Шёпот вуали. Ведьма-бесприданница

— Мне тоже, — ответил отец. — Но ехать надо.

Лисса вздохнула и уставилась в окно. Поля тянулись мимо, серые, пустые. Где-то там, за лесом, начинались земли Волконских. И судьба, которую она так ждала. Или боялась. Уже не разобрать.

Бричка тем временем свернула на знакомую аллею. Берёзы по обе стороны стояли голые, мокрые, с редкими прошлогодними листьями на ветках. В конце аллеи показался дом — большой, каменный, с колоннами. Имение Волконских. Лисса не была здесь четыре года.

— Главное — улыбайся, — отец поправил сюртук. — Даже если внутри трясёт.

— Так это вас трясёт, батюшка, — Лисса усмехнулась. — А я — само спокойствие.

Отец закашлялся от смеха, но глаза оставались тревожными.

Лакей в ливрее уже спешил к ним, помогая выбраться из брички. Лисса поправила шаль, одёрнула юбку. Колени ослабли, пришлось на секунду опереться на руку отца. Шагнула на крыльцо.

Внутри было шумно. Гости уже собрались — человек тридцать, не меньше. Дамы в пышных платьях, мужчины в мундирах и сюртуках. Гремела музыка, пахло духами и жареным мясом.

Лисса огляделась — и почувствовала себя ещё меньше, ещё беднее, чем за секунду до этого. Дамы в шелках, свечи в серебре, а она... в перешитом платье и с голой шеей.

Лакей провёл их в столовую, но не к главному столу, где сияли хрусталь и серебро, а куда-то в угол, почти к двери. Места для «своих» — для тех, кто не гость, а прислуга. Отец стиснул зубы, но промолчал. Лисса села, стараясь держать спину прямо.

«Ничего, — подумала она. — Главное — они здесь, увидят меня, подойдут».

Близнецы стояли у камина в окружении гостей. Они так изменились — стали выше, шире в плечах, с уверенными жестами офицеров. Форма сидела на них безупречно, сабли поблёскивали при свете свечей.

Мирон заметил её первым. Его лицо осветилось улыбкой.

— Лисса! — он шагнул к ней, расталкивая локтями толпу. — Ты приехала!

Андрей обернулся следом.

— Ждали тебя, — сказал он, и в его глазах мелькнуло что-то тёплое, знакомое.

Лисса выдохнула. Может, всё будет хорошо.

— Ты совсем взрослая, — сказал Мирон, окидывая её взглядом. — И платье красивое.

— Женя перешила, — ответила Лисса, чувствуя, как щёки заливает румянец.

— Передавай ей привет, — Андрей взял её под руку. — Мы так скучали по её блинам.

— А по мне? — вырвалось у Лиссы.

Близнецы переглянулись. Мирон улыбнулся шире, Андрей чуть нахмурился.

— И по тебе, конечно, — сказал он, но как-то неловко, будто оправдываясь. — Просто времени совсем не было. Корпус, экзамены, потом выпуск

— Я понимаю, — перебила Лисса, хотя внутри кольнула обида. — Вы теперь офицеры, у вас свои дела.

— Ваши дела, барышня, поважнее будут? — вдруг раздался голос за спиной.

Лисса обернулась.

Князь Волконский стоял в двух шагах, опираясь на трость, и смотрел на неё в упор. Взгляд — колючий, цепкий, какой-то неприятно тяжёлый.

— Ваше сиятельство, — Лисса присела в реверансе.

— Выросла, — сказал он, не спрашивая, а констатируя. — Совсем невеста.

Отец за её спиной кашлянул, но промолчал.

— Садитесь за стол, — князь махнул рукой в сторону угла, где уже ждали их места. — У нас сегодня праздник. Мои сыновья вернулись.

Он повернулся и пошёл к главному столу, не глядя, идут ли они следом. Андрей и Мирон переглянулись — Мирон виновато, Андрей с каменным лицом.

— Мы потом подойдём, — шепнул Мирон и быстро ускользнул вслед за отцом.

Лисса осталась стоять посреди зала, чувствуя, как на неё смотрят. Чужие дамы, чужие офицеры, чужие слуги. Все знали, кто она. Дочь управляющего. Без приданого. Пустое место.

— Сядем, — сказал отец и потянул её к столу.

Обед тянулся бесконечно. Тосты сменялись тостами, гости хлопали, кричали «ура», пили за здоровье сыновей, за князя, за государя императора. Лисса почти не притронулась к еде — кусок в горло не лез.

Она то и дело поглядывала на главный стол. Андрей и Мирон сидели по разные стороны от отца. Мирон пару раз поймал её взгляд и виновато улыбнулся. Андрей смотрел куда угодно, только не на неё.

— Они изменились, — тихо сказал отец.

— Да, — ответила Лисса. — Они теперь чужие.

Он ничего не сказал, только накрыл её руку своей.

А потом князь тяжело поднялся, опираясь на трость, хотя Лисса видела — он не хромал. Просто хотел, чтобы все смотрели. И все смотрели.

— Господа, — его голос перекрыл шум. — Прошу внимания.

Гости замолкли. Даже лакеи замерли у стен.

— Сегодня знаменательный день. Мои сыновья вернулись домой. Выучились, возмужали, стали офицерами. Я горжусь ими.

Он выдержал паузу, обводя всех взглядом. На сыновей посмотрел дольше, чем на других — и в этом взгляде было что-то такое, чего Лисса раньше не замечала. Тепло. Настоящее, отцовское. Андрей чуть заметно улыбнулся в ответ. Мирон кивнул.

Князь отвёл глаза — и снова стал прежним.

— Но есть и другая радость. Рядом с нами сегодня семья моего верного управляющего.

Отец чуть заметно напрягся.

— Алексей Петрович, — сказал он, и голос его перекрыл шум. — Ты служишь мне верой и правдой много лет. Дочь твоя — девушка достойная, но бесприданница. Я решил: окажу честь. Пусть станет хозяйкой в моём доме. — Он перевёл взгляд на Лиссу, и в этом взгляде не было ни тепла, ни вопроса. — Василиса Алексеевна, я прошу вашей руки. И вам будущее обеспечено, и мне отрада на старости лет. Чем не судьба?

На секунду в зале воцарилась звенящая тишина.

Лисса не могла двинуться. Словно кто-то пригвоздил её к стулу. Слова князя долетали до неё сквозь вату — отдельными, липкими кусками: «окажу честь», «хозяйкой в моём доме».

Она посмотрела на Андрея. Тот сидел, уставившись в тарелку, машинально комкал салфетку пальцами. Мирон прятал глаза. Усмешка застыла на его лице — невесёлая, язвительная.

Они знали.

Лисса поняла это с ледяной ясностью. Знали. Молчали. Не предупредили. Не защитили.

— Что же вы молчите, Василиса Алексеевна? — голос князя был масляным, почти ласковым. — Я не кусаюсь. Или сомневаетесь, что предложение достойное?

Кто-то засмеялся. Женщина в кружевах наклонилась к соседке и что-то прошептала, прикрываясь веером.

Лисса открыла рот. Хотела сказать — что? «Я не согласна»? «Я обещала вашим сыновьям»? «Вы мне в отцы годитесь»?

Вместо этого вырвалось:

— Простите я не могу мы же...

Она запнулась, сбилась. Голос прозвучал чужим, тонким.

Андрей поднял голову. Посмотрел на неё — и ничего не сказал. Просто смотрел сквозь неё, будто она уже не человек, а вещь. Мебель. Досадное недоразумение.

Лисса почувствовала, как что-то внутри неё — то самое, что держало её прямо все эти годы, что заставляло надеяться, ждать, верить — сломалось. С хрустом. Как сухая ветка.

— Простите, — выдохнула она.

И побежала.

Сквозь взгляды. Сквозь шепотки. На улицу, в холод, в снег — куда угодно, только не оставаться здесь ни секундой дольше.

Глава 4. Быстрые проводы

Она не помнила, как оказалась на улице. Как бежала по аллее, цепляясь подолом за кусты. Как снег лепил в лицо, смешиваясь со слезами.

Остановилась только у старого пруда, на краю парка. Платье промокло, волосы растрепались.

Лисса стояла, глядя на чёрную воду, и не чувствовала холода.

— Бесприданница, — повторила она вслух. Слово обожгло губы.

Ветер бил в лицо, снег лепил в щёки. Лисса обхватила себя руками — не от холода, а от дрожи, которая шла изнутри.

«Он прав, — подумала она. — У меня ничего нет. Ни денег, ни защиты семьи. Даже близнецы даже они»

Перед глазами встало: Андрей, который смотрит сквозь неё. Мирон, прячущий ехидный взгляд.

— Никто не придёт, — сказала она в пустоту. — Никто меня не спасёт.

Лёд на пруду был серым, грязным, кое-где проталины чернели, как рваные раны. Лисса смотрела на воду и думала: «А что, если шагнуть? Всё сразу кончится. Не надо будет возвращаться, смотреть на князя, идти за него».

Девушка не позволила этой мысли развиться. Вместо этого нагнулась, подняла камень — холодный, тяжёлый, скользкий от снега. Сжала его так, что побелели костяшки.

— Я не хочу быть его женой, — сказала она тихо, но твёрдо. — Не стану. Даже если отец придёт и скажет, что я должна.

Она замолчала, ее вдруг больно кольнула обида. Впервые за этот вечер она подумала не о себе, не о князе, не о близнецах, а об отце. О том, как он стоял у стола, сжав зубы. О том, что он ничего не мог сделать, не смог отказать.

Швырнула камень в воду. Круг пошёл, расходясь к берегам.

— Василиса!

Отец нагнал её, запыхавшийся.

— Дочка

— Не подходи, — сказала она глухо.

Он не послушался. Подошёл, накинул ей на плечи свой сюртук.

— Мне придётся, да? — спросила Лисса, глядя в воду. — Иначе князь вас уволит. А нам нужны его деньги. Жене, Пете, малышам.

Отец хотел что-то сказать, но она с неожиданной яростью перебила его:

— Я сейчас вернусь туда, скажу, что испугалась, растерялась. Хорошее же предложение. Мы с вами о таком и мечтать не могли.

Перед глазами возник образ: князь в её спальне. Его руки на её теле. Его дыхание — кислое от вина. Её мелко затрясло, как бывает во время простуды.

Отец нагнулся, тоже поднял камень и вдруг по-мальчишечьи, по-молодому тоже швырнул его в чёрную воду.

— Дурак я, — сказал глухо мужчина. — Не зря ведь он просился приехать к нам на Рождество. Зимой-то. На тебя, видать, посмотреть хотел. Я не понял тогда. Думал — по старой дружбе.

Помолчали.

— Но у тебя есть выбор, Василиса. — Он произнёс вслух то, о чём она боялась даже думать. — Ты можешь уехать. Найти мать. Она ведь все эти годы ждёт тебя. А я... что-нибудь придумаю. Переждём. У меня отложено полста рублей. На дорогу хватит.

Она не вспоминала ни о матери, ни о её письме, ни о том, что где-то, кроме родной усадьбы, её ждут.

— А можешь остаться, — добавил он тихо. — Я скажу князю, что ты в ужасе. Он не станет торопить свадьбу. Думаю, даст время, а там разберемся.

Лисса колебалась. Князь не был жестоким, вспыльчивым — да. И никогда не извинялся, даже если понимал, что был не прав. Он мог уволить отца сгоряча — и не вернуть. А её семья останется без средств. И что потом? Отец без места. Женя с голодными малышами. А всё из-за неё. Из-за того, что она просто не захотела.

Постояли еще немного, Лисса чувствовала, как в груди медленно, тяжело разворачивается что-то новое — не страх, не злость, а холодная, спокойная решимость. Посмотрела на свои руки. Тонкие, белые — руки барышни, которая никогда не работала всерьёз. И подумала: «Справятся ли они? Хватит ли сил?»

— Вы с мамой хотели, чтобы я сама выбрала, — сказала она. Голос был ровным, почти спокойным. — А выбора-то и не было. Я уеду утром.

— Давай хотя бы пару дней подумаешь, — заволновался отец.

— Нет. — Лисса покачала головой. — Если я останусь, то никуда не уеду. Я струшу. А потом — она сглотнула, — потом буду жалеть всю жизнь.

Отец смотрел на неё в упор. Потом отвернулся и смахнул что-то с лица — быстро, рукавом.

— Тогда пойдём, — сказал он глухо. — Соберём тебя в дорогу. Чтобы никто не видел.

Они сели в бричку и поехали обратно. Молча. Лисса смотрела на тёмные окна усадьбы и не чувствовала ничего, кроме пустоты.

Дома было тихо. Фёкла и Женя спали.

Лисса поднялась в свою комнату, зажгла свечу — одну, самую тонкую, чтобы свет не просачивался под дверь. Поставила на стол, достала чемодан.

Собиралась быстро, но без суеты. Три книги: «Война и мир», французский роман, старый травник. Сменная рубашка, тёплая шаль, гребень. Горсть сухарей. Пирожки с капустой — Женя пекла их вчера, ещё свежие. И два леденца на палочке, оставшиеся с прошлого Рождества.

Она вытащила письмо из-под матраса. То самое, что четыре года назад швырнула отцу. Он не обиделся. Просто положил ей на кровать, и она не сдержалась, прочла.

Всего несколько строк: «Деревня Глушицы, на Оке. Спросишь Светлану Одинцову — всякий укажет».

Ни «приезжай», ни «жду», ни «прости». Только сухой, чёткий адрес.

Она потом нашла в отцовском атласе — деревня эта под Иркутском. Маленькая точка на карте, почти у самого края листа. Другой конец света. И вот теперь она едет туда.

Сунула письмо за пазуху, под плащ. Огляделась. Выцветшие обои, поцарапанный стол, старый сундук в углу. Увидит ли она всё это снова?

За окном всё ещё серело небо, но где-то на горизонте уже занималась первая бледная полоска рассвета.

Лисса подошла к иконе, висевшей в красном углу. Божья Матерь с младенцем смотрела на неё строго, печально. Лисса перекрестилась — широко, по-старинному, как учила Фёкла. Потом опустилась на колени и прошептала:

— Прости меня, грешную. Благослови на путь.

Она не знала, простит ли Бог ведьму. Не знала, имеет ли право просить. Но губы шептали сами, и на душе стало чуть легче.

Лисса поднялась, вытерла глаза, взяла чемодан, оглянулась ещё раз. И выскользнула в коридор, неслышная, как тень.

Из детской доносилось сопение Пети и малышей.

Лисса поставила чемодан. Шагнула внутрь.

Дверь скрипнула, и Василиса замерла — боялась разбудить. Подошла к кроватке, где спал самый младший, Ванюшка. Ему ещё не было и года. Он лежал на боку, пухлая ручка свесилась, пальцы сжаты в крошечный кулачок.

Лисса осторожно взяла его за руку. Тёплую. Живую.

— Прости, — прошептала она. — Я не могу остаться. Но я тебя никогда не забуду.

Она поцеловала его в макушку — пахло молоком и сном. Поправила одеяльце.

Потом заглянула в комнату Жени. Мачеха спала на боку, придерживая живот.

— Прощай, — беззвучно сказала она. — Я буду за вас молиться.

Женя не проснулась. Но во сне вздохнула — глубоко, тревожно, будто что-то почувствовала.

Лисса вышла в коридор. Взяла чемодан. И спустилась к отцу, он стоял в сенях, при свете единственной свечи. В руках — потёртый кожаный кошелёк.

— Возьми, — сказал он, протягивая. — Хватит на дорогу туда и обратно, если захочешь вернуться.

Лисса взяла. Кошелёк был почти пустым наощупь, но тяжёлым — от той тяжести, что дают деньги, которые копили годами.

— Батюшка

— Не надо, — он поднял руку, останавливая. — Не надо слов.

Лисса сунула кошелёк за пазуху, рядом с письмом.

— Пора, — сказала она.

Отец кивнул. Открыл дверь.

На крыльце их встретил холодный ветер. Апрель в этом году не баловал — лужи затянуло ледком. Лисса подняла воротник, поправила плащ.

— Довезу до станции, — сказал отец. — А дальше — сама.

— Знаю.

Он кивнул, отвернулся. И тихо, почти про себя:

— Поехал бы с тобой да Женя, малыши

Лисса сжала его руку — быстро, крепко. И отпустила.

— Я справлюсь, батюшка.

Он не ответил. Только запряг лошадь — молча, сосредоточенно, будто это было самое важное дело в его жизни. Лисса села в бричку, прижала чемодан к ногам.

И они поехали.

Глава 5. Дорога

Бричка тащилась медленно. Лошадь старая, дорога разбитая — апрельская грязь перемешалась с остатками снега, колёса вязли, хлюпали. Отец правил молча, глядя прямо перед собой. Лисса сидела рядом и чувствовала, как с каждой верстой дом отдаляется всё дальше.

Она не оглядывалась.

На станцию прибыли засветло. Вокзал был маленький, деревянный, с облупившейся краской и запахом табака. Лисса вылезла из брички, поправила плащ. Ноги затекли, спина болела, но она старалась держаться прямо.

— Давай провожу? — спросил отец.

— Не надо, — ответиоа Лисса. — Тяжелее будет.

Он кивнул. Смотрел на неё — долго, так, что у неё сжалось сердце.

— Пиши, — сказал он. — Как доберёшься. Хоть открытку. Дай знать, что жива.

— Обязательно, — ответила Лисса. И подумала: «О плохом писать не буду. Только о хорошем. Если оно будет».

Отец шагнул к ней, обнял — крепко, по-мужски, как не обнимал никогда. От него пахло сеном, лошадьми и чем-то родным, домашним, что она увозила с собой навсегда.

— С Богом, дочка, — сказал он и отпустил.

Лисса взяла чемодан, пошла к вокзалу.

Внутри было шумно. Народ толпился у кассы, у буфета, у скамеек. Мужики в тулупах, бабы с узлами, офицер с портфелем. Кто-то спал на лавке, подложив под голову мешок. Двое детей гонялись друг за другом между ног пассажиров.

Лисса встала в очередь к кассе, стараясь не смотреть по сторонам.

— Девушка, вам куда? — кассир, пожилой усатый мужчина, смотрел на неё с подозрением.

— В Иркутск, — выдавила Лисса. Горло сжало, получилось сипло. — Одна едете?

— Одна.

Он поднял бровь, но билет отстучал. Плацкарт. Нижняя полка. До Иркутска — трое суток с лишним.

Лисса взяла билет, спрятала в карман плаща. Руки дрожали.

Поезд она раньше видела — чёрный, длинный, с гудком, от которого закладывало уши. Но внутри не была. Оказалось тесно, шумно, пахло углём и кожей. Проводница — грузная тётка с красным лицом — ткнула пальцем в сторону купе.

— Ваше место здесь. Соседка уже там.

Лисса заглянула внутрь. На нижней полке сидела старуха в тёмном платке, а на руках у неё — ребёнок. Девочка, годовалая, наверное. Лицо красное, глазки блестят, дышит тяжело, часто.

— Здравствуйте, — сказала Лисса, ставя чемодан.

Старуха кивнула, не поднимая головы. Всё её внимание было приковано к малышке.

Лисса села у окна, и поезд дёрнулся, лязгнул. И вагон медленно поплыл вперед — мимо станции, мимо деревьев, мимо отца, который стоял на перроне и смотрел вслед, маленький, одинокий, в старом сюртуке.

Лисса отвернулась, сжала кулаки так, что ногти впились в ладони.

«Не плакать», — приказала она себе. — «Не плакать».

Проводница принесла постельное бельё: простыню, наволочку, тонкое байковое одеяло. Всё серое с запахом сырости и крахмала.

— Девушка, постелить? – женщина со звоном поставила на маленький столик стакан с подстаканником.

— Да, спасибо, — ответила Лисса.

Проводница ловко расстелила нижнюю полку, взбила подушку. Лисса поставила чемодан под лавку и опустилась на край.

Есть не хотелось. Во рту пересохло, руки дрожали — то ли от холода, то ли от всего сразу. Она вышла в коридор, налила кипятку. Заварку, конечно, забыла.

Когда вернулась, старуха уже уложила внучку, прикрыла платком. Сама сидела в углу, пригорюнившись.

Лисса забралась на свою полку, отвернулась к стенке. Сжалась в комок, подтянула колени к груди. Плащ не сняла — холод пробирал сквозь одеяло.

За окном потянулись поля. Серые, пустые, с редкими островками ещё не растаявшего снега.

Мысли путались. Она не спала ни днем, ни ночью, мешал заснуть кашель — сухой, надрывный, с присвистом. Кашляла малышка. Бабушка гладила её по спинке, причитала, крестилась.

— Внученька, — бормотала она. — Заболела в дороге-то. И как теперь быть?

Лисса смотрела. Что-то в этой картине — больной ребёнок, усталая бабка, тесное купе — вдруг кольнуло где-то внутри.

— Давайте я помогу, — сказала она неожиданно для себя.

Старуха подняла голову. Глаза блеклые, испуганные.

— Чем же вы поможете, барышня?

— Подержу малышку. Вы сходите, кипятка наберите, чаю сделаете. А я пока ну, посижу с ней. У меня три младших брата, часто хворают тоже. Знаю, как с такими быть.

Старуха колебалась недолго. Усталость взяла своё. Она осторожно передала девочку Лиссе и вышла, шаркая ногами.

Девочка была горячей, как печка. Василиса прижала её к груди, покачала. Малышка заплакала — тонко, жалобно, без сил.

— Ну, ну, — зашептала Лисса. — Тише, маленькая.

И тут слова пришли сами. Не её слова. Они пришли откуда-то из глубины, из самого нутра.

Она зашептала тихо-тихо, почти беззвучно, чуть касаясь губами горячего лба:

«Болезнь с ветром пришла — ветром уйди. Жар с огнём пришёл — водой остынь. В чистом поле, в тёмном лесу, где месяц не светит, где солнце не греет»

Она не понимала, что говорит. Но слова лились сами. Девочка вдруг перестала плакать. Дышать стала ровнее. Глазки закрылись.

Лисса всё шептала, гладя малышку по спинке.

Когда старуха вернулась с кипятком, девочка крепко спала.

— Господи, — выдохнула она. — Уснула?

— Уснула, — тихо сказала Лисса, чувствуя странную пустоту внутри. Будто что-то вышло из неё вместе с этим шёпотом.

Старуха осторожно приняла внучку, уложила на полку, укрыла платком. Потом повернулась к Лиссе и вдруг схватила её за руку.

— Ох, спасибо вам за шепоток, — сказала она еле слышно.

Лисса замерла.

— Не знаю, о чём вы, — ответила она, но голос дрогнул.

— Знаете, — старуха покачала головой. — И я знаю. Я старая уже, всяко видала. Вы из тех, кто шепчет. Из ведуний.

Лисса молчала, чувствуя, как кровь отливает от лица.

— Не бойтесь, — старуха погладила её по руке. — Я никому не скажу. Не довезла бы я её, сердешную. Жар такой — и что делать, не знала. А вы вы её спасли.

Она перекрестилась на угол.

— Дай вам Бог счастья, ведунья.

Поезд мерно стучал колёсами. Лисса изредка поглядывая на девочку. Охранять сон больного ребёнка ей было привычно — сколько раз она сидела так ночами у Петруши, когда тот болел. И ведь что странно: потом он быстро шёл на поправку.

Женя тогда говорила — «отлежался», Фёкла крестилась на образа, а Лисса просто радовалась, что братик снова смеётся.

Она никогда не задумывалась — почему. Просто сидела, гладила по голове, шептала что-то ласковое. Как сегодня.

«Ведунья», — вспомнила она слово старухи.

Может, и с Петрушей было то же самое? Может, она всегда это умела, только не знала?

От этой мысли стало не по себе. Лисса тряхнула головой и достала кошелёк. Тридцать рублей — осталось чуть больше половины. Если в Глушицах что-то пойдёт не так — не примут, прогонят, нужны будут деньги на обратную дорогу. А значит, тратить нельзя почти ничего.

Она расстегнула ворот сорочки и переложила бумажные деньги за пазуху, на грудь. В кошелёк сунула только мелочь — на извозчика, на хлеб, на самое необходимое.

Так спокойнее. В поездах, говорят, всякое бывает. А ей нужно беречь каждую копейку.

Глава 6. Поезд

К утру девочка пошла на поправку. Жар спал, малышка строила рожицы и лопотала что-то на своём, детском. Бабушка украдкой крестилась на Лиссу.

— Добрая вы душа, — шептала она. — Сама не знаете, какую беду отвели.

Лисса улыбалась, но внутри колотилась странная дрожь. Она не понимала, что сделала. Слова пришли сами — и ушли, оставив после себя пустоту и страх.

На одной из остановок старуха с внучкой вышли. Обняла Лиссу на прощание, прослезилась.

— Счастливо, — сказала Лисса.

И осталась одна. Только стук колёс.

Лисса вздохнула и открыла глаза. За окном уже темнело.

Место напротив пустовало недолго.

На следующей станции в купе зашёл отставной чиновник — грузный, с большим носом и усами, торчащими в разные стороны. Он хмуро оглядел Лиссу, крякнул, поставил чемодан и уселся на нижнюю полку, напротив.

— Одна едете, барышня? — спросил он, не спрашивая, а утверждая.

— Одна, — тихо ответила Лисса.

Чиновник покачал головой, достал из чемодана газету и углубился в чтение, но через минуту отложил и снова уставился на неё.

— Не дело это, — пробубнил он. — Девушке одной по железной дороге. Как беспризорница какая. Родители есть?

— Есть, — Лисса сжала кружку. — Они... они знают.

— Ну-ну, — чиновник недоверчиво хмыкнул.

Лисса сидела, не двигаясь, стараясь занимать как можно меньше места.