Сон на яву

Анастасия Говорова

Сон на яву

Глава 1

Надеть это или то — вот в чём вопрос.

Я стояла перед крошечным зеркалом над умывальником и разглядывала свою единственную нарядную блузку с видом человека, которому предстоит надеть парашют сомнительного происхождения. Белая, с кружевным краем, слегка мятая — Анна два раза предлагала разгладить её утюгом, я оба раза говорила «и так сойдёт», и вот теперь «и так» выглядело именно как «и так».

— Амелия, мы опаздываем уже на двадцать минут, — донеслось из-за спины.

— На вечеринку нельзя опоздать. На вечеринку можно прийти позже, чем алкоголь. — Я натянула блузку через голову и уставилась в зеркало. — Ничего, что мы ещё не опередили алкоголь?

Анна возникла в дверном проёме, уже в туфлях и с блеском для губ в руке. Она всегда была такой — готовой на пять минут раньше, чем объявляла о готовности, с лёгкостью человека, которому праздник не стоит никакого внутреннего усилия.

— Ты опять ворчишь, — сказала она с той интонацией, которая означала не упрёк, а диагноз.

— Я констатирую факты. Это разные вещи.

Я оглядела нашу комнату — маленький прямоугольник, который мы умудрились разделить на две половины, почти не конфликтуя. На моей стороне стопки учебников по истории занимали всё свободное пространство: на столе, на подоконнике, вперемежку с конспектами и закладками из бумажных полосок. Феодальные войны, хроники Каролингов, что-то про ритуальные практики средневековья — стопка у кровати. Анна однажды сказала, что ночевать рядом со средневековыми ритуальными практиками она бы не смогла. Я ответила, что привыкаешь.

Туфли мои жили под кроватью. Я извлекла их оттуда, смахнула пыль и постаралась не думать, когда последний раз надевала.

— Ты всё-таки рада, что идёшь, — сказала Анна. Не вопрос — снова диагноз.

— Я рада, что иду с тобой. Это не одно и то же.

— Ты такая романтичная, когда хочешь.

— Ещё одно слово, и я останусь дома с Каролингами.

Анна засмеялась и не сказала больше ни слова. Это был один из немногих людей на свете, которые умели молчать именно тогда, когда надо, — и говорить именно тогда, когда иначе было бы совсем темно.

Я снова повернулась к зеркалу.

Блондинка с голубыми глазами смотрела на меня с видом лёгкого удивления, как будто сама не понимала, чего ждёт от вечера. Тонкое лицо, блузка с кружевным краем, волосы убраны — более-менее. Не то чтобы я заботилась о впечатлении. Просто... Анна потратила двадцать минут на мои волосы, и выглядело это слишком хорошо, чтобы испортить.

Детский дом не учит многому, что пригождается на вечеринках. Он учит рассчитывать на себя, не ждать, что кто-то запомнит твой день рождения, и не привязываться к вещам, потому что вещи теряются. Ещё он учит немного бояться шума и чужих людей в замкнутом пространстве, хотя это уже не то, что принято говорить вслух.

Я не говорила вслух. Я просто не любила вечеринки.

Но Анна любила. И это, честно говоря, весило больше, чем всё остальное.

— Готова? — спросила она.

— Почти. — Я взяла с тумбочки помаду, подержала в руках и положила обратно. — Теперь готова.

— Помаду не берёшь?

— Помада создаёт ожидания.

— Боже мой, — сказала Анна с чувством.

— Именно.

Мы вышли в коридор. Общежитие в пятницу вечером гудело: откуда-то снизу доносилась музыка, из-за чужих дверей — голоса, смех, чей-то громкий спор на тему, кто должен купить ещё один пакет чипсов. Запах чужой еды, чужих духов и чуть-чуть — старой краски со стен.

Я шла рядом с Анной и думала, что это, наверное, и есть нормальная жизнь. Та, которую показывают в фильмах: общежитие, пятница, вечеринка, молодость. Я про себя иногда проверяла — чувствую ли я это. Обычно не очень. Но Анна шла рядом, и в этом было что-то настоящее.

На лестнице я притормозила. Не потому что устала или передумала.

Просто на секунду стало как-то... тихо внутри. Слишком тихо, неуместно — посреди всего этого шума.

Я не умею объяснять такие вещи. Назову это интуицией — хотя интуиция, по-моему, слово для тех, у кого есть время её слушать. У меня времени не было. Анна уже оглядывалась с нижней ступеньки.

— Ты идёшь?

— Иду, — сказала я и пошла.

Тишина внутри никуда не делась. Я просто перестала на неё реагировать.

* * *

Вечеринка ревела.

Не просто играла — именно ревела: низкочастотный бас, от которого вибрировал пол под ногами, слоился поверх чьих-то голосов, поверх смеха, поверх звона стекла. Запах алкоголя и сладковатых духов стоял так густо, что казался почти осязаемым — войти в него было всё равно что шагнуть в чужую комнату без стука.

Я вошла.

Стены съёмной квартиры на третьем этаже давно исчезли за спинами людей — их было слишком много для такого пространства, и все они куда-то двигались, что-то говорили, что-то хотели. Свет мигал в такт музыке. Чей-то локоть прошёлся по моему плечу, я отстранилась, наступила кому-то на ногу, извинилась автоматически. Человек уже не слышал — он смотрел в другую сторону, смеялся над чужой шуткой.

Нормальная жизнь. Пятница. Всё как надо.

Анна исчезла почти сразу — я ещё не успела взять бокал, а она уже таяла в толпе, как сахар в горячей воде: сначала мелькнули рыжие волосы, потом её смех — и всё. Была — и нет. Я не обиделась. Анна умеет растворяться в веселье так же легко, как я умею в нём тонуть.

Я взяла с подноса что-то красное, предположительно некрепкое, и отошла в сторону.

Стратегическая позиция у стены — классика жанра для тех, кто пришёл сюда не совсем добровольно. Отсюда хорошо видно весь зал: пары, которые ещё не решили, пары, которые уже решили, компании, объединённые одним общим ничем, и несколько одиноких фигур с таким же, как у меня, выражением человека, который просто держит бокал, потому что без него совсем уж неловко.

Я мысленно поставила им всем по зачёту.

Студентка справа смотрела в телефон с видом глубокой сосредоточенности — наверняка переписывалась с кем-то, кого здесь не было. Двое у дивана спорили о чём-то с жестикуляцией, из которой следовало, что дело серьёзное, — скорее всего, о том, кто виноват, что они здесь. Парень с дредами пытался открыть бутылку зубами. Бутылка не поддавалась. Он не сдавался.

Я сделала глоток. Кисловато. Точно некрепкое.

Где-то в районе локтя что-то произошло — сначала толчок, потом холодное и мокрое по запястью, и чуть-чуть — по краю блузки.

— Блин, — сказал чей-то голос над ухом. Весёлый такой голос, необидчивый. — Прости, я не специально, тут просто не пройти.

Я опустила взгляд на запястье. На белом кружевном краю — пятно. Небольшое. Липкое.

— Ты пролил на меня напиток, — сказала я.

— Ну да, я же сказал — прости. — Голос всё ещё был весёлый. Высокий парень, тёмная футболка, вид человека, которому в жизни всё легко даётся без усилий. — Выдыши, это же вечеринка.

Что-то внутри меня щёлкнуло. Тихо, но отчётливо.

— «Выдыши» — это даже не слово, — сказала я. — И то, что это вечеринка, не означает, что ты можешь лить на людей напитки и ожидать аплодисментов.

Парень моргнул. Потом сделал шаг назад — не оскорблённо, а скорее с видом человека, который решил, что игра не стоит свеч. Нормальная реакция. Я была бы удивлена, если бы он остался спорить.

Маленькая победа.

Я посмотрела на неё изнутри и не почувствовала ничего особенного. Просто стало немного тише в той части себя, где обычно живёт раздражение.

Вытерла запястье краем салфетки, которую нашла на ближайшем подоконнике. Снова отошла к стене.

Бокал к этому времени опустел почти наполовину — я пила медленно, машинально, думая о том, что завтра в десять семинар по франкской монархии и я не перечитала последний параграф про Каролингов, и надо было это сделать сегодня, а не стоять тут с кислым напитком и мокрым запястьем, и...

Свет.

Я не сразу поняла, что именно не так. Просто угол комнаты — левый, за торшером, там, где никого особенно не было — вдруг стал слишком ярким. Не от лампы. Лампа там была самая обычная, тусклая даже. Но свет пульсировал — медленно, как дыхание, — и был каким-то неправильным по цвету: не белым и не жёлтым, а чем-то между, с оттенком, который я не смогла бы назвать.

Я смотрела на него несколько секунд.

Вокруг всё продолжалось: музыка, голоса, смех, чей-то тост. Никто больше не смотрел в тот угол. Никто вообще туда не смотрел.

Я моргнула.

Свет исчез. Угол как угол — торшер, чья-то куртка на стуле, стакан на полу.

Усталость. Или эта кислятина оказалась крепче, чем выглядела. Я покрутила бокал в руках — нет, там оставалось меньше половины, и я пила медленно. Просто шум, свет, толпа. Просто организм, который не очень любит всё это.

Я сделала ещё один глоток.

Вкус был тот же — кислый, немного сладкий. Запах духов и алкоголя никуда не делся. Музыка продолжала давить на уши.

Всё было нормально.

Я снова посмотрела в угол — на всякий случай, по привычке человека, который привык проверять — и не увидела ничего, кроме торшера и чужой куртки.

Конечно.

* * *

Головокружение пришло незаметно.

Сначала я решила, что это просто духота. Слишком много людей в слишком маленьком пространстве, слишком громкая музыка, слишком много запахов одновременно — дешёвые духи, пиво, чей-то табак на одежде. Вполне достаточно, чтобы голова поплыла. Я сделала ещё глоток из бокала и почувствовала, как тепло разливается по горлу — медленнее, чем должно, как будто просачивается внутрь, а не стекает.

Это было не от напитка.

Я это знала. Алкоголь работает иначе — он расслабляет, затуманивает края. А это было другое: тепло шло изнутри, откуда-то из середины грудной клетки, и двигалось по рукам к кончикам пальцев, как будто кто-то медленно поворачивал регулятор. Звуки вечеринки начали отступать — не глохнуть, а именно отступать, как будто комната стала больше и музыка теперь играла из другого угла, дальше, чем секунду назад.

Я поставила бокал на подоконник.

Анна. Где Анна.

Я повела взглядом по комнате — слишком много лиц, слишком много движения, всё слилось в тёмно-пёструю массу с мигающими огнями над головой. Анна была в красной блузке, я точно помнила — красная блузка, убранные волосы. Я искала этот красный цвет в толпе и не находила. Люди двигались, смеялись, кто-то прошёл прямо передо мной и не заметил, что я стою, почти не дышу, и пытаюсь понять, почему пол под ногами кажется чуть менее настоящим, чем пять минут назад.

Надо выйти на воздух. Просто выйти, и всё пройдёт.

Я оттолкнулась от стены и сделала шаг в сторону прихожей.

Ноги не послушались.

Не в том смысле, что я упала — нет, я устояла, схватившись за чей-то рукав и, кажется, получив в ответ удивлённый взгляд. Просто ноги стали чужими. Тяжёлыми, ватными, как во сне, когда бежишь и не можешь сдвинуться с места. Я сделала второй шаг — медленнее, осторожнее — и почувствовала, как тепло в груди вспыхнуло сильнее. Резко. Почти болезненно.

Это не духота.

Мысль была короткой и очень трезвой посреди всего остального. Это не алкоголь, не усталость и не духота, и я не знаю, что это такое, но мне нужно сесть, или выйти, или найти Анну, или —

Свет.

Не снаружи. Не от ламп, не от мигающих гирлянд над барной стойкой. Изнутри — как будто за глазами что-то вспыхнуло, белое и абсолютное, без теней и краёв. Я зажмурилась — бесполезно, свет не исчез, он был там, под веками, наполнял черепную коробку, как вода наполняет стакан.

И голос.

Низкий. Очень низкий, такой, что я скорее почувствовала его, чем услышала — как инфразвук, как что-то, что резонирует в костях. Он произнёс несколько слов. Я не знала этого языка — не могла знать, была уверена в этом, — но слова легли в сознание как команда, которую не нужно переводить. Не угроза. Не просьба. Просто приказ, произнесённый тоном, который не предполагал ни обсуждения, ни сопротивления.

Я почти подчинилась.

Именно это меня и разозлило.

Злость была настоящей — острой, знакомой, она ударила изнутри резче, чем тепло в груди, и на долю секунды я почти выровнялась. Только не здесь. Только не так. Не в чужой квартире, не под дурацкую музыку, не потому что какой-то голос в голове решил, что имеет право.

Я открыла рот — сказать что-то, позвать Анну, выругаться вслух, что угодно —

Пол пошёл навстречу.

Последнее, что я зафиксировала — чья-то рука, не успевшая поймать меня, и собственная мысль, упрямая до последнего: *Это несправедливо.*

Потом — темнота. Полная, глухая, без дна.

* * *

Я очнулась.

Не постепенно, не сквозь ватный туман — сразу, резко, будто кто-то щёлкнул выключателем. Глаза открылись сами, и первое, что я увидела — потолок.

Каменный. Высокий. С резьбой, которой никогда не бывает в студенческих общежитиях и съёмных квартирах — сложный растительный орнамент, уходящий к центру, где в кольце из переплетённых стеблей висел светильник. Не лампа. Что-то похожее на хрустальный шар, заполненный светом изнутри — ровным, холодноватым, без нити накаливания.

Я уставилась в этот потолок секунд пять, не меньше.

Потом медленно повернула голову.

Шторы — бордовые, тяжёлые, до самого пола — задёрнуты. Из-под них пробивается что-то похожее на свет, но не солнечный, не электрический — другой. Между шторой и стеной промежуток в ладонь, и этот свет оттуда желтоватый, неравномерный, живой. Как огонь.

Запах. Вот что я учуяла следом — незнакомый, многослойный. Что-то сухое и горьковатое, как трава, которую жгут на поле; что-то тёплое, смолистое, почти сладкое. Не больница. В больнице пахнет хлором и старым пластиком, я знаю это наизусть — детдом возил нас на ежегодные осмотры. Здесь не было ничего хлорного. Здесь не было вообще ничего знакомого.

Я села.

Тело послушалось — вот что было странным. Ни головокружения, ни тошноты, ни той ватной беспомощности, с которой я падала там, на вечеринке. Голова ясная, мышцы работают, руки — мои, не чужие. Это меня насторожило больше, чем если бы я не могла пошевелиться.

Я огляделась.

Комната — нет, не комната. Покои. Слово само пришло в голову, потому что другое сюда не подходило. Огромное пространство с высоченными стенами из тёмного камня, тщательно обработанного, но всё равно тяжёлого, давящего. Мебель — резная, массивная, из дерева такого тёмного, что почти чёрного. Кровать, на которой я лежала, была с балдахином, и балдахин был из того же бордового бархата, что шторы. Стол. Кресла. Что-то вроде шкафа, только без привычных ручек.

Роскошь. Чудовищная, нечеловеческая роскошь — и именно это слово я поняла не сразу. Нечеловеческая. Пропорции были чуть не теми. Всё немного больше, чем нужно, немного тяжелее, немного темнее. Как будто это место строили существа, у которых другой масштаб.

Я встала.

Пол под ногами оказался тёплым — камень, но тёплый, что само по себе было невозможно. Я прошла к окну, отдёрнула штору.

И остановилась.

За окном не было улицы. Не было двора, не было соседнего дома, не было вообще ничего из того, что должно быть за окном в городе. За окном была гора — точнее, я стояла где-то высоко на горе, и склон уходил вниз круто и далеко, поросший чем-то тёмным, не похожим ни на один лес, который я видела. А далеко внизу, там, где гора переходила в долину, светились огни.

Город. Незнакомый. Чужой.

Я подняла взгляд — и вот тут паника ударила по-настоящему.

Небо. Ночное, очень тёмное, почти фиолетовое — и в нём две луны. Не одна. Две. Разного размера, разной яркости, одна чуть ниже другой.

Я отступила от окна.

Сердце колотилось где-то в горле, руки похолодели, и несколько секунд я просто стояла посреди чужой комнаты и дышала — медленно, потому что если не дышать медленно, то следующим шагом будет истерика, а истерика мне сейчас совершенно не поможет.

Хорошо. Ладно. Две луны. Это просто... два небесных тела. Бывает. Наверное.

Злость пришла раньше, чем я успела додумать эту мысль — хлынула откуда-то снизу, из живота, привычная и острая. Я знала этот механизм, знала его с детства: страх становится злостью, злость становится действием, действие даёт иллюзию контроля. Может, и иллюзию — но это лучше, чем ничего.

Я начала методично осматривать стены.

Справа — шкаф, встроенный, без щелей. Слева — гобелен, за которым я нашла голый камень. Дверей было две. Первая — массивная, деревянная, с бронзовой ручкой в виде скрученной фигуры — не поддалась. Заперта снаружи: я почувствовала, как что-то там держит, не замок даже, что-то другое, глухое. Я дёрнула ещё раз — бесполезно.

Вторая дверь открылась.

За ней оказалась ванная. Если это слово вообще подходило — мраморный пол, огромная чаша для купания, врезанная прямо в пол, и вода. Вода текла по стене тонкой завесой — сама, без кранов, без труб, без видимого источника. Просто текла, собиралась в желобок и уходила куда-то вниз.

Я потрогала. Тёплая.

— Ну разумеется, — сказала я вслух, потому что молчание начинало давить.

Над чашей висело зеркало — большое, в раме с той же резьбой, что на потолке. Я подошла и посмотрела на себя.

Красная блузка — та самая, с вечеринки. Волосы растрепались, но не так уж сильно. Лицо — бледное, но живое. Глаза смотрят из зеркала с таким выражением, которое я у себя знала: не испуганное, уже нет — собранное, острое, слегка злое.

— Ладно, — сказала я своему отражению. — Разберёмся.

Отражение не возразило. Я вернулась в комнату.

Первая дверь никуда не делась. Я подошла к ней, примерилась, постучала — три раза, требовательно, костяшками пальцев по дереву. Дерево было такое толстое, что звук почти потонул в нём. Подождала. Тишина.

Постучала снова — громче, с нарастающим раздражением.

— Эй. — Голос мой прозвучал ровно. — Я знаю, что там кто-то есть. Откройте.

Тишина.

— Слушайте, я не знаю, кто вы и что происходит, но у вас примерно минута, прежде чем я начну ломать эту дверь подручными средствами, — сообщила я в деревянную панель. — А средства здесь, я гляжу, подходящие. Вон тот стул выглядит перспективно.

Ничего.

Но не пустая тишина — вот что я почувствовала, прислонившись ухом к двери. Там было что-то. Присутствие, которое не дышало, не двигалось, но было. Как когда стоишь в тёмной комнате и знаешь, что не одна — не потому что слышишь, а просто знаешь.

Я отняла ухо от двери и уставилась в неё.

За ней молчали. Но я была совершенно уверена: за ней слушали.

* * *

За дверью слушали — это я знала точно. А раз слушали, значит, в конце концов откроют.

Я отступила на шаг, скрестила руки на груди и стала ждать.

Долго ждать не пришлось.

Замок — или что там держало дверь — щёлкнул тихо, почти деликатно. Дверь отворилась внутрь, и в проёме появилась девушка.

Я уставилась на неё. Она уставилась на меня.

Первое, что я отметила — красота. Не та растиражированная, журнальная, а какая-то другая: чистая, почти архаичная, как у статуй, которые слишком совершенны, чтобы быть живыми. Тёмные волосы собраны у затылка, кожа — оливковая, смуглая, без единого изъяна. Она была примерно моего возраста, хотя в этом я уже не была уверена ни в чём.

Потом я увидела глаза.

Тёмные — это мягко сказано. В них не было белков. Совсем. Радужка, зрачок и темнота — сплошная, бездонная, как провал. Я моргнула. Глаза никуда не делись.

И тогда я разглядела то, что скрывалось под волосами у неё на лбу. Два небольших изгиба — едва заметные, почти декоративные — выступали над кожей. Рожки.

Самые настоящие рожки.

*Рожки,* — сказал мой внутренний голос очень спокойно и очень отчётливо. *Окей. Рожки. Просто рожки. Дышим.*

Я выдохнула через нос.

— Дышим, — повторила я беззвучно, одними губами.

Девушка чуть наклонила голову — жест не угрожающий, скорее вопросительный.

— Ты в безопасности, — сказала она.

Я её поняла. Это само по себе было странно — потому что язык звучал не как русский и не как английский, не как что-либо, что я когда-либо слышала. Но смысл проникал прямо в голову, без усилий, как будто слова просто знали, куда идти.

— Тебе принесут еду, — добавила она. — Отдохни.

— Подожди, — сказала я.

Она остановилась.

— Где я?

Девушка помолчала секунду — не нервно, а как будто взвешивая, сколько именно сказать.

— В безопасном месте.

— Это ты уже говорила, — сообщила я. — Меня интересует конкретика. Город, страна, планета — в порядке убывания амбиций.

Что-то в тёмных глазах мелькнуло — не совсем смех, но близко к нему.

— Это Анкорапир, — сказала она. — Государство Террания.

— Анкорапир, — повторила я, пробуя слово на вкус. Оно было незнакомым, плотным. — Это не Земля.

Не вопрос — утверждение. Девушка не стала делать вид, что я ошиблась.

— Нет.

— Отлично, — произнесла я. Голос прозвучал удивительно ровно. Внутри что-то качнулось — я удержала это «что-то» за шиворот и не дала ему развернуться. Потом. Потом можно будет паниковать, а сейчас нет времени. — Как я сюда попала?

— Я не знаю.

— Кто знает?

Пауза.

— Возможно, его величество.

Его величество. Хорошо. Значит, где-то здесь есть «его величество».

— Чей дворец? — спросила я, хотя уже начинала догадываться.

— Короля Эрика. — Девушка произнесла это имя так, как произносят имена, к которым привыкли с рождения — без интонации, без пафоса, просто факт. — Ты находишься во дворце Террании. По его приказу.

*По его приказу.*

Я переварила это. Кто-то, о ком я не знала ровным счётом ничего, распорядился, чтобы меня — *меня* — доставили сюда и заперли в комнате с магической водой и мраморными полами. На другой планете. В другом мире.

Отлично. Просто прекрасно.

— По его приказу, — повторила я медленно. — Значит, мне нужно поговорить с этим вашим королём.

Девушка замерла.

Потом посмотрела на меня так, как смотрят на человека, который только что сказал что-то одновременно очевидное и совершенно невозможное. В тёмных безбелковых глазах промелькнуло что-то похожее на изумление — настоящее, неподдельное. Как будто я заявила, что собираюсь прогуляться по потолку.

— Ты хочешь... аудиенции, — произнесла она осторожно. Слово «аудиенция» прозвучало так, будто она примеряла его к ситуации и не была уверена, что оно подходит.

— Я хочу объяснений, — поправила я. — И выхода отсюда. Аудиенция — это для тех, кто просит. Я намерена разговаривать.

Девушка смотрела на меня ещё секунду. Потом — и я готова была поклясться, что не ошибаюсь — в уголке её рта что-то дрогнуло. Не улыбка. Почти улыбка. Что-то, что улыбкой могло бы стать при других обстоятельствах.

— Я передам, — сказала она наконец. Голос был нейтральным. Слишком нейтральным.

— Хорошо.

Она кивнула и шагнула назад — к двери.

— Подожди, — окликнула я снова. — Как тебя зовут?

Секундная пауза. Как будто вопрос был неожиданным.

— Лира, — ответила она.

— Амелия, — сказала я. — Просто чтобы ты знала, как меня называть. Не «она», не «гостья» и не что там ещё вы используете.

Лира снова посмотрела на меня — долго, с тем же неочевидным выражением в глазах.

— Хорошо, Амелия, — сказала она тихо. И закрыла дверь.

Я стояла посреди комнаты. Замок щёлкнул снова — мягко, неизбежно.

*Анкорапир. Террания. Король Эрик.*

Имя незнакомое. Власть очевидная. И я здесь по его приказу.

Я подошла к окну, раздвинула тяжёлые шторы и посмотрела на город внизу — на далёкие огни, на чужое небо с чужими звёздами, расположенными не там, где им следовало быть.

*Мне нужно поговорить с этим вашим королём.*

Лира смотрела на меня так, словно я не понимала — совсем не понимала — с чем именно собираюсь разговаривать.

Может, и не понимала. Но узнаю.

Глава 2

Советники ушли час назад. А может, два — я не следил.

Зал для аудиенций давно опустел, но я остался. Сидел в кресле во главе длинного стола, который мои архитекторы когда-то строили с расчётом на то, чтобы те, кто приходит ко мне, чувствовали расстояние. Мрамор, золото, тяжёлые колонны — всё это работает. Советники входят с прямыми спинами, выходят с согнутыми.

Сегодня они говорили долго. О границах с Северным Пределом, о зерновых поставках через реку, о том, что соседний правитель снова испытывает своё право на мелкие провокации. Я слушал. Решал. Молчал, когда они ждали слов, — молчание в нужный момент значит больше любого приказа. К концу четвёртого часа в их голосах появилась та тихая усталость, которую они никогда не позволяли себе показывать в начале.

Я отпустил их. И остался один.

Это привычное состояние. Единственное, пожалуй, которое я ни разу не пытался изменить.

Огонь в камине догорал — прислуга не решалась войти и подбросить дров, пока я здесь. Я смотрел на угасающие угли и не думал ни о чём. Просто сидел. Это тоже умение, которое вырабатывается за два с половиной века, — умение не думать и не чувствовать ничего лишнего. Власть требует чистой головы. Всё остальное — помехи.