Девушка из мира без магии

Что-то в его лице изменилось. Не улыбка — скорее, то, что бывает за секунду до улыбки у человека, который привык её не показывать.

— Именно это я и собирался сделать, — сказал Николас.

* * *

Он поднял ладонь.

Анна смотрела — и не успела предупредить себя, что нужно быть готовой. Воздух над его открытой ладонью изменился прежде, чем она осознала изменение: уплотнился, как над раскалённым асфальтом в июле, и в следующую секунду там был огонь.

Небольшой. Размером с кулак. Живой — Анна почти физически ощутила, как слово «живой» возникло само собой, без разрешения.

Никакой зажигалки. Никакого газа. Никакого запаха горящего материала, который должен был гореть. Только жар — настоящий, ощутимый даже с расстояния в метр — и ровный оранжевый свет, который падал на его лицо снизу и делал тени не там, где они должны быть.

Анна сделала шаг назад. Тело приняло это решение без неё.

Она остановилась — осознала, что отступила — и заставила себя не делать второй шаг. Смотрела на огонь. Потом на его руку. Рука была совершенно спокойной: никакого напряжения в запястье, никакого усилия в пальцах. Огонь стоял над ладонью, как стоит — как должна стоять свеча в подсвечнике, а не пламя над живой кожей.

Потом снова на огонь.

Мозг начал работу. Это был хороший, надёжный мозг, он не подводил её на переговорах, на сложных текстах, на экзаменах — он начал перебирать объяснения методично, одно за другим.

Проектор. Нет, она стоит под открытым небом.

Фокус. Возможно. Но она не видела никаких механизмов, а огонь давал тепло — иллюзии тепло не дают.

Какой-то химический реагент. Допустим. Но запах — она специально втянула воздух — был запахом ночного леса, хвои и сырой земли, ни малейшей горечи.

Объяснений не было.

Это было неприятно.

Анна сделала шаг вперёд — тот, что назад, плюс ещё один, — остановилась в полуметре от его ладони и протянула руку. Медленно. Как тянутся к чему-то, что не должно быть горячим, но всё равно проверяют.

Николас не пошевелился. Не убрал руку, не предупредил, не прокомментировал. Просто держал огонь — и смотрел на неё так, как смотрят на эксперимент, который идёт по ожидаемой схеме.

Жар ударил в пальцы раньше, чем она успела коснуться. Настоящий — такой, каким он бывает от конфорки или открытого огня на мангале. Анна отдёрнула руку.

Огонь горел.

Она смотрела на свои пальцы. Кончики чуть покраснели — как от слишком горячей чашки. Ничего серьёзного. Просто жар. Просто обычный, физически существующий жар от огня, который не должен был существовать.

Внутри что-то сжалось — не страх, нет. Страх был бы проще. Это было похожее на злость: тупое, неадресное раздражение от того, что реальность позволила себе такое. Что всё, во что она привыкла верить — причинно-следственные связи, физика, химия, здравый смысл как фундамент, — молча отступило в сторону и не предупредило.

Вслух она не сказала ничего.

Николас закрыл ладонь — просто сжал пальцы, как будто погасил спичку — и огня не стало. Не осталось дыма. Не осталось запаха. Только ночь, лес и темнота, которая навалилась сразу и плотно, пока глаза не привыкли обратно.

— Я мог бы объяснять ещё час, — сказал он. — Это быстрее.

Анна посмотрела на него. На его совершенно спокойное лицо, на руку, которая теперь висела вдоль бока как обычная рука.

Она не стала спорить.

Это была первая за вечер вещь, с которой она не нашла что возразить — и именно это ощущалось острее всего: не изумление, не страх, а полная, совершенная невозможность найти слова, которые поставили бы происходящее обратно на место.

— Хорошо, — сказала она наконец.

Голос вышел ровным. Она была этому рада.

* * *

Огонь погас — и темнота навалилась почти физически, как одеяло.

Анна стояла и ждала, пока глаза привыкнут. Где-то в голове шёл методичный, почти автоматический процесс раскладывания по полочкам: *факт один — огонь был настоящим; факт два — источника нет; вывод — магия существует; следствие — принять и двигаться дальше.* Папка «разобраться позже» треснула, но держала. Она заткнула трещину мысленно, крепко, и сосредоточилась на следующем вопросе.

Следующий вопрос был практическим.

— Хорошо, — повторила она, потому что слово не исчерпалось с первого раза. — Допустим, магия. Допустим, другой мир. Как мне вернуться?

Николас стоял в двух шагах — в темноте она видела его хуже, чем ей бы хотелось, и это само по себе было неудобно. Как разговаривать с человеком, которого не видишь.

— Это честный вопрос, — сказал он.

— Это единственный вопрос.

Пауза. Короткая, но она в ней всё равно успела почувствовать что-то неприятное — не предчувствие, а что-то более прозаичное. Так пауза иногда предшествует фразе «к сожалению».

— Механизм перехода между мирами мне неизвестен в деталях, — произнёс он наконец, ровно, как будто это была сводка. — Прецеденты редки. Задокументированных — единицы.

Анна смотрела туда, где было его лицо, и думала: *ладно.*

— То есть ты не знаешь, — сказала она.

— Я знаю, что это возможно. Я знаю, что кто-то другой может знать больше.

— Кто.

Не вопрос — почти требование. Но она следила за тоном, и он вышел скорее как рабочий уточняющий запрос, чем как претензия. Ей было важно это разграничение. Претензии сейчас не помогут.

— Старый колдун, — сказал Николас. — Шестьсот лет, живёт затворником. Знал моего отца. Если кто-то и разбирается в межмировых переходах, то он.

Шестьсот лет.

Анна мысленно положила эту цифру рядом с огнём и решила, что пусть лежит там же, в папке.

— Далеко? — спросила она.

— Сначала нужно добраться до моего дома. Около получаса пешком отсюда через лес. Там можно нормально разговаривать, а не стоять в темноте.

Разумно. Она не спорила с разумным.

— А потом — к колдуну.

— Потом — решать, — поправил он. — Не сегодня.

Анна не стала уточнять, что именно будет «решаться» и кем. Пока — не сегодня, это она принимала. У неё и самой не было сил думать дальше ночи.

Она достала телефон — скорее рефлекторно, чем осознанно, — взглянула на экран. 02:25. Сигнала не было: ни одной полоски, просто иконка, перечёркнутая накрест с каким-то тихим бюрократическим равнодушием. Заряд всё тот же. Фонарь не работает, очень странно. Анна не могла и этого объяснить.

Она убрала телефон.

Лес вокруг стоял плотно и без приглашения. Деревья — тёмные силуэты на более тёмном фоне, ветер чуть шевелил верхушки, где-то далеко и сухо треснула ветка. Анна не боялась леса как такового. Она выросла в городе, но не была из тех, кто пугается любого шороха. Просто ночной лес в чужом мире, в два часа ночи, когда она понятия не имела, что здесь водится, — это была другая категория.

— Безопасно идти ночью? — спросила она. — Здесь, через лес.

Николас ответил без паузы.

— Для тех, кто идёт один — нет.

Она ждала продолжения. Продолжения не последовало. Он просто стоял, явно готовый идти, и смотрел на неё с тем же выражением полной невозмутимости, которое начинало казаться ей архитектурной особенностью его лица.

— А для тех, кто идёт с тобой? — спросила она всё-таки.

— Другое дело.

Это не было успокоением. Это был факт — она услышала разницу сразу, почти физически: не «не бойся», не «всё в порядке», а просто констатация того, что есть. Как разница между давлением и температурой воздуха. Она, к своему собственному удивлению, ему поверила.

Не потому что доверяла. Просто потому что это звучало правдой, а не словами, подобранными под её состояние.

Анна застегнула верхнюю пуговицу куртки, которую до этого момента не замечала расстёгнутой, и сказала:

— Тогда идём.

* * *

Николас шёл чуть впереди, и Анна видела в основном его спину — прямую, без лишних движений, как у человека, который давно перестал думать о том, как он двигается. В левой ладони у него горел небольшой огонь. Не факел, не фонарь — просто огонь, который он держал, как держат ключи или стакан. Привычно и без объяснений.

Анна держалась на полшага позади и старалась не смотреть на пламя слишком пристально. Это был её второй час в чужом мире, и она уже выработала практическое правило: на то, что не укладывалось в категорию, которую она успевала обработать, лучше пока не тратить внимание. Огонь в чужой ладони — это работало. Ветки под ногами — тоже работало. Не поскользнуться.

Лес стоял по обе стороны тропы плотно и безучастно. Не страшно — просто присутствовал. Пахло сырой землёй, хвоей и чем-то смолистым. Анна сосредоточилась на звуке собственных шагов, потому что шаги Николаса она не слышала почти.

— Почему ты мне помогаешь? — спросила она в конце концов.

Пауза была такой короткой, что непонятно было, существовала ли она вообще.

— Существо из мира без магии — редкость, — сказал он. — За триста лет я такого не встречал. Мне интересно.

Анна обдумала это несколько шагов.

— И всё?

— Ты похожа на одного человека, которого я знал. — Он говорил без оглядки, ровно. — Она погибла больше двухсот лет назад. Сходство меня занимает. Я хочу понять, случайность это или нет.

Анна ждала продолжения. Его не было. Ни объяснения, ни уточнения, ни попытки смягчить сказанное. Просто факт, брошенный на тропу, как брошенный на стол предмет: вот оно, смотри.

Она поняла, что это честно. Не удобно, не тепло — но честно. Если бы он сказал «просто хочу помочь», она бы не поверила. А так — поверила, хотя не была уверена, что ей нравится быть объектом чужого любопытства.

— Ладно, — сказала она. — Тогда я тоже не буду притворяться, что мне не страшно.

Он не ответил. Но ей показалось, что темп его шагов чуть замедлился — на долю секунды, не больше, — как будто он что-то зафиксировал и двинулся дальше.

Они прошли молча ещё немного. Ветер проходил верхушками деревьев, не спускаясь вниз. Здесь, под кронами, было тихо, только изредка что-то далёкое и неопределённое звучало в темноте — не птица, не ветер, и Анна решила не классифицировать.

— Что случилось до перехода? — спросил Николас.

Она не сразу ответила. Не потому что обиделась на вопрос — он спрашивал так, как спрашивают про показания прибора, — а потому что нужно было выбрать, сколько правды выдать в лес в два часа ночи чужому существу с огнём в ладони.

— Плохой вечер, — сказала она наконец. — Пришла домой, обнаружила кое-что. Ушла.

— Кое-что.

— Человека, которому доверяла. И ещё одного. В той ситуации, в которой их видеть не планировала.

Это прозвучало нейтрально, как сухая сводка. Она была рада, что прозвучало именно так.

— И после этого ты оказалась здесь.

— Не сразу. Ходила, — она чуть пожала плечом. — Куда — сама не понимаю. Потом оказалась здесь.

— Эмоциональный всплеск мог стать катализатором, — сказал он так же, как мог бы сказать «сильный ветер мог опрокинуть вазу». — Межмировые переходы редко бывают случайными.

— То есть это я сама?

— Неизвестно. Один из факторов. Это нужно выяснить.

Анна снова обдумала это в шаге-двух. Мысль о том, что она сама могла открыть что-то, о существовании чего не подозревала, была неудобной именно потому, что не была явно невозможной. Она убрала её в ту же папку.

Между ними установилось молчание — не из тех, что давят и требуют заполнения, а рабочее, как пауза между двумя задачами. Анна отметила это без особого удивления. Разговаривать с ним было странно, но не тяжело. Он не ждал от неё ничего, кроме информации, и она не ждала от него ничего, кроме того же.

Впереди, чуть правее тропы, что-то шевельнулось в темноте.

Николас остановился. Не резко — просто перестал идти, как останавливается механизм, которому дали команду стоп. Огонь в его ладони не дрогнул.

Он смотрел в темноту между деревьями несколько секунд. Анна тоже смотрела, хотя видела там только слои черноты разной плотности.

Потом он пошёл дальше.

Анна не спросила. Поняла, что не хочет знать прямо сейчас: что бы это ни было — оно осталось в темноте, и этого было достаточно. Её город приучил её к тому, что не каждый звук за стеной нужно проверять, и, видимо, в лесу работало что-то похожее.

Она сделала шаг за ним, потом ещё один, и тропа под ногами снова стала просто тропой.

* * *

Дерево лежало поперёк тропы — старое, судя по обхвату, упавшее давно, потому что кора успела стать серой и мягкой. Высотой примерно по грудь, обойти — крюк в темноту, в ту самую темноту, где недавно что-то шевелилось.

Николас не притормозил. Он просто прыгнул.

Анна увидела это краем зрения — лёгкое усилие, тело идёт вверх, — а потом что-то случилось с воздухом. Тёмное и огромное распахнулось по обе стороны от него и схлопнулось раньше, чем она успела сфокусировать взгляд. Беззвучно. Без хлопка, без свиста — просто темнота на долю секунды стала больше, и он уже стоял по ту сторону дерева.

Анна остановилась.

Ноги остановились сами, без участия головы. Голова в этот момент занималась тем, что перебирала только что увиденное — медленно, как перебирают карточки в картотеке, которую кто-то перемешал.

*Крылья.*

Не метафора. Не игра тени. Не рефлекс испуганного человека, которому показалось. Она работала переводчиком и привыкла к точности формулировок, и сейчас единственная точная формулировка была: крылья. Тёмные, огромные, сложившиеся в ту же секунду, в которую раскрылись. Настоящие. Структурные. Не костюм.

Николас обернулся.

Огонь в его ладони горел ровно. Лицо — ничего: ни извинений, ни объяснений, ни того виноватого движения плечами, которое делают люди, когда случайно показали то, чего показывать не планировали. Он просто смотрел на неё и ждал.

Анна посмотрела на дерево.

Потом на него.

Потом снова на дерево — серый ствол в радиусе его огня, мокрая кора, пятно мха на торце. Реальное. Вещественное. Она положила на него руку, и древесина мягко подалась под пальцами, труха под корой. Дерево настоящее. Значит, и остальное настоящее.

Она нашла ногой место, где кора провалилась и обнажилась твёрдая сердцевина, подтянулась, перекинула ногу, съехала с другой стороны. Рюкзак зацепился за сучок, она дёрнула — отцепился. Кроссовки промокли о мох на земле.

Она встала рядом с ним.

Помолчала секунду.

— Кто ты? — сказала она.

Не вопрос. Это было именно то, чем она это произнесла — констатацией. Финальной записью в протокол.

— Дракон, — сказал он. — Если точнее Высший.

Анна кивнула.

Это уточнение упало в голове в ту же папку, к слову «дракон», и папка закрылась. Она не знала пока, что означает «высший» в системе, которой не понимала, — но знала, что это важно, и оставила место для объяснений позже. Позже — это вообще сейчас было её главным инструментом.

Они пошли дальше.

Тропа была прежней. Лес был прежним. Он нёс огонь, она шла за ним, кроссовки чавкали, где почва становилась влажнее.

Анна думала.

За один вечер — за несколько часов, которые начались в её собственной квартире с ключом, который она держала в руке и собиралась повернуть в замке, — она потеряла три вещи. Парня. Подругу. И картину мира.

На парне она не стала задерживаться — больно, злобно, и она уже знала, что это откликнется потом, в три часа ночи, когда некуда будет деться. Но сейчас там стоял замок, и замок держал.

Подруга — больнее, потому что неожиданнее, потому что это был другой сорт предательства. Человек, которому не просто доверяла — с которым жила. Это тоже за замок.

А вот картина мира.

Анна посмотрела в спину идущего перед ней существа — ровная спина, ровный шаг, огонь в ладони, и где-то там, убранные так плотно, что не видно складки, — крылья.

Картина мира её не предавала. Она была у неё с рождения и обновлялась по мере поступления данных, и никогда не лгала — она просто отображала то, что Анна в неё загружала. И сейчас она трещала не потому что была плохой картиной. А потому что данные перестали в неё помещаться.

Это было, пожалуй, жальче всего.

Парень и подруга — это боль, которая пройдёт, потому что живая боль всегда проходит. А вот прежняя уверенность в том, как устроено всё — она уже не вернётся. Этого нельзя разлюбить обратно.

Впереди Николас слегка изменил направление, огибая что-то, что Анне не было видно. Она повторила его движение автоматически.

Значит, другая картина мира. Новая. В которой существуют другие миры, и существуют в них существа с крыльями, которые прыгают через поваленные деревья, как через ступеньку.

Она не знала ещё, как такая картина выглядит.

Но она умела учиться. Это, по крайней мере, у неё не отнять.

Глава 3

Два часа двадцать пять минут.

Анна посмотрела на телефон — не потому что не знала времени, а потому что телефон был чем-то привычным, твёрдым, прямоугольным. Экран погас сразу, как она убрала палец. Шестьдесят процентов заряда. Она убрала его обратно в карман.

Считала шаги.

Один, два, три, четыре. Кроссовки чавкнули — почва здесь была влажнее, чем несколько минут назад, и подошва была слишком тонкой для этого, для ночного леса вообще, для любого леса. Пять, шесть, семь. Николас шёл впереди — ровно, без спешки, как человек, который делал это тысячу раз и мог делать ещё тысячу. Восемь, девять.

Считать шаги — это работало. Пока голова занята числами, она не занята Николаем. Не занята Эммой. Не занята тем, что произошло в коридоре квартиры, которую она до сих пор не успела снять с аренды на себя одну, а теперь непонятно когда снимет.

Десять. Одиннадцать.

Лес звучал.

Анна поняла это не сразу — сначала просто слышала звуки, не раскладывая их по категориям. Потом мозг, которому нечем было заняться, кроме шагов и этих звуков, начал их разбирать. Что-то стрекотало высоко и непрерывно — слишком равномерно для кузнечика, слишком живо для механизма. Что-то шелестело справа, почти под ногами, и шелест двигался. Что-то ухало вдали — глубоко, как будто земля прочищала горло.

Ни одного знакомого звука.

Она привыкла к ночи иначе. Ночью всегда был фон — шум шоссе в квартале, чья-то музыка из окна, далёкий лай собаки, иногда сирена. Город не замолкал по-настоящему никогда, просто менял регистр — с дневного на ночной, чуть тише, чуть гуще. Это было нормой, которую она никогда не замечала, пока не перестала её слышать.

Здесь города не было.

Нигде не было города.

Она попыталась нащупать хоть что-то привычное — хотя бы запах выхлопных газов, хотя бы отблеск фонаря между деревьями. Ничего. Только земля, кора, что-то сырое и тёмное, незнакомое.

Двадцать три. Двадцать четыре.

Корень вышел из земли прямо под шагом — она почувствовала его в долю секунды раньше, чем нога пошла в сторону, и не успела ничего сделать, только ухватилась за воздух. Корень был твёрдый, широкий, прятался под слоем прошлогодних листьев, и она всем весом качнулась вперёд, едва не упала.

Николас не обернулся.

Но огонь в его руке — небольшой, устойчивый, оранжево-белый — чуть сместился. Не сильно. Просто его рука ушла чуть в сторону, и свет лёг иначе: не вперёд по тропе, а назад и вниз, туда, где Анна нащупывала ногами путь. Она увидела корень. Увидела следующий. Увидела, как тропа здесь петляет между двумя поднятыми корнями, и прошла между ними уже нормально.

Огонь вернулся на прежнее место.

Ни слова.

Анна выровняла дыхание. Подумала, что это можно было назвать вежливостью, если вежливость может существовать без слов и без взгляда. Или это просто рефлекс — как придержать дверь, не глядя, потому что слышишь за спиной шаги.

Она не знала. И добавила это в папку.

— Далеко ещё? — спросила она.

Голос вышел ровным. Хорошо.

— Минут десять, — сказал Николас.

— Там есть что поесть?

Пауза — не долгая, меньше секунды.

— Найдётся.

Анна кивнула, хотя он не видел. Десять минут — это конкретно. Это можно удержать в голове, это имеет форму. Еда — это тоже конкретно. Она не была уверена, что сможет есть, но тело жило своим расписанием и рано или поздно напомнит. Лучше чтобы было что напомнить.

Двадцать восемь. Двадцать девять.

Она смотрела на его руку с огнём — на пламя, которое не колебалось, когда ветер трогал листья над головой, которое не расходовало ничего, на что она могла бы указать. Не свеча. Не факел. Не зажигалка — у зажигалок кончается газ, они мигают и нагреваются. Это просто горело — ровно, послушно, как будто огонь жил там и ждал, пока его позовут.

Она не верила в магию.

Это было не убеждением в строгом смысле — скорее фундаментом. Частью того, как она знала мир. Причинно-следственные связи, физические законы, и всё необъяснимое — только необъяснённое, только вопрос времени и приборов.

Но огонь был реальным.

Она это знала, потому что когда они вышли из более плотной части леса и ветер качнул кроны, она почувствовала тепло от его руки — не сильное, не обжигающее, просто тепло, которое бывает рядом с огнём. Тепло, которое она знала с детства: свечи на именинном торте, костёр в лагере, конфорка на кухне. Одно и то же ощущение. Физически одно и то же.

И лес был реальным. Она чувствовала его ногами через подошву кроссовок — неровную почву, мягкие участки, жёсткий корень. Запах был реальным. Звуки были реальными.

Папка, которую она мысленно пометила «разобраться позже», трещала по швам.

Она не пыталась её открыть. Она просто шла — двадцать девять, тридцать, тридцать один — и давала трещинам быть трещинами. Потому что картину мира, которая не вмещает данные, нельзя починить прямо на ходу в незнакомом лесу в половине третьего ночи. Её можно только нести дальше, пока не найдётся место, где можно сесть и разложить всё по одному.

Сначала — десять минут. Потом — еда. Потом — место, где можно сесть.

И тогда — папка.

Тридцать два. Тридцать три.

* * *

Тридцать четыре. Тридцать пять.

Лес немного поредел — стволы стояли дальше друг от друга, и между ними начал просачиваться воздух, который пах иначе: влажнее, холоднее, с чем-то травяным. Анна следила за пламенем в руке Николаса — оно по-прежнему не колебалось, не уменьшалось, не требовало ничего.

— Когда мы доберёмся, — сказал Николас, не оборачиваясь, — я объявлю тебя под своим покровительством. Это упростит ситуацию.

Он произнёс это так же, как произносят «я поставлю чайник» или «завтра дождь». Факт, который уже случился, просто не получил ещё физического воплощения.

Анна дала фразе улечься.

— Что это значит? — спросила она. — На практике.

— Что никто не тронет тебя без последствий для себя.

Коротко. Точно. Без лишних слов — как инструкция к оборудованию, в которой написано «не включать» без объяснения, что именно взорвётся.

Анна выдержала паузу.

— А без покровительства — тронут?

Николас не остановился. Шаг, ещё шаг — ветка под ногой не хрустнула, он двигался так, словно лес знал его и уступал. Но перед ответом прошло чуть больше времени, чем обычно. Не долго. Секунды полторы, может, две.

Этого было достаточно.

Анна мысленно поставила галочку: вопрос не глупый.

— В Эйдаре существует иерархия, — сказал он наконец. — Драконы — на вершине. Существо без покровителя, без статуса, без принадлежности к расе, которую здесь знают — это существо без положения. Никто.

— Никто, — повторила она.

— Никто.

Лес снова стал плотнее — на секунду, потом опять разошёлся. Анна смотрела под ноги: корень, мягкий участок почвы, сухая хвоя. Подошва кроссовок не была рассчитана на такую поверхность — она это чувствовала, потому что каждый неровный камень отзывался чуть острее, чем следовало бы.

Существо без положения.

Она прокрутила это. Не как угрозу — Николас не угрожал, в его голосе не было ни давления, ни предупреждения. Просто топография незнакомой местности: вот обрыв, вот болото, вот безопасная дорога. Информация.

Но информация была неприятная.

— И много здесь таких — кто мог бы «тронуть»? — спросила она. В голосе вышло чуть суше, чем планировалось. — Или это гипотетически?

Николас чуть повернул голову — не назад, просто слегка, как будто слушал что-то справа. Потом снова вперёд.

— Достаточно, — сказал он.

Исчерпывающий ответ.

Анна подумала о том, что правильнее всего было бы сейчас возмутиться — сказать что-нибудь о том, что она не чья-то собственность и не нуждается в чьём-то покровительстве, что она взрослый человек с высшим образованием и загранпаспортом. Подумала — и не сказала.

Потому что загранпаспорт был в ящике тумбочки в квартире, которую она снимала с Эммой, в городе, которого здесь не существовало. И образование не добавляло ей никакого статуса в месте, где слово «дракон» было не метафорой. И возмущение, в общем-то, ничего не меняло в том, что Николас уже описал как факт.

Тридцать шесть. Тридцать семь.

Она шла и думала: выбор у неё, строго говоря, был. Она могла отказаться. Могла сказать: нет, без меня, я разберусь сама. Это было бы решением — просто очень плохим, потому что разбираться пришлось бы ночью, в незнакомом лесу, в мире, правил которого она не знала, с нулевым статусом и кошельком, в котором лежало пятьсот рублей наличными, не имевших здесь никакой ценности.