лиссе, чуть склонил голову и взял её руку — ладонь оказалась тёплой, крепкой, пальцы задержались на её коже на секунду дольше, чем требовала вежливость.

— Дима, — сказал он. — Ну что, красавица, нравится у нас?

— Пока не поняла, — честно ответила Лисса.

— Меня держись, — подмигнул он. — Понравится.

Подмигнул и отвернулся к Светлане, будто ничего и не было.

Лисса осталась стоять, чувствуя, как горят щёки.

Светлана взяла парня за локоть.

— Пойдем, покажу, что там с сараем.

Лисса хотела пойти следом, но Надя остановила:

— Успеешь ещё лясы точить. Бери мешок, что я принесла. Поучу.

Лисса вздохнула, но послушалась. Села на лавку, развязала мешок.

Внутри лежали коренья, тёмные комки, пахнущие землёй и сыростью. И нож — с костяной рукоятью в тёмных пятнах.

— Это от лихорадки, это от порчи, это для оберега, — Надежда тыкала пальцем в кучки. — Запоминай.

— А нож зачем? — спросила Лисса.

— Для жертвенника, — буднично ответила Надя. — Заяц в силки попал. Я его там и выпотрошила. Потом покажу, для чего кости и кровь.

Лисса сглотнула, но не отстранилась.

Она заставила Лиссу нарезать коренья, пока пальцы не начали неметь. Потом повела в коровник. Лисса опрокинула ведро — молоко разлилось белой лужей по тёмной земле. «Белоручка», — бросила Надя. Обида подкатила к глазам, но Лисса смолчала.

Из коровника она вышла не оглядываясь. Поплелась к дому. У крыльца остановилась и глубоко вдохнула. «Я справлюсь, — сказала она себе. — Не сразу, но справлюсь».

Только переступила порог — Светлана сунула ей в руки плащ:

— Иди к рыбакам, за уловом.

Лисса хотела спросить «куда», но Светлана уже выдворяла ее на улицу:

— За деревней, по тропинке к проруби. Не заблудишься. Скажешь, что ты от меня, денег не возьмут.

Лисса накинула плащ, сунула ноги в валенки и вышла.

На улице было свежо, ветер стих, и солнце клонилось к закату, подсвечивая крыши изб розоватым светом. «Хоть бы просто дойти, — подумала Лисса. — И не упасть в прорубь».

Она пошла по тропинке за деревню, но на полпути остановилась. У околицы, возле телеги, собралась толпа. Мужики суетились, чесали затылки. Телега стояла криво — колесо отвалилось и лежало в стороне.

— Чего встали? — раздался вдруг зычный голос. — Колесо починить не можете, ротозеи!

Из толпы вышел крепкий мужик, бородатый, с рукавами, закатанными до локтей. Кто-то из стоявших рядом выдохнул с облегчением:

— О, Гаврила Ильич пришёл! Ну, теперь порядок будет.

Гаврила подошёл к телеге, оглядел, крякнул. Потом схватился за оглоблю, поднатужился — и поднял телегу один, без всякой подмоги.

— Подкладывай! — рявкнул он.

Мужики засуетились, подкатили колесо, насадили на ось. Гаврила опустил, выпрямился, вытер лоб.

— Всё, — сказал он. — Езжайте. И чтоб в следующий раз сами чинили, без меня.

Мужики закивали, забормотали благодарности. Гаврила оглянулся, заметил Лиссу, кивнул — сурово, но без злобы — и пошёл дальше, раздавая указания налево и направо.

Лисса постояла, глядя ему вслед, потом двинулась дальше — к проруби. Рыбаки, едва заслышав «от Светланы Петровны», молча сунули ей корзину со свежим уловом.

Она вернулась. Поставила корзину.

Светлана заглянула внутрь. Хмыкнула. — Хороша рыба. Молодец.

Помолчала, принюхалась. — А теперь в баню. От тебя коровником разит.

Когда Лисса, чистая и уставшая, вернулась в избу, там уже пахло ухой. На столе лежала свежая скатерть, горели свечи. Светлана прихорашивалась у печи, Надя сидела в своем углу с безучастным видом.

В дверь постучали.

— Пустите погреться, — раздался голос Гаврилы.

Гаврила Ильич вошёл первым, за ним — Дима.

Светлана вышла из-за печи, поправляя платок. Она успела переодеться в чистую рубаху и причесаться — коса лежала туго, аккуратно, перевитая алой лентой. На щеках чуть заметный румянец.

— Садитесь, гости дорогие. У нас уха.

Гаврила шагнул к столу. Лисса глянула на него — и обомлела: он смотрел на Светлану с таким восхищением, что стало неловко.

Весь такой грозный, только что оравший на всю деревню, — а тут как школьник. Слово поперёк сказать боится.

— Светлана Петровна, — выдохнул он, — вы сегодня ну, прямо светитесь.

— Экий льстец, Гаврилушка, — фыркнула Света, но щёки её порозовели.

За столом было шумно и весело. Гаврила рассказывал про упрямых чиновников, Светлана подливала уху. Дима и Лисса сидели напротив и украдкой переглядывались.

— Завтра рано вставать, — сказала наконец молчаливая Надя (она всё это время только жевала хлеб). — В лес пойдём. Готовьтесь.

Лисса кивнула. Внутри завязался холодный, липкий узел.

Светлана поднялась собирать тарелки. Лисса хотела помочь — и почти столкнулась с Димой, который тоже встал.

— Извини, — сказал он, придержав её за локоть, чтобы не задеть. Рука у него была тёплая, с грубыми мозолями, но прикосновение вышло лёгким. Он тут же отпустил.

И, наклонившись к ней чуть ближе — ровно настолько, чтобы не услышали другие, — спросил тихо:

— Боишься?

Лисса посмотрела на него. Он улыбнулся — просто, по-деревенски, чуть нахально. И от этой улыбки почему-то стало спокойнее.

— Немного, — честно ответила она. — Я когда приехала, такое в лесу увидела до сих пор вспоминать не хочу.

— Длинные руки? Белые, будто светятся?

Она снова кивнула, чувствуя, как холодок пробегает по спине от одного воспоминания.

— Знаю таких. — Он взял со стола стопку тарелок, которые собиралась нести Светлана, и кивком показал Лиссе: неси свои. — Они на страх ведутся, как мухи на мёд. Чуть покажешь, что боишься — всё, прилипли.

— И что делать?

— Не бояться. — Он усмехнулся, плеснул воду в тарелки. — Я серьёзно. Или делай вид, что не боишься. А остальное — дело наживное.

Лисса поставила тарелки рядом с кадкой и посмотрела на него — спокойного, уверенного, будто и правда нет ничего проще, чем ходить по лесу, кишащему нечистью.

— А ты часто туда ходишь?

— По-разному. Света с Надей редко берут, я больше один.

Он замолчал, опуская тарелки в воду. Лисса заметила, как его пальцы замерли на мгновение, будто он решал — говорить или нет.

— Я в лесу как дома, — сказал он наконец, не глядя на неё. — А вот к воде — Осёкся. Пожал плечами, пытаясь сделать вид, что это ерунда. — Не хожу к воде. Речка, болото — ноги не идут.

Лисса не засмеялась. Не стала переспрашивать. Просто взяла чистую тряпку и протянула ему — вытирать руки.

— У каждого свой страх, — сказала она.

Дима поднял глаза. В них мелькнуло что-то — не то удивление, не то облегчение.

— Ты первая, кто не засмеялся.

— А что тут смешного? Я сама боюсь. Мавок. Темноты. Леса.

Он усмехнулся. — Значит, договорились. Ты меня от воды спасаешь, я тебя — от леса. Не передумаешь?

— Не передумаю.

Тут Светлана, заметив, что её работу сделали без неё, всплеснула руками:

— Ой, да что ж вы, гости дорогие, посуду моете! А ну марш из-за кадки!

Дима поднял руки, показывая, что сдаётся, и отошёл к столу. Лисса тоже отступила, пряча улыбку.

Гаврила допил чай, крякнул, поднялся.

— Спасибо, Светлана Петровна. Уха знатная.

— Завтра с утра будь на околице, — сказала Надя, посмотрев на Диму. — Не проспи.

— Постараюсь, — кивнул Дима, надевая шапку. Он поглядел на Лиссу, и в глазах у него снова мелькнуло то тёплое, внимательное выражение, с которого всё началось. — До завтра, Василиса.

— До завтра, — ответила она.

— Забыла сказать, Лисичка, — вдруг спохватилась Светлана, поплотнее закрывая дверь. — Гаврила Ильич завтра в город поедет. Сможет письмо твоё отвезти. Садись, пиши.

Она подошла к полке у стены, достала тонкую тетрадь в серой обложке — потёртую, но с чистыми листами. Потом из ящика стола — короткий графитовый карандаш, заточенный ножом, и пузырёк с чернилами. Перо нашлось тут же — стальное, вставное, с чуть заржавленным кончиком.

— Выбирай, чем удобнее. Мы с Надей чаще карандашом — чернила сохнут долго.

Лисса взяла карандаш с потёртой деревянной оправой. Повертела в пальцах. В Сосновке она писала только чернилами — отец говорил, что у барышни должен быть красивый почерк. А здесь и бумага серая, и карандаш чужой, и словно вся прежняя жизнь осталась где-то за лесом.

Она села за стол, развернула лист.

И замерла.

О чём писать? «Я жива» — этого мало. «Не ищите меня» — жестоко. «Простите, что уехала» — правда, но как уместить её в несколько строк?

Карандаш коснулся бумаги. Рука дрогнула — и строчки побежали, неровные, торопливые:

«Дорогой батюшка,

Я добралась, жива и здорова. Не ищите меня, я сама вернусь, когда смогу. Передайте Жене, что я её люблю. Поцелуйте за меня Петю, обнимите всех малышей. Я скучаю.

Ваша дочь, Василиса»

На последних словах она остановилась. «Я скучаю» — это была правда. Единственная, которую она могла себе позволить.

Перечитала. Сухо. Холодно. Но лишнего слова не прибавила — боялась, вдруг князь прознает про письмо.

Сложила лист вчетверо, написала на обороте адрес. Протянула Светлане.

— Готово.

Света взяла письмо, но прежде, чем спрятать, задержала взгляд на Лиссе — на ее сжатых губах, на влажных глазах.

— Хорошо написала, — сказала она тихо. — Видно.

И сунула конверт за пазуху.

— А теперь спать. — Она вдруг состроила строгое лицо и, подражая Надиному ворчанию, процедила: — Ещё до рассвета тебя разбужу, белоручка!

Лисса слабо улыбнулась.

После такого дня в голове было столько впечатлений, что Лисса боялась не уснуть до утра. Но усталость навалилась — сразу, вся, без остатка.

Светлана задула свечу. В комнате горела только лампада.

— Спи, Лисичка, — шепнула она. Но Лисса уже не слышала.

Глава 9. Мавка

Ей снился лес.

Она брела, не выбирая дороги. Ноги не слушались — но несли. Сами.

Остановиться? Оглядеться?

Тело не подчинялось.

Небо — белесое, как молоко. Ни солнца, ни облаков, ни просвета. Только муть. Давит на глаза.

Лисса подняла голову. Пыталась разглядеть хоть что-то.

Пустота.

Дышать становилось труднее. Каждый вдох — с усилием. Будто кто-то сжимал лёгкие изнутри.

А потом сзади послышался шум.

Кто-то шёл. Неловко. Тяжело. Ломая сухие ветки.

Лисса замерла. Сердце пропустило удар.

Медленно повернула голову.

Никого.

Только деревья. Только серая муть. Тишина.

Она хотела выдохнуть — не смогла. Горло сжалось.

И тогда из земли, из-под корней, из самой глубины пополз туман.

Белый. Густой. Живой.

Стелился по земле, поднимался выше. Обвивал ноги. Колени. Пояс.

Лисса хотела шагнуть назад — не смогла. Туман держал крепко, сжимал, как удав, который не торопится.

Щупальца тянулись к рукам, к груди, к шее. Холодили кожу. Забирались под рубаху. Скользнули по щеке.

Она хотела отшатнуться, закричать — но тело не слушалось.

Ноги приросли к земле. Руки повисли плетьми. Голову будто схватили за затылок.

Туман поднялся выше. Закрыл глаза.

Нос.

Рот.

А потом — голос. Рядом с ухом. Совсем близко. Булькающий, влажный.

— Иди ко мне.

Лисса перестала дышать.

И проснулась. Её тормошила Надя.

— Ну спишь, как будто лес валила целый день, — проворчала она, дёрнув за край одеяла. — Вставай, завтракай скорей, да пойдём.

Лисса постаралась резво вскочить, но после вчерашнего дня тело ломило. Непривычные мышцы ныли, спина затекла, руки гудели от коровника и прочей работы. В усадьбе она никогда столько не трудилась. Но жаловаться не стала — стерпит.

Быстро умылась из рукомойника, натянула платье, пригладила волосы. Села за стол, где Светлана уже поставила миску с кашей.

Ела торопливо, почти не чувствуя вкуса. Надя стояла у двери — в тёмном плаще, с мешком за плечом и ножом на поясе. Того самого, с костяной рукоятью.

— Димку на околице встретим, да пойдём в лес, — сказала она. — Покажу тебе вуаль. Может, кого из нечисти увидим. Но ты только смотришь, сама не лезешь. Без работы все равно тебя не оставлю. Поглядим, на что ты способна.

— Я ни на что не способна, — тихо сказала Лисса.

— Вот и проверим.

Лисса допила молоко, вытерла рот рукавом.

— Пошли.

У порога Светлана окликнула их:

— Счастливо! Смотрите там, не геройствуйте. К вечеру жду.

Надя махнула рукой, не оборачиваясь. Лисса кивнула — и они вышли.

Дима ждал у околицы, прислонившись к берёзе. Увидел Лиссу — и улыбнулся. Просто, тепло.

— Готова?

— Не очень.

Он усмехнулся, понизил голос:

— Я тоже. Когда с Надей идёшь, вечно что-то случается.

— Чего шепчетесь? — Надя глянула на них. — Нож взял?

Дима выпрямился, сделал серьёзное лицо: