Сон на яву

Я вышел и закрыл дверь за собой.

Коридор был пуст. Факелы горели ровно — без движения воздуха, без сквозняка. Я стоял секунду, не двигаясь, и слушал тишину с той стороны двери.

Ничего.

Она не ударила по двери. Не крикнула. Не заплакала — я был достаточно уверен, что не заплачет, но всё равно ждал.

Ничего.

Я пошёл по коридору.

И думал — уже не пытаясь не думать — что существо из другого мира, которое стоит посреди незнакомого дворца в мятой блузке с чужой вечеринки и задаёт три вопроса чётко, без дрожи, — это не то, с чем я сталкивался прежде.

Это не было проблемой.

Я сказал себе это достаточно убедительно, чтобы продолжать идти.

* * *

Дворец засыпал постепенно — я слышал это по тому, как сходили на нет звуки: шаги в коридоре, приглушённый разговор где-то в западном крыле, звон посуды на кухне три этажа вниз. Потом — ничего. Только огонь в камине и негромкое потрескивание дерева.

Я сидел в кресле у огня уже достаточно долго, чтобы понять: сегодня я не буду читать. Бумаги с донесениями лежали нетронутыми на столе. Там было несколько вопросов, требующих ответа, — что-то по северной границе, что-то по торговому соглашению с соседями. Всё это подождёт до утра. Или не подождёт — и тогда советники придут с раздражёнными лицами, и я выслушаю их, и дам ответ, и это будет правильный ответ, потому что я двести пятьдесят лет давал правильные ответы.

Сейчас меня это не занимало.

Я смотрел на огонь и думал о том, как она стояла посреди комнаты.

Не у стены — я это заметил сразу. Не в углу, не прижавшись к чему-нибудь за спину. Посреди. Это был маленький выбор, почти бессознательный, но он многое говорил о человеке. О том, привык ли он прятаться.

Она не прятала взгляда. Смотрела прямо — со злостью, с требованием, с чем-то, что я затруднился бы назвать одним словом. И говорила о своей жизни. Не о моей воле. Не о моём решении. О своей жизни — как о чём-то, что существует и имеет значение независимо от того, нахожусь ли я рядом.

Я попытался вспомнить, когда в последний раз кто-то говорил со мной вот так.

Не о делах государства. Не с просьбой или донесением. А о себе — о людях, которых знает, о мире, к которому принадлежит. Я перебирал годы назад — десятилетиями, быстро, как перелистывают страницы книги, которую давно читал. Ничего подходящего не нашлось.

Это было странно осознавать.

Двести пятьдесят лет — это очень долго. Достаточно долго, чтобы привыкнуть к тому, как устроен мир вокруг тебя. Смертные, которых я видел, были напуганы или покорны. Иногда то и другое сразу — это был наиболее распространённый вариант. Демоны при дворе умели говорить только о власти — о своей или моей, что, по существу, одно и то же. Наложницы молчали или говорили то, что от них ждали. Советники взвешивали каждое слово на предмет выгоды.

Она не делала ничего из этого.

Я не называл это добродетелью. Это было просто фактом — таким же, как то, что у неё светлые волосы или что она пришла из другого мира в белой блузке с чужой вечеринки. Просто факт, который не укладывался ни в одну из привычных категорий. Опасная. Глупая. Интересная. Покорная. Ни одно слово не подходило точно. Каждое обрезало что-то лишнее.

Огонь потрескивал.

Я думал о том молчании — после моих слов. «Ты в безопасности». Она моргнула один раз и замолчала. Не потому что согласилась. Не потому что успокоилась. Там было что-то другое в этом молчании — я чувствовал это даже сейчас, на расстоянии, сидя у своего камина. Что-то, что она не сказала. Что-то, что она решила не говорить — выбрала тишину вместо слова.

Я хотел знать, что это было.

Это желание я заметил так отчётливо, что остановился на нём. Просто остановился и посмотрел на него — как смотрят на предмет, который нашли не там, где ожидали. Я хотел знать. Не потому что это было политически важно. Не потому что это касалось Террании или моих решений. Просто хотел — и это было само по себе достаточно редким явлением, чтобы на него обратить внимание.

Я встал.

Подошёл к окну. За стеклом — ночь над городом, тысячи огней внизу, у подножия горы. Город жил даже ночью, по-своему, вполголоса. Я смотрел на это каждую ночь уже столько лет, что огни давно перестали казаться мне чем-то, о чём стоит думать. Они просто были. Как и всё остальное в моём мире.

Это моё королевство. Каждый огонь внизу — это подданный, дом, жизнь, которая существует потому, что я держу порядок на этой земле. Я знал цену этому. Я платил её давно и без сожалений.

Но сейчас я стоял у окна и думал не о цене. Не о порядке. Не о северной границе и не о торговом соглашении.

Я думал о том, как она снова посмотрит на меня.

Завтра. Или послезавтра — когда она успокоится достаточно, чтобы снова требовать. Она будет требовать — я в этом не сомневался. Это был человек, который не умел подолгу молчать из покорности. Она придёт с вопросами. Встанет посреди комнаты, а не у стены. Посмотрит прямо.

И я не знал, что мне с этим делать.

За всё время — за двести пятьдесят лет — это был, пожалуй, один из немногих случаев, когда я не знал ответа заранее. Не из-за сложности вопроса. Не из-за нехватки информации. Просто потому, что существо из другого мира, в мятой белой блузке, которое не опускало глаза и говорило о своей жизни как о чём-то, что имеет значение, — это было не то, для чего у меня был готовый ответ.

Огни внизу горели ровно и спокойно.

Я стоял у окна и ждал — сам не понимая чего.

Глава 3

Я проснулась раньше, чем успела понять, где нахожусь.

Несколько секунд просто лежала, глядя в потолок — высокий, каменный, с тонкой резьбой по краю, которая уходила в тень. Потом вспомнила всё сразу, одним куском: вечеринка, голос, покои с тяжёлыми портьерами, и он — с этим взглядом, от которого хотелось либо врезать, либо выйти из комнаты первой.

Я выбрала второе. Правильно сделала.

Злость не прошла за ночь. Просто... остыла немного. Как угли, которые перестают гореть, но жар держат ещё долго. Я это чувствовала где-то под рёбрами — не горячее и острое, как вечером, а тяжёлое и ровное. Холодная злость, пожалуй, хуже горячей. С горячей можно что-то сделать. Холодная требует терпения.

Я огляделась.

Роскошь давила — спокойно, без усилия, как что-то самоочевидное. Постель была такой, что на неё хотелось смотреть, а не лежать: ткань слишком тёмная и тяжёлая, подушки слишком правильно расставлены. Камин уже погас, но в комнате было тепло — ровно, равномерно, словно кто-то отрегулировал температуру заранее. На столе у окна — ваза с цветами, которых я не знала: бледно-лиловые, с почти чёрными прожилками, с запахом, похожим на можжевельник и ещё что-то незнакомое.

Я встала и не стала смотреть на всё это с удовольствием.

Красиво. И что?

Дверь открылась тихо — не скрипнула, не стукнула. Девушка вошла с подносом: невысокая, темноволосая, с очень прямой спиной и таким выражением лица, словно весь мир был для неё понятен и упорядочен. Никакого страха. Никакого сочувствия. Просто человек, выполняющий работу.

— Доброе утро, — сказала она, поставила поднос на стол и отодвинула вазу чуть в сторону — точно настолько, чтобы хватило места. Движения выверенные, без лишнего.

— Лира, — сказала я. Я запомнила имя с вечера.

Она кивнула.

— Ты приставлена ко мне по его приказу?

— Да.

Прямо. Не стала делать вид, что иначе. Я это отметила.

На подносе была еда — что-то похожее на хлеб, тёмный и плотный, немного фруктов с незнакомой кожицей, небольшой кувшин с чем-то горячим. Я взяла чашку, понюхала. Что-то травяное, чуть горьковатое. Не кофе. Но горячее — и это было хорошо.

— Ты можешь рассказать мне, что это за место? — спросила я, стараясь звучать просто любопытно, а не так, как на самом деле: как человек, который мысленно чертит карту с первой минуты.

Лира чуть помолчала. Не уклончиво — скорее как человек, который прежде чем ответить, взвешивает, что именно отвечать.

— Анкорапир, — сказала она. — Мир, разделённый на несколько государств. Это Террания. Государство короля Эрика.

— Государств несколько, — повторила я. — У каждого свой правитель?

— Да. И свои законы. Единственное общее правило — не заходить на чужую территорию. Это считается объявлением войны.

Я сделала глоток. Горьковато. Терпимо.

— А здесь, при дворе — как устроено? Кто принимает решения, кроме него?

— Совет советников. Но последнее слово всегда за королём.

Понятно. Вертикаль.

Я смотрела в окно, пока она говорила — дальше, вниз. Там, за стеклом, уходил склон горы: парки, дальше темнее, гуще, и где-то ещё дальше, у подножия, угадывался город. Смутно, но угадывался.

Лира говорила коротко и точно — без лишнего, но и без очевидных пропусков. Иерархия при дворе. Служащие. Слуги. Советники. Я слушала и запоминала — укладывала всё в порядке, как карточки, которые потом можно перебрать.

— Демоны живут долго? — спросила я, почти между делом.

— Тысячи лет, — ответила Лира просто, будто это не было ничем особенным.

Я поставила чашку.

Тысячи лет. Не метафора. Просто — так. Это значило, что время здесь работает иначе, что их терпение — другого масштаба, что понятие «переждать» здесь не значит вообще ничего. Я это зафиксировала где-то глубоко, туда, куда складывала всё важное.

— А законы? Ну, не политические. Физические, что ли. Здесь есть что-то, чего не может даже король?

Лира посмотрела на меня чуть внимательнее. Первый раз за разговор.

— Есть, — сказала она. — Но это долгий разговор.

— У меня, кажется, много времени, — ответила я.

Она снова помолчала. Потом поставила поднос чуть ровнее — просто так, машинально — и, кажется, приняла какое-то внутреннее решение.

— Потом, — сказала она. — Если захочешь — расскажу.

Это уже не «нет». Это «позже». Разница есть.

Я подошла к окну ближе. Смотрела вниз — на парки, на деревья, которые начинались у края каменной террасы и уходили вниз по склону, становясь гуще и темнее.

— А лес? — спросила я. — И город внизу. Туда можно?

Пауза.

Короткая. Почти незаметная. Но я её услышала.

— Тебе туда нельзя, — сказала Лира.

Ровно. Без извинений, без объяснений. Факт.

Я смотрела на деревья внизу. На то, как они смыкались, темнели, уходили вниз — к городу, к людям, к чему-то, что было не этим дворцом.

Тебе туда нельзя.

Я мысленно переставила слова. Убрала «тебе» и «нельзя». Осталось: лес и город — вот куда идти.

— Понятно, — сказала я вслух.

Лира смотрела на меня — прямо, спокойно. Не враждебно. Не сочувственно. Просто смотрела, как человек, который выполняет работу и пока не понял, чем именно она закончится.

Я решила, что это можно изменить.

Не сейчас. Не сегодня. Но она отвечала. Она говорила. И она сказала «потом» — а не «это не твоё дело». Значит, внутри этого «потом» есть что-то, на что можно опереться.

Я взяла кусок хлеба с подноса. Тёмный, плотный, с запахом, который я не могла опознать.

— Спасибо за завтрак, — сказала я.

Лира кивнула.

За окном деревья стояли тихо, густо, далеко внизу.

* * *

Лира вернулась к своему делу — перекладывала что-то в шкафу, негромко, с привычной сноровкой — и я решила, что давить бесполезно. Прямые вопросы она отбивала вежливо, но твёрдо. Значит, нужно было зайти иначе.

Я снова подошла к столу. Взяла чашку. Сделала несколько глотков и просто помолчала.

Это потребовало усилий.

— Ты давно здесь служишь? — спросила я наконец. Без цели, почти лениво. Просто разговор.

Лира обернулась.

— Достаточно долго, — ответила она.

— Это уклончивый ответ.

— Это точный ответ. — Короткая пауза. — Около восьмидесяти лет.

Восемьдесят лет на одном месте. Я мысленно переварила это и не подала вида.

— Значит, ты знаешь всё, что здесь происходит.

— Я знаю то, что мне положено знать.

— А то, что не положено?

Лира почти улыбнулась. Почти — уголок рта, не больше.

— Тоже знаю, — сказала она. — Но это другой разговор.

Вот так. Она уже говорила свободнее. Я подтянула табурет и снова села — не напротив, а чуть вбок, как будто просто устроилась удобнее. Без нажима.

— Расскажи мне про демонов, — сказала я. — Не про иерархию. Про природу. Ты начала вчера — про долголетие.

Лира несколько секунд смотрела на меня. Потом поставила то, что держала в руках, и тоже взяла стул.

— Хорошо, — сказала она ровно. — Демоны живут долго — ты уже знаешь. Тысячи лет. Но за это приходится платить. Природа требует своего.

Она говорила коротко, без украшений. Демонам нужна близость — не как желание, а как необходимость. Как воздух, только иначе. Без этого они слабеют — медленно, но верно. Иерархия во многом построена на этом: чем выше демон, тем сильнее потребность, тем важнее её удовлетворить.

Я слушала и укладывала всё в голове. А потом Лира добавила, почти между делом:

— Людская девственность — особое дело. Для демона это прирост силы. Значительный.

Я подняла взгляд.

— Значительный — это насколько?

— Зависит от демона. — Лира говорила ровно, без интонации. — Для сильного — как вспышка. На время, но ощутимо.

Я это уже слышала краем уха — где-то, мельком, когда ещё пыталась понять, куда вообще попала. Но теперь это легло в другую рамку. Стало не просто фактом, а ресурсом. Чем-то, что у меня есть и что здесь явно ценится.

Я поставила чашку.

— А закон насчёт короля, — сказала я, как будто это была следующая строчка в том же списке. — Про брак. Лира говорила, что есть правила.

Лира смотрела на меня спокойно.

— Король обязан взять в жёны демоницу, — сказала она. — Это не просто традиция. Это закон Анкорапира. Совет следит за его соблюдением.

— А если нарушить?

— Совет не позволит.

Я кивнула медленно. Снаружи — просто принимаю информацию. Внутри — уже переставляла детали. Значит, моё присутствие здесь уже само по себе было нарушением какого-то порядка. Чем-то, что создавало давление не только на меня, но и на него. Это было интересно. Не успокоительно — но интересно.

— Лира, — сказала я, — а как человек вообще может оказаться в Анкорапире? Это же не... обычное дело, я так понимаю.

Пауза.

Не долгая. Секунды три. Но Лира перестала смотреть мне в глаза — взгляд ушёл чуть в сторону, к окну.

— Такое случается редко, — сказала она.

— Как именно?

— Это... не мне объяснять.

Вот оно. Граница. Чёткая, как стена. Она не уклонялась — она просто закрылась, и это было другое, не то молчание, которое можно подождать. Это было: здесь я не говорю, и не потому что не знаю.

Я запомнила.

Мы помолчали. Лира поднялась — поправила складку на переднике, машинально — и снова взялась за поднос.

— У тебя есть семья? — спросила я. Сама не поняла, почему. Просто спросила.

Лира остановилась.

— Была сестра, — сказала она после паузы. Тихо, не в мою сторону — почти себе. — Давно.

Что-то в этом «давно» было такое, что я не стала переспрашивать. Восемьдесят лет службы. Тысячи лет жизни. Я не знала, что значит потерять кого-то, когда времени вот столько, — и не была уверена, что хочу знать.

— Прости, — сказала я. Просто так. Без расчёта.

Лира посмотрела на меня — коротко, внимательно. Как будто это было чуть неожиданно. Потом кивнула, и в этом кивке было что-то живое — не слуга, не приставленная охрана, а человек, которому сказали что-то нормальное.

Что-то между нами сдвинулось. Совсем немного. Но я это почувствовала.

Лира взяла поднос и направилась к двери.

Я осталась у окна.

Итак: девственность — ресурс. Закон о браке — точка давления. Как попадают в Анкорапир — тайна, которую от меня намеренно держат. Лес и город — запрещены, что значит — там есть путь.

Я перебрала всё это спокойно, как карточки. Страх был — я его не отрицала. Просто называла его про себя правильным именем: разумная осторожность перед первым шагом.

Шаг я уже почти видела.

* * *

Я вышла в парк с видом человека, которому просто нужен воздух.

Неторопливо. Почти скучающе. Руки заложила за спину, чтобы не было видно, как сжаты пальцы.

Лира осталась у входа — я слышала, как она что-то тихо сказала одному из слуг, пока я шла по дорожке. Не остановила. Не пошла следом. Хорошо.

Шаг первый. Шаг второй. Я считала не шаги — я считала расстояние до линии деревьев.

Парк оказался огромным. Я не ждала такого. Дорожки выложены чем-то светлым, похожим на полированный камень, — и уходили вперёд плавными изгибами, мимо клумб с цветами таких оттенков, каких я никогда не видела: не синих и не фиолетовых, а что-то посередине, с золотой серединой, которая, кажется, слегка светилась. Деревья стояли рядами — высокие, с гладкой тёмной корой и листьями, которые звенели при малейшем ветре, как тысяча тонких пластин. Где-то впереди журчала вода.

Я ненавидела, что это красиво.

Злость подкатила неожиданно, острая и почти смешная по своей нелогичности. Но я понимала её: это была не красота места — это была красота ловушки. Кто-то потрудился создать здесь именно то, что не хочется покидать. Просторные дорожки. Прохладный воздух с запахом чего-то смолистого. Скамейки в тени. Пленница не должна скучать — иначе начнёт думать.

Я думала.

Я шла медленно, пока не оказалась достаточно далеко от входа, чтобы за мной не наблюдали с порога. Потом остановилась у куста с мелкими белыми цветами, наклонилась к ним — как будто рассматриваю. Боковым зрением проверила: никого рядом. Два садовника у дальней стены — спиной. Никаких стражников в поле видимости.

Значит, они либо не приставлены к этой части парка, либо не считают её опасной.

Я распрямилась и пошла к краю.

Деревья становились гуще ближе к северу — там, где парк переходил во что-то другое. Сад заканчивался, начинался лес: стволы стояли плотнее, земля под ногами мягчела, вместо полированных плит появилась трава, потом хвоя. Линия была нечёткой — никакого забора, никакой стены. Просто в один момент я поняла, что деревья вокруг уже не те, что в парке.

Я сделала шаг туда. Потом ещё один.

Никто не закричал. Никто не схватил меня за плечо.

Я шла быстрее.

Лес был тёмным даже сейчас, когда снаружи стоял день, — кроны смыкались вверху, и свет пробивался сквозь них узкими косыми полосами, как через жалюзи. Под ногами — корни, мох, сырая земля. Я не знала, в каком направлении идти, но логика говорила: гора — значит вниз. Склон должен идти к городу. Лира сказала, что внизу — город. Город — это люди. А где люди, там должны быть способы.

Я почти бежала.

В голове что-то распрямилось, стало легче — то ощущение, когда план, существовавший только в виде идеи, вдруг начинает работать. Получилось. Получается. Я думала: парк, потом лес, потом склон, потом —

Они появились из ниоткуда.

Двое. Молча. Встали передо мной, как будто выросли из-за стволов, — без лязга оружия, без угрозы в позе. Просто стояли. Рослые, в тёмном, с выражением людей, которым скучно и которые сделают своё дело вне зависимости от того, что я скажу.

Я попыталась пройти справа.

Тот, что стоял справа, сместился.

Слева — то же самое.

— Пропустите, — сказала я.

Тишина. Ни один не посмотрел на меня с интересом. Ни один не посмотрел с сочувствием. Просто — стояли.

Я повысила голос:

— Я сказала: пропустите.

Ничего. Как будто я говорила со стволами. Я сделала шаг вперёд, почти вплотную к тому, что стоял посередине — плечи шире двери, взгляд поверх моей головы, — и он не отступил ни на сантиметр.

Ярость поднялась горлом, горячая и бессильная. Я знала, что кричать бесполезно. Знала — и всё равно развернулась, сделала несколько шагов назад, к склону. Там, сквозь деревья, сквозь просвет между стволами, внизу ...

Город.

Я увидела его. Крыши, улицы, что-то вроде башен, дым от очагов — всё это было близко, рукой подать, наверное, с полчаса пешком вниз по склону. Отсюда он казался настоящим, живым, населённым. Настоящей жизнью, которая не имела ко мне никакого отношения.

Моя жизнь была там. Не в городе — дальше. За горой, за лесом, за каким-то разломом между мирами. Там, где Анна сейчас, наверное, ищет меня взглядом на вечеринке, или не ищет ещё, или...

Я не дала себе додумать.

Злость была правильнее. Злость не давала дышать через горло.

Я стояла между двумя стражниками и смотрела на город внизу — близкий и бесконечно далёкий одновременно, — и что-то внутри сжалось так сильно, что на секунду мне показалось: сейчас я всё-таки заплачу. Просто от этого — от расстояния, которое измеряется не километрами.

Не заплакала.

Зажмурилась. Раз. Два. Открыла глаза.

Город всё ещё был там.

Я развернулась — спиной к склону, спиной к этому виду — и пошла обратно. Не потому что сдалась. Потому что первый шаг не сработал, а значит, нужен второй. Другой.

Я буду думать.

* * *

Он стоял между деревьями.

Не шёл ко мне, не окликал — просто стоял, как будто всегда был частью этого леса, как будто вырос здесь вместе с соснами или чем они тут вообще были. Тёмная фигура на фоне просвета, где деревья расступались и за ними угадывалось небо. Голубые глаза — я заметила их издалека, слишком светлые для такого лица, слишком спокойные для ситуации.

Рога.

Каждый раз они меня сбивали. Не потому что страшно — я себе в этом отказывала. Просто никак не укладывалось в схему, которую голова выстраивала про него: правитель, человек с властью, тот, кто держит меня здесь. Рога не вписывались в схему.

Я подняла подбородок.

Стражники за моей спиной не исчезли, но как будто слились с фоном — потому что Эрик был здесь, и всё остальное перестало иметь значение в смысле угрозы.

Он не кричал.

— Ты знала, — сказал он, — что это закончится именно так.

Вот и всё. Никакого «немедленно вернись», никакого «как ты посмела». Просто — констатация. Скучная, ровная, как будто он говорил о погоде. Как будто мой побег был таким предсказуемым, что даже раздражения не вызвал.

Это было хуже крика.

Внутри что-то сжалось — не от страха, от злости, от того, что он прав, и я знала это с самого начала, и всё равно пошла, потому что сидеть и ждать было невыносимо. Злость была горячей, почти приятной — она хотя бы давала ощущение, что я ещё здесь, что я ещё что-то.

— Зачем ты меня держишь?

Мой голос вышел ровнее, чем я ожидала.

— Что тебе нужно? Я тебе что — трофей? Сувенир из другого мира? — Я сделала шаг вперёд, не к нему, но в сторону, как будто мне нужно было пространство для слов. — Я не вещь. У меня есть жизнь, она там, и ты не имеешь права меня тут держать.

Он молчал.

Молчал ровно столько, сколько нужно, чтобы мои слова повисли в воздухе без ответа — и стали казаться тише, чем были. Как будто воздух здесь был другой, как будто он поглощал всё лишнее и оставлял только суть. А суть была в том, что я стояла в чужом лесу, в чужом мире, и говорила что-то правителю, которому не нужно было ничего объяснять.

Он сделал шаг ко мне.

Я не отступила.

Принципиально не отступила — потому что если отступлю, это будет означать что-то, чего я не хотела признавать. Он подошёл близко. Слишком близко — в моём мире так не стоят с незнакомыми, в моём мире это называется нарушением границ. Но я осталась там, где стояла, и смотрела ему в лицо.

От него пахло чем-то тёмным. Смолистым — не как хвоя, другое, глубже, как будто этот запах шёл изнутри, был частью него самого. Я почувствовала тепло — просто тепло стоящего рядом тела, ничего больше, и назвала это «раздражением», потому что больше называть было нечем.

Держала взгляд.

Его глаза — спокойные, почти равнодушные — смотрели на меня. Не сквозь меня. Именно на меня, как будто я была задачей, которую он ещё не решил.

— Если ты ещё раз попробуешь уйти, — сказал он, — я возьму тебя силой.

Без интонации. Без угрожающей паузы, без попытки меня напугать. Просто — факт. Так же, как говорят «завтра будет дождь» или «эта дверь заперта».

Вот тут мне стало страшно.

Не от слов — от того, как они были сказаны. Крик можно не воспринимать всерьёз. Угрозу, в которую вложили эмоцию, можно разобрать на части и найти там уязвимость. Но это — равное, прохладное, абсолютно уверенное — не оставляло ни одного зазора, куда можно было бы просунуть возражение.

Он не блефовал.

Я это знала так же точно, как знала, что за деревьями — город, до которого я никогда не дойду.

Эрик развернулся и пошёл обратно к дворцу.

Не оглянулся. Просто пошёл, как будто всё уже было сказано и моё присутствие рядом было чем-то само собой разумеющимся — как тень, которая следует за источником света без всякого желания и выбора.

Я стояла секунду.

Смотрела в его спину — прямую, без напряжения, без торопливости. Деревья вокруг. Стражники где-то сзади — я уже не слышала их, но знала: они там. Город внизу, невидимый отсюда, но живой. Анна где-то там, в моём мире, на вечеринке или уже нет, я не знала, время шло иначе, и...