Шёпот вуали. Ведьма-бесприданница

— Взял.

— Оберег?

Тот достал из-под рубашки тонкую верёвку. На ней висела небольшая железная пластинка — тёмная, отполированная до гладкости, с вырезанными знаками.

— Обязательно было напоминать?

Надя усмехнулась: — Могу и другое напомнить. Как ты корягу в лесу испугался.

— Так ночь была, — буркнул Дима. — И я вообще думал, это ты.

— Молчи уже, — усмехнулась Надя. — Под ноги смотрите.

Перевела взгляд на Лиссу: — Особенно ты.

Лес встретил их сыростью. Хлюпала грязь, снег почти сошёл — только в низинах белели жалкие остатки.

Солнце вставало, и впервые за долгую зиму оно начинало пригревать. Лисса зажмурилась, подставила лицо.

Тропинка вилась между деревьями — протоптанная, но скользкая. Ноги разъезжались. Лисса то и дело хваталась за ветки, чтобы не упасть.

Надя шла впереди — как по сухому, даже не глядя под ноги. Дима — сзади. Молча подавал руку на подъёмах, помогал обходить лужи.

Снаружи было сыро и скользко. А внутри Лиссы — светло. Чем дальше они заходили, тем больше сил появлялось. Она чувствовала себя неестественно наполненной — будто кто-то наливал в неё тёплый свет. Тревоги куда-то ушли. Страхи выветрились. Плечи расправились сами собой. И захотелось улыбнуться — просто так, без причины.

Дима заметил её изменившийся взгляд, усмехнулся, кивнул.

— Приятное чувство? — спросил он.

— Это пройдёт? — Лисса помолчала. — Или так теперь всегда будет, когда я в лесу?

— Притупится, — он пожал плечами. — Но радость останется. Как будто голышом после бани в снег прыгаешь.

Надя остановилась, обернулась, подошла к ним.

— В лесу ведьма сильнее, — сказала она. — Потому мы в деревнях и живём. Сил не хватило — сходил, набрался. Ты по первости после каждого колдовства сюда бегать будешь. Потом легче станет.

Она кивнула куда-то за деревья.

— Городские ведьмы иначе живут. Их лес не заряжает — людей вокруг много, магия развеялась. Вот и ездят к нам.

— Как в санаторий, — усмехнулся Дима.

— Вроде того, — Надя неожиданно улыбнулась — редко, коротко, но тепло.

Шли ещё какое-то время. Лисса уже не понимала, где они, — без Нади и Димы она точно заблудилась бы. Дышала тяжело, но не отставала.

Ей хотелось поговорить с Димой, но каждый раз, когда она открывала рот, Надя шипела: — Не сбивай дыхание.

А потом Надежда сама замерла. Закрыла глаза. Прислушалась. И резко повернула голову налево — туда, где за деревьями начиналась чаща. Тёмная, густая, как закрытая дверь.

— Мавка? — спросил Дима.

— И не одна, — прищурилась Надя.

Дима достал нож. Но Надя покачала головой:

— Не спеши, Митька. Я одна схожу. Ты проводи Василису на луг. Если поймаю живьём — притащу.

И ушла. Просто шагнула в черноту — и растворилась.

Дима взял Лиссу за руку. Она вздрогнула — от неожиданности и от тепла. Ладонь у него была широкая, сухая, совсем не похожая на её собственные тонкие пальцы.

— Прости, — он слегка замялся. — Так быстрее. Ты и так набегалась.

Она кивнула — говорить всё равно не могла. И позволила вести себя: через корни, через валежник, чувствуя, как кровь приливает к щекам.

Дима вёл уверенно. А Лисса почти не смотрела под ноги — только на свою руку в его тёплой ладони.

Потом деревья расступились.

Луг оказался сухим, светлым, будто здесь никогда не было ни грязи, ни талого снега. Лисса замерла на мгновение — и только тогда заметила, что совсем не устала. Как будто лес отдал ей свои силы.

— Устроим привал, — сказал Дима, сбрасывая рюкзак. — За Надю не переживай. Это мавкам стоит её бояться.

Достал из рюкзака плащ, расстелил на самом солнечном месте.

— Прошу, — сказал он и вдруг, сам того не ожидая, изобразил что-то вроде поклона.

Лисса прыснула.

— Ой, барышня смеяться изволят, — подхватил он, уже входя во вкус, и протянул руку. — Прошу-с. Наш ресторан сегодня предлагает... — он запустил руку в рюкзак, — хлеб. С салом. И молоко. Домашнее.

— А красное с ваших виноградников подадут? — Лисса села, одёрнула юбку.

— Увы-с, — Дима развёл руками. — Бокалы забыли-с.

Они рассмеялись — легко, без причины. Лисса вдруг поймала себя на мысли: она забыла, как это звучит — её собственный смех.

Дима разлил молоко в походные кружки, отломил хлеба, протянул.

— За знакомство, — сказал он серьёзно, но глаза смеялись.

— За знакомство, — ответила Лисса и чокнулась.

Кусты на краю луга шевельнулись. Лисса сначала подумала — ветер. Или Надя.

Но ветер стих.

Из кустов, ломая ветки, выступила мавка. За ней — ещё одна. И ещё.

Первая вышла на свет — и Лисса увидела руки. Слишком длинные, свисающие ниже колен. Пальцы гнулись в лишних суставах, царапали воздух, будто искали, за что ухватиться.

Она шагнула ближе. Кожа белая, полупрозрачная, под ней — синие жилы. Как у утопленницы, пролежавшей в воде не первый день.

Ещё шаг. Волосы — редкие, мышиные, клочьями прилипшие к черепу.

И рот. Лисса всхлипнула и вцепилась в Димину руку. Огромный, от уха до уха, без губ. Внутри — зубы. Мелкие, острые, как рыбьи кости. Они не скалились. Просто не могли закрыть рты.

Приближались они медленно, рывками — будто кто-то дёргал их за невидимые нити. Головы поворачивались позже, чем тела: сначала плечо, потом подбородок, потом взгляд.

Дима сжал её руку — крепко, до боли. И рывком поднял на ноги.

— Встаём. Быстро.

Он задвинул Лиссу себе за спину, загородил плечом. Она вцепилась в его рубаху сзади, чувствуя, как напряглись мышцы под тканью.

Первая мавка вдруг уставилась прямо на неё.

— Я знаю эту девку, — проскрипела она. — Таращилась на меня. Там, у дороги.

И двинулась к Лиссе — медленно, неестественно переставляя ноги, будто забыла, как ходить. Две другие вдруг сорвались с места. Быстро, почти неуловимо — Лисса даже не успела проследить взглядом.

Мавки набросились на Диму.

Он отшвырнул первую — та отлетела, ударилась о дерево, но тут же вскочила, целая. Вторая вцепилась ему в плечо. Дима зарычал, сбросил её, выхватил нож.

А третья всё шла. К Лиссе.

— Ты смеялась надо мной? — голос скрипучий, как несмазанная петля. Голова наклонилась к плечу — слишком сильно, по-змеиному.

Лисса попятилась. Язык не слушался.

— Надя! — крикнул Дима, отбиваясь от двоих. — Надя!

Лес молчал. Мавка прыгнула.

Лисса не успела увернуться — ледяные пальцы впились в плечи, опрокинули на землю. Она покатилась по траве, пытаясь сбросить тварь, но та держала крепко. Смеялась — скрипуче, заливисто.

— Ах какая хорошенькая, — прошипела она. — Какая гладенькая.

Лисса нащупала камень. Тяжёлый, с острым краем. Извернулась, ударила.

Мавка даже не охнула. Только рассмеялась громче, и Лисса увидела её зубы — мелкие, острые, частые.

— Сейчас я сдеру твоё красивое личико, — прошептала она. — И надену на себя. Стану как ты.

Рот раскрылся — и пахнуло сырой землёй, гнилыми кореньями и чем-то сладким, тошнотворным.

А потом мавка обмякла.

Тяжело, всем телом, навалилась на Лиссу. Горячая, липкая кровь потекла по щеке, по шее, за шиворот.

Лисса оттолкнула её. Мавка перекатилась на спину — из груди торчал нож. Костяная рукоять, тёмные пятна.

Дима стоял над ней, тяжело дыша. Рубаха порвана, на лице царапина. Но он улыбался.

— В наших ресторанах не только хлеб, — выдохнул он. — Ещё и зрелища.

Лисса не стала вставать. Её колотило — такой дрожью, что зубы стучали, а руки не слушались.

Дима присел рядом, взял её за руку, потянул.

— Земля холодная. Иди сюда.

И обнял. Крепко, молча.

Она прижалась щекой к его груди, чувствуя, как он дышит — порывисто, тяжело. Живой. Тёплый.

— Нам лучше уйти, — сказал он наконец, окидывая взглядом луг. — Эти своих мёртвых не бросают.

Две другие мавки лежали в стороне — бесформенные кучи из длинных рук и ног, неестественно вывернутые. Белая кожа на солнце казалась почти прозрачной.

Он уже привычно взял её за руку и повёл прочь. Быстро, почти бегом, но так, чтобы она не спотыкалась.

— Хорошо ты её камнем приложила, — сказал он, не оборачиваясь. — Я в первый раз вообще в кусты забился и орал как резаный.

— Она даже не почувствовала, — ответила Лисса. Голос дрожал.

— Это да. Обычным камнем их не взять. Вот, смотри.

Он достал нож, протянул ей. Рукоять тёплая, в резных знаках. Лисса провела пальцем — линии вспыхнули и погасли.

— Символы, — сказал Дима.

— А что они значат?

— Не знаю. Мне не положено.

— Почему?

Он прижал свободную руку к груди и сделал скорбное лицо.

— Злые ведьмы не учат хороших парней. Пошли, а то я сейчас зареву.

Лисса фыркнула. И позволила увести себя прочь.

На лесной развилке, у старой берёзы, их поджидала Надя. Привалилась к стволу, руки скрестила на груди. Оглядела их: рубаха Димы разодрана на плече, под тканью — глубокие борозды от когтей, сочится кровь. У Лиссы — чужая кровь на щеке, весь плащ в грязи.

— Много?

— Три, — ответил Дима.

Надя провела пальцем по горлу.

— Всех?

— Всех.

— Моя школа, — хмыкнула Надя.

— Лисса помогла, — добавил Дима, покосившись на неё. — Камнем по башке одной заехала.

Надя перевела взгляд на Лиссу, хмыкнула, но уже без колкости.

— Девочка моей крови. Я другого и не ждала.

Она отлепилась от берёзы, махнула рукой куда-то в чащу.

— Я за главной пошла. Слышу — хохочут, истерички, голосов много. Думала, там целый выводок. А она одна. Просто голоса меняла. Морочила.

Надя посмотрела на Лиссу — долго, пристально.

— Они злопамятные. Ты, видать, кого-то разозлить успела?

Лисса сглотнула.

— Когда я приехала... видела, как одна дерево скребла. Ночью, у дороги.

— Ой, — Надя махнула рукой. — Значит, выследила. Ты ей не понравилась, она тебя и запомнила.

— На луг нам, конечно, уже не вернуться, — сказала Надя, оглядываясь. — Пойдём в обход. Надо посмотреть, что там на юге, за этим ведь и шли.

Она уже развернулась, но задержалась. Подошла к Диме, оттянула край разодранной рубахи, глянула на плечо.

— Глубоко. Но кость цела.

Отпустила ткань, вытерла пальцы о подол.

— Закончим здесь — к нам зайдешь. Светка промоет, мазь даст, до свадьбы заживёт.

И зашагала через кусты, не дожидаясь ответа. Дима хмыкнул, подхватил Лиссу под локоть.

— «До свадьбы заживёт», — шепнул он ей. — Какая свадьба, интересно?

Лисса пихнула его локтём в бок. Но улыбнулась.

Глава 10. Вуаль

Лес постепенно менялся. Сосны расступились, уступив место молодым берёзкам с ещё голыми, но уже налившимися соком ветками. Солнце пробивалось сквозь них, и воздух стал чище, прозрачнее.

— Смотри, — вдруг сказала Надя, останавливаясь.

Лисса выглянула из-за её плеча и замерла.

Поляна. Небольшая, круглая, со всех сторон окружённая старыми елями. В центре, под лучом солнца, стояла косуля. Маленькая, с влажными глазами и чуткими ушами. Она повернула голову на звук — и в следующий миг уже исчезла в чаще, только ветки качнулись.

Надя подошла к краю поляны, присела, провела рукой по воздуху.

— Дима, сядь, отдохни. Тут от тебя толку не будет. А ты, Василиса, иди сюда.

Лисса подошла и замерла рядом. Сердце забилось чаще — сама не знала почему.

— Смотри, — сказала Надя, указывая на луч солнца. — Видишь?

Лисса вгляделась. Ничего. Просто свет, просто пылинки.

— Ну? — спросила тетка.

— Нет, — честно сказала Лисса.

Надя пожала плечами.

— Ничего. Со временем, может, разглядишь. Не все сразу видят. Вуаль — она как... — Надя задумалась, подбирая слова. — Как занавеска между нашим миром и тем, почти прозрачная.

Она чуть склонила голову — не то в поклоне, не то просто обозначая важность.

— За ней — чертог Белой Матери.

— Кто это? — спросила Лисса.

— Мать всех ведьм. И нечисти тоже. Даже мавки — её дети. — Надя усмехнулась. — Мы никого просто так не трогаем, Василиса. Наше дело — Вуаль держать. Чтобы те, кому положено там быть, там и оставались.

Лисса слушала вполуха. Разглядишь со временем... А если нет?

Она рассеянно скользнула взглядом по поляне. Дима сидел на поваленном стволе поодаль, поймал её взгляд и вдруг скорчил смешную рожу. Вытаращил глаза, оттопырил уши пальцами. Лисса прыснула, сощурилась невольно — и замерла.

В воздухе, там, где только что был просто свет, дрожали нити. Тонкие, как паутина. Прозрачные, переливающиеся. Они тянулись от земли до верхушек деревьев, сплетались, пульсировали — огромная, невидимая сеть, которая дышала. Живая. Натянутая между мирами, она мерцала в такт чему-то — может быть, сердцу леса, может быть, чему-то большему.

— Что это? — Голос дрогнул. — Как паутина...

Надя проследила за её взглядом. И усмехнулась.

— Разглядела, значит.

Лисса протянула руку. Кончики пальцев коснулись нити — и похолодели. Не обожгло, не ударило. Просто холод. Но не обычный — глубинный, как из погреба, который никогда не открывали. Липкий, как прикосновение чего-то, что не должно касаться живых.

И вдруг — голос. Тот самый.

«Иди ко мне. Ты близко».

Лисса вздрогнула и отдёрнула руку. Сердце колотилось где-то в горле. Холод с пальцев не уходил — он поднимался выше, к запястью, к локтю.

— Ты чего? — Надя прищурилась.

Лисса хотела ответить — и не смогла. Не потому, что боялась. А потому что не знала, как. Как объяснить то, чего она сама ещё не понимает? Голос, который звучит внутри, но не принадлежит ей. Холод, который поднимается от пальцев. Она только начала узнавать этот мир — и пока не понимала, о чём стоит говорить, а о чём лучше молчать. И она выбрала молчать.

— Ничего, — сказала она. — Холодно просто.

Надя посмотрела на неё долго, но ничего не сказала. Только перевела взгляд на Вуаль, которая всё так же мерцала в солнечном свете — живая, пульсирующая, равнодушная.

— Разглядела — хорошо, — сказала она наконец. — Теперь будешь учиться с ней работать. Запоминай, где тонко. Завтра ещё придём.

И зашагала обратно.

Лисса задержалась на секунду. Нити всё ещё дрожали в воздухе — серебристые, зовущие. Ей показалось, что, если она сейчас отвернётся, они исчезнут. Но она заставила себя отвести взгляд и поспешила за тёткой.

— А ты... ты там была? «За Вуалью?» —спросила она, догоняя.

— Бывала, — коротко ответила Надя. — Когда-нибудь, может, и тебя возьму.

Лисса плелась следом, ноги не слушались, корни цеплялись за подол. Дима шёл рядом, то и дело придерживая её за локоть.

— Знаешь, — выдохнула Лисса, — я вот думаю... Не пойду я за эту Вуаль. Никогда. Особенно с Надей.

Дима хмыкнул.

— Правильно. Чего там делать? Холодно, темно, мавки нечёсаные.

— Нечёсаные?

— А ты видела их причёски? — он округлил глаза. — Кошмар. Я только из-за этого и не хожу, если честно.

Лисса засмеялась — устало, но искренне.

Вернулись в деревню. Только тут ноги и заболели — сапоги были чужие, грубые, каждый шаг отдавался болью. Она старалась не хромать.

Но Дима заметил. Помолчал.

— Что? — спросил он тихо.

— Натёрла просто.

Он ничего не сказал, только взял её под локоть — крепче, чем раньше — и повёл дальше. Идти стало легче.

У крыльца Надя обернулась.

— Митька, зайди. Света плечо тебе посмотрит.

— Да я ничего, — начал он.

— Зайди, — отрезала Надя. — А то загниёт ещё. Хорони тебя потом.

Дима вздохнул и поплёлся за ними.

В избе пахло ужином. Светлана уже собрала на стол — суп, хлеб, соленья. Увидела Диму, всплеснула руками.

— Ой, батюшки! Ну-ка покажь.

Она усадила его на лавку, стянула остатки рубахи с плеча. Цокнула языком, разглядывая рваные края.

— Ну и ну. Повезло, что не глубже.

Промыла рану, вытерла чистой тряпицей. Дима сидел смирно, только желваки на скулах играли.

А потом Света вдруг сунула баночку с мазью Лиссе.

— Давай, Лисичка. Учись. Толстым слоем, не жалей.

Она открутила крышку, зачерпнула немного на палец, показала.

— Видишь, зеленоватая? Это подорожник с чистотелом. И капелька зверобойного масла. Нюхай.

Лисса послушно вдохнула — горьковато, травянисто, с чем-то тёплым.

— А теперь сама. Всю рану, не бойся.

Василиса замерла с баночкой в руках. Дима сидел на лавке — без рубахи, плечи широкие, кожа чистая, только старые шрамы белеют на рёбрах. Она почувствовала, как щёки заливает жаром.

— Я... я сейчас, — пробормотала она и наклонилась к ране.

Пальцы дрожали. Она зачерпнула мазь — холодную, плотную, — и принялась накладывать. Дима чуть вздрогнул от холода, мышцы под её пальцами напряглись, но он промолчал. Лисса старалась смотреть только на рваные края раны, но всё равно замечала: как вздымается его грудь, как бьётся жилка на шее.

Когда она закончила и начала заматывать плечо чистой тряпицей, он тихо сказал:

— Спасибо.

Лисса кивнула, не поднимая глаз.

— До свадьбы заживёт, — сказала Света, довольно оглядывая их работу.

Дима покосился на Лиссу и хмыкнул.

— Все мне сегодня про свадьбу твердят.

Лисса устало улыбнулась, но комментировать не стала.

За ужином Лисса почти не чувствовала вкуса — слишком устала. Но Света хвалила её за смелость, а Надя молча подливала добавки. Дима сидел напротив, иногда поглядывал — без слов.

Потом он поднялся, поблагодарил Свету за еду и мазь. Уже в дверях обернулся, улыбнулся Лиссе. Тепло. По-настоящему.

— Ты молодец сегодня. Честно.

И вышел в сени. Дверь хлопнула.

Лисса проводила его взглядом. Целый день — лес, мавки, рана, ужин — и она ни разу не вспомнила, что сбежала из дома.

Потому что с ней был Дима, и не хотелось, чтобы этот день кончался.

Потянулась — и тут же навалилась усталость. Тяжёлая, сладкая. Глаза слипались. Сейчас бы на печь. Спать. До утра. Без задних ног.

Но едва она взялась за край лежанки, Надя сунула ей тетрадь:

— Шепотки. Перед сном почитай. И каждый день учи. Будем тебя на заказы брать — чтоб всё знала.

Лисса кивнула. Забралась на печь, укуталась в одеяло. Раскрыла тетрадь.

Почерк. Мамин.

Сердце кольнуло. Она узнала его сразу — тот самый, из письма. Значит, тетрадь осталась от неё.

Лисса медленно провела пальцем по строчкам, по маленьким рисункам на полях — подорожник, зверобой, душица. Мама рисовала их когда-то.

— Ой, — выдохнула она. — Надя! Я этот шепоток знаю! От горячки.

Надя подошла, заглянула через плечо.

— Этот? Ну-ка.

— Я в поезде девочке помогла, — сказала Лисса. — Слова сами пришли. Она через час уже спала, жар спал.

С кухни донёсся голос Светы:

— Это у тебя в крови, девонька. Ничего не попишешь.

Она листала дальше, разглядывая рисунки, и думала: «Где же ты, мама?»

Глава 11. Лельник

Месяц пролетел — Лисса и оглянуться не успела. Мамину тетрадь она знала почти наизусть: как выглядят травы, от чего помогают, когда собирать. Шепотки выучила — они оказались не сложнее стихов. Но практиковаться ей пока не давали. Только повторять за Светой или Надей, когда те брали её с собой.

Сегодня доверили только бегать.

У Агафьи, дальней родственницы Гаврилы, роды начались затемно. Света с Надей собрались на рассвете, Лиссу взяли — подавать, приносить, не путаться под ногами.

К полудню в дом набились бабы, девки, даже какая-то старуха приковыляла. Пришли «помочь», но Света только отмахивалась:

— Не мешайтесь. Сами справимся.

Вот они и не мешались — сидели по лавкам, судачили, качали головами, охали.

— Воды! — крикнула Света из-за занавески.

Лисса сорвалась с места. Ведро тяжёлое, вода хлещет через край. У печи сунули ковш: «Неси!» — она понесла. Потом ещё. И ещё. И снова.

Бабы переглядывались. Кто-то пожалел: «Загоняли девку». Кто-то усмехнулся: «Ничего, пусть привыкает. Раз в ведьмы метит».

Лисса стиснула зубы — и побежала опять.

А потом вдруг всё стихло.

Сначала — тишина, густая, звенящая. Лисса замерла с ведром в руках. Неужели...

И вдруг — крик. Тонкий, требовательный, сердитый. Младенец.

Бабы заохали, закрестились, кто-то всхлипнул. Из-за занавески вышла Надя — усталая, с закатанными рукавами, — и коротко бросила:

— Мальчик. Здоровый.

Толпа загудела, задвигалась, все хотели глянуть, поздравить, потрогать. Света ещё возилась с роженицей, но Надя уже выпроваживала лишних: «Всё, всё, потом. Дайте матери отдохнуть».

Лисса выдохнула и прислонилась к косяку. Руки дрожали — то ли от усталости, то ли от нахлынувшего.

Мальчик. Живой, горластый. Совсем как Петруша. Как Ванюшка. Как Савелий.

Раньше она видела их уже чистыми, в кружевных чепчиках. Фёкла не пускала помогать: «Барышне не пристало».

А здесь её пустили. Она бегала, подавала, стояла по локоть в воде. И была нужна.

В сенях её догнала Марфа — та самая, у которой яйца пропадали. Раскрасневшаяся, взмокшая, как и Лисса.

— Ой, барышня, забегалась ты, — сказала она, вытирая лоб рукавом. А потом вдруг прищурилась и шёпотом: — А венок-то сплела?

— Какой венок? — не поняла Лисса.

— Как какой? Лельник сегодня! Девки мои со вчерашнего сидят, спорят — у кого краше. А ты что же, не готовишься?

Лисса хотела ответить — и не смогла. Венок? Она и не думала. А надо? Зачем?

Марфа оглядела её — всю, с головы до ног. Выбившаяся прядь, мокрая рубаха. Сощурилась. Поджала губы.

— Годик-то у тебя, барышня, самый раз. Жениховский. На следующий уже никто не посмотрит.

И, не дожидаясь ответа, повернулась к двери.

— Пойду богатыря за ручку подержу, — бросила уже с порога. — Примета хорошая — чтоб своего потом родить.

Дверь хлопнула.

Лисса осталась одна. Стояла с открытым ртом и пыталась понять: это она к чему? Что значит — никто не посмотрит?

Из горницы вышла Света. Усталая, но довольная.

— Свет, помочь ещё?

— Нет, Лисичка. Иди отдохни, скоро домой.

Лисса опустилась на лавку у стены, прикрыла глаза.

В этой жизни она уставала каждый день. До боли в ногах, до онемения в спине.

Но ей это нравилось. Почти.

Сквозь дрёму донеслись шёпот и смешки. Лисса открыла глаза.

У стены напротив стояли три девушки — те самые, что весь день косились на неё и хихикали. Одна, круглолицая, с толстой русой косой, в нарядном сарафане, пихнула подружек, шагнула вперёд и плюхнулась рядом.

— Ты ведь ведьма? — шёпотом спросила Дуня.

— Учусь, — ответила Лисса.