Девушка из мира без магии

Анастасия Говорова

Девушка из мира без магии

Глава 1

Ботинки она узнала ещё в прихожей.

Белые Nike с синим лого — такие же, как у неё самой, только на два размера больше. Анна три секунды смотрела на них, стоя на пороге с ключами в руке. Потом перевела взгляд на крючок: Эммина куртка, оливковая, с оторванной пуговицей на правом кармане, которую та всё собиралась пришить.

Ключи вошли в замок бесшумно. Анна закрыла дверь за собой.

В коридоре горел свет на кухне — тот, что над плитой, не основной. Они всегда так оставляли, когда кто-то ещё не вернулся домой. Привычка.

Анна сняла куртку и повесила её на крючок рядом с Эмминой. Поставила сумку. Разулась. Сделала это методично, по порядку, как делала каждый вечер — потому что пока руки были заняты, можно было не думать о том, что происходит за закрытой дверью комнаты.

Дверь была не закрыта. Чуть приоткрыта.

Анна прошла по коридору. Толкнула её.

Диван. Плед, сдвинутый набок — не упавший, а именно сдвинутый, будто его отодвигали второпях. Два бокала на столике, один с отпечатком губной помады — бежевого оттенка, который Анна дарила Эмме на день рождения. Стул у окна, тот, что Анна считала своим, — с Эмминой курткой на спинке. Нет, не курткой — кардиганом. Серым, мягким, который Анна видела на Эмме в пятницу.

Николай стоял у окна. Эмма сидела на диване, держа бокал обеими руками — не потому что холодно, а потому что нужно было куда-то деть руки.

Никто не двигался.

Анна стояла в дверях и смотрела. Не на Николая, не на Эмму — на детали. На плед. На бокалы. На кардиган на спинке её стула. Голова работала странно: методично фиксировала всё это, как будто составляла опись чужого имущества.

Эмма была в майке. Николай — в футболке, которую Анна видела на нём утром.

— Аня, — сказал Николай.

Не «я объясню» и не «это не то, что ты думаешь». Просто её имя. Голос ровный — и это было хуже, чем испуг, потому что означало: он успел что-то придумать.

Эмма не сказала ничего. Опустила взгляд в бокал.

Анна смотрела ещё секунду. Две. Может, три.

За три секунды она успела понять следующее: она не плачет — и не заплачет, по крайней мере сейчас. Она не кричит — потому что что-то внутри переключилось в режим, при котором крик невозможен. Не потому что она сдерживается. Просто потому что горло стало узким и холодным, и через такое горло можно только дышать.

Николай сделал шаг от окна.

— Подожди. Дай мне—

Анна развернулась.

Она прошла по коридору обратно к вешалке, сняла куртку с крючка и надела её. Застегнула все пуговицы — сверху вниз, по одной. Взяла сумку. Нащупала ключи в кармане — ключи от работы, от почтового ящика, от этой квартиры.

За спиной шаги. Николай вышел в коридор.

— Аня, послушай—

Она взялась за ручку двери.

— Это сложнее, чем—

Дверь открылась. Анна вышла на площадку.

Дверь закрылась.

Не хлопнула — просто встала на место с тихим щелчком замка. Анна даже не проверила, закрылась ли. Просто пошла к лестнице, потому что лифт — это четыре стены и своё отражение в зеркале, а этого ей сейчас не нужно было.

На третьем этаже из-под чьей-то двери пахло едой — чесноком и чем-то жареным. На первом — сыростью и кошачьим лотком. Обычный подъезд обычного дома. Анна считала ступени, не зная зачем.

На улице было холодно. Она этого почти не почувствовала.

Телефон в кармане завибрировал — раз, потом ещё раз. Она не достала его.

Пошла вперёд.

* * *

Она шла.

Не в сторону метро, не к Маше с Четвёртой Советской, не к ночному кафе на Литейном, где ей налили бы чай и не задали бы вопросов. Просто шла — вперёд, потому что «вперёд» требует меньше решений, чем любое другое направление.

Витрина ювелирного отражала её мельком: куртка, сумка, лицо. Лицо как лицо. Ничего особенного.

Дальше — припаркованные машины в ряд, одна с разбитым боковым зеркалом, примотанным скотчем. Потом круглосуточный магазин с жёлтым светом — таким жёлтым, что асфальт под вывеской казался болезненно-оранжевым. В витрине стояли пирамиды из консервных банок и картонная ёлка, хотя до декабря оставался ещё месяц. Кто-то внутри двигался за кассой. Анна не остановилась.

Телефон снова завибрировал. Она не достала.

Странно, что не хотелось плакать. Она ждала этого — где-то на периферии, как ждут боли от укола: вот сейчас, вот сейчас — но игла прошла, а боль не пришла. Осталось только что-то странное и плоское, как будто внутри выключили какой-то прибор. Не с треском, не с хлопком — просто щёлкнул выключатель, и стало тихо.

Она думала, что будет злость. Злость казалась ей правильным ответом — что-то горячее, что можно было бы потратить на слова или хотя бы на то, чтобы громко захлопнуть дверь. Но дверь она закрыла тихо. И злости не было. Была только эта пустота — аккуратная, как убранная комната.

Она свернула на узкую улицу между домами.

Здесь пахло асфальтом после дождя — не неприятно, скорее как запах чего-то конкретного и настоящего, и Анна почти обрадовалась этому. Запах имел смысл: был дождь, асфальт намок, теперь пахнет. Причина и следствие. Понятно.

Откуда-то издалека донёсся трамвай — не громко, почти на грани слышимости, только рельсовый скрежет на повороте. Потом стихло. Из окна на третьем этаже — открытого, несмотря на холод — летел смех, несколько голосов сразу, и звук чужого праздника был таким случайным и таким обычным, что Анна остановилась на секунду и просто послушала, пока смех не угас.

Она вышла к набережной.

Воды почти не было видно — только тёмная полоса между фонарями на мосту и отражёнными в ней огнями. Скамейки пустые. Листья на земле, мокрые, прилипшие к плитке. Анна дошла до парапета и остановилась. Облокотилась — камень был холодным даже через рукав куртки.

Она достала телефон.

02:06.

Экран светился. Два пропущенных — Николай. Один — незнакомый номер, что странно для такого времени. Она смотрела на экран дольше, чем нужно, потом убрала телефон обратно.

Звонить было некому.

Не в смысле «некому пожаловаться» — она не особенно умела жаловаться. В смысле буквальном: она перебрала список и поняла, что он короче, чем казался раньше. Маша выслушает, но Маша дружила с ними обоими, и звонок в два ночи с такой новостью — это выбор, который за Машу делать не стоило. Коллеги — нет. Родителей-нет.

Эмма была бы первой, кому она позвонила.

Анна медленно выдохнула.

Вот оно.

Она как-то думала об этом неправильно, пока шла. Думала — Николай. Думала — два года, квартира, совместные планы, которые теперь придётся аккуратно разобрать по деталям и выяснить, что из них было её, а что нет. Это было большим, это было больным, но это было хотя бы понятным — бывший парень, предательство, конец. У этого была форма.

Эмма не имела формы.

Эмма — это тот человек который знал, как Анна пьёт кофе, и помнил про аллергию на арахис, и три года назад сидела в больнице четыре часа, пока Анне зашивали бровь после дурацкого падения, и читала ей вслух какой-то глупый журнал, чтобы она не смотрела на инструменты. Эмма — это кто звонил просто так, в среду, в обеденный перерыв, чтобы сказать что-то незначительное и услышать голос.

Анна смотрела на тёмную воду.

Значит, вот как это устроено. Можно знать человека три года. Можно думать, что знаешь. Можно хранить её любимую помаду в ящике ванной потому что она иногда забывает свою, можно делить такси и зонтики и плохие фильмы — и при этом ничего не знать. Совсем.

Или знать и всё равно.

Второе было хуже.

Анна отвернулась от воды и прислонилась спиной к парапету. Холод камня теперь шёл через куртку — медленно, равномерно, как что-то терпеливое.

Круг схлопнулся. Это был единственный точный способ описать произошедшее. Не «доверие подорвано», не «я разочарована» — просто: было пространство, в котором можно было быть честной и уязвимой, и сейчас это пространство перестало существовать. Не сжалось — именно схлопнулось, как схлопывается вакуум, не оставляя следов.

Она стояла посреди чужого города в два часа ночи, и ей не к кому было идти — не потому что она одинока, а потому что те двое, к которым она пошла бы, оказались не теми, кем она думала.

Телефон молчал.

Анна смотрела на фонарь над мостом — как он дрожит в воде отражением, вытянутым и нестабильным — и думала о том, что надо бы принять какое-то решение. Куда-то пойти. Что-то сделать с этой ночью.

Но решение не приходило. И она просто стояла.

* * *

Скамейка нашлась у сквера — деревянная, со спинкой, покрашенная когда-то зелёным, а теперь просто серая в темноте. Анна села. Вернее, позволила себе сесть — это было другое, потому что до этого момента она себе не позволяла, шла и шла, как будто движение само по себе что-то решало.

Ноги отзывались тупой благодарностью.

Она сидела и смотрела перед собой — на фонарь, на пустую аллею, на кота, который неспешно перешёл дорогу метрах в тридцати и исчез между машинами, — и ни о чём конкретном не думала. Вернее, думала, но как-то поверх всего, не касаясь, как читаешь слова, не понимая смысла.

Надо куда-то идти.

Мысль была правильная и совершенно бесполезная.

Анна сунула руку в карман куртки. Телефон — есть. Кошелёк — есть, карточка, и несколько сотен наличными, она всегда носила немного наличными, это была привычка, оставшаяся после истории с заблокированным банкоматом в один особенно неудачный понедельник. Ключи — есть. Три штуки: от офиса, от почтового ящика, и от квартиры.

Последний она нашла на ощупь — он был с синей резиновой накладкой, они купили эти накладки вместе с Николаем, чтобы не путать ключи в связке, потому что у них тогда был один ключ на двоих, — и подержала секунду, а потом убрала руку из кармана.

Итого: телефон, кошелёк, ключи.

Идти было некуда.

Это не было драмой — просто арифметика. К Маше — Маша знала их обоих, и это не Машина вина, и звонить ей с таким значило делать выбор за неё. Коллеги — нет.

Эмма была бы первой.

Анна прикрыла глаза на секунду.

Была бы.

Гостиница. Мысль возникла как-то сбоку, деловитая, почти разумная. Вот, гостиница. Переночевать где-нибудь, утром забрать вещи, пока Николай на работе, — нет, он работает из дома по средам, значит, надо договориться как-то, или прийти, когда его нет, или попросить Машу, если Маша согласится, или просто прийти и молча взять своё и уйти, потому что она имеет на это право, это её вещи.

Но сначала — гостиница.

Она открыла телефон. Два часа ночи, двадцать пять минут. Батарея шестьдесят процентов. Приложение с картами открылось само — видимо, она его не закрыла раньше — и показало ближайшие варианты. Семь тысяч за ночь. Одиннадцать тысяч. Четыре семьсот, но судя по фотографиям, это был скорее вопрос, а не ответ.

Анна закрыла приложение.

Не то чтобы денег не было — просто это требовало от неё чего-то. Зайти, объяснить, заполнить. Улыбнуться портье или хотя бы сделать лицо человека, у которого всё в порядке и просто командировка. Она смотрела на чёрный экран телефона и понимала, что у неё сейчас нет на это ни одной лишней единицы чего бы то ни было.

Она убрала телефон.

Кот вернулся — или другой кот, отсюда не разобрать — и сел под соседним фонарём, аккуратно поджав хвост, и смотрел в пространство с видом существа, у которого нет никаких проблем.

— Повезло тебе, — сказала Анна.

Кот не ответил. Это было правильно.

Она встала.

Не потому что придумала, куда идти. Просто сидеть становилось хуже, чем идти, — скамейка давала ощущение остановленности, а остановленность давала пространство для мыслей, которым она пока не хотела давать пространство. Пока двигаешься, они остаются сзади. Не исчезают, но отстают.

Аллея вела никуда конкретно — к следующей улице, к перекрёстку, к ещё одному кварталу спящих фасадов. Анна шла по ней медленно, не потому что хотела медленно, а потому что ноги сами задавали этот темп теперь. В кроссовках было холодно — она не взяла тёплые, выходила в спешке, выходила уйти, не выходила гулять.

Асфальт был мокрый там, где его задела подъехавшая к тротуару машина, и отражал фонари длинными оранжевыми полосами.

Анна смотрела под ноги.

Она думала — или то, что сейчас происходило в голове, называлось думать — о том, что в понедельник надо на работу. Это была странная мысль для двух часов ночи, но она держалась за неё, потому что понедельник был конкретным. В понедельник надо на работу, значит, надо поспать, значит, всё это — квартира, вещи, разговор — можно сделать в выходные, не сейчас, сейчас это невозможно, а в выходные — можно. Это было расписание. Расписание давало форму.

Форма помогала.

Ненадолго, но помогала.

Где-то за домами прошёл поезд — глухой далёкий звук, потом тишина. Ночной город дышал иначе, чем дневной: медленнее, равномернее, как что-то, отпустившее напряжение. Анна слышала собственные шаги и больше почти ничего.

Мысли становились короче.

Она это замечала — как они теряют хвосты, как перестают разворачиваться в следствия и выводы, как остаётся только ближайший шаг. Вот следующая плитка. Вот трещина в асфальте. Вот ещё один фонарь, и за ним тень от дерева, и дерево уже без листьев, только ветки, чёрные на фоне светлого неба — не совсем чёрного, никогда не бывает совсем чёрного в городе.

Усталость была не в ногах теперь — везде. В плечах, за глазами, в каком-то месте за грудиной, которое она не умела называть точно.

Анна шла.

Ничего не решалось и ничего не требовалось решать. Это тоже было странное облегчение — не хорошее, но честное. В эту ночь невозможно было ничего исправить, и потому от неё ничего не требовалось. Просто идти до утра, если надо. Или найти скамейку теплее. Или придумать что-нибудь позже.

Улица изогнулась, уводя в сторону от реки, и Анна свернула — просто потому что так было, просто потому что ноги шли туда, куда вёл тротуар.

Мир плыл чуть-чуть. Совсем немного — не головокружение, просто размытость по краям, как когда долго смотришь в одну точку и периферия теряет фокус. Она знала, что это усталость. Она знала, что ей надо поспать.

Она продолжала идти.

* * *

Сначала она решила, что дело в усталости.

Воздух изменился — не резко, не вдруг, а так, как меняется давление перед грозой: постепенно, почти незаметно, пока не понимаешь, что уши заложило и дышать стало чуть труднее. Она шла вдоль воды, и река была где-то справа, и фонари давно кончились, и это всё объясняло очень многое — и лёгкое головокружение, и то, что периферийное зрение как будто поплыло, размазало края темноты во что-то нечёткое.

Три секунды.

Может, пять.

Она не успела даже остановиться — просто что-то случилось с пространством вокруг неё, как будто оно схлопнулось, забрало с собой звук реки, запах воды, далёкий гул шоссе, всё — и наступила темнота, которая была не темнотой отсутствия света, а темнотой отсутствия всего вообще.

Ни холода. Ни тепла. Ни звука. Ни ощущения собственного тела.

Секунда — или час, она не могла бы сказать — абсолютного, полного ничто.

А потом земля.

Глава 2

Она лежала на земле.

Это было первым фактом. Не мыслью, не испугом — просто фактом, который мозг зафиксировал раньше всего остального: твёрдая поверхность под лопатками, влажная трава под ладонями, небо над головой. Трава была неправильная — слишком плотная, слишком короткая, стебли как проволока. Она машинально сжала пальцы, и та не сломалась, только упруго подалась.

Анна смотрела в небо.

Звёзды. Много звёзд — больше, чем она привыкла видеть над городом, много больше, чем она видела даже за городом в ту единственную поездку на дачу к Эмме два года назад. Но дело было не в количестве. Дело было в том, что они стояли не там. Она не могла объяснить это точнее — просто глаз цеплялся за небо и не находил ничего знакомого, ни одного созвездия, ни одной конфигурации, которую можно было бы назвать. Большая Медведица отсутствовала. Полярная звезда — тоже. Вместо них — что-то другое, очень яркое, слегка синеватое, низко над горизонтом, и россыпь мелких огней справа от него, слишком плотная, почти туманность.

Она лежала и смотрела.

Пахло сырой землёй и чем-то смоляным — хвоей, может быть, только не совсем хвоей. Что-то горьковатое в конце. Она дышала носом, медленно, и пыталась придумать слово для этого запаха, но слова не находилось.

Потом она встала.

Не потому что придумала план. Просто потому что лежать на земле было глупо.

Сумка была на плече — она проверила машинально, ещё на подъёме. Ощутила привычную тяжесть: зарядник, блокнот, косметичка, в которой уже три месяца лежали только таблетки от головной боли и пара резинок. Всё было там. Она провела рукой по кармашку джинсов — телефон на месте.

Достала его.

Экран загорелся, и она почти почувствовала что-то похожее на облегчение — просто от знакомого прямоугольника света в темноте. Два часа двадцать пять минут. Шестьдесят процентов заряда. Значок сигнала — пустой.

Она открыла карты.

*Нет подключения к интернету.*

Закрыла. Открыла снова — просто на случай, если первый раз не считается.

*Нет подключения к интернету.*

Она убрала телефон.

Это объяснялось. Глушь. Мало вышек. Она где-то за городом, по какой-то причине, которую пока не может вспомнить — стресс, слишком много выпила, хотя она не пила, совсем, она точно помнила, что не пила, она вышла из той квартиры и пошла вдоль реки, и потом — пробел. Тёмный пятиминутный пробел, после которого она обнаружила себя на земле под незнакомым небом.

Обморок. Она потеряла сознание и каким-то образом оказалась за городом. Это был единственный вариант, в который мозг согласился поверить, и мозг держался за него обеими руками, хотя в версии было несколько очевидных проблем. Главная — расстояние. Она не могла никуда уйти за те минуты, которые выпали из памяти. Физически не могла.

Но мозг всё равно держался.

Она огляделась.

Поляна — небольшая, неправильной формы, с одной стороны вдавленная, как будто деревья там росли теснее. Лес вокруг — тёмный, очень тёмный, без просветов, и деревья в нём были незнакомые. Она не умела различать породы, никогда не умела, но эти выглядели неправильно: кора слишком светлая, почти белая, а листья — крупные, не той формы, что должны быть у берёзы. Не берёза. Не тополь. Просто — дерево, которому у неё не было названия.

Тишина была абсолютная.

Это она заметила не сразу, а только когда остановилась и специально прислушалась. Никакого городского фона. Никакого гула трасс — который слышен всегда, даже ночью, даже в парке, даже когда кажется, что тихо. Никаких самолётов. Никакой далёкой музыки из чужих окон. Только лес — и лес молчал тоже, без сверчков, без шороха, без ветра в листьях.

Слишком тихо.

Анна стояла посреди поляны, смотрела на незнакомые деревья под незнакомым небом, и мозг продолжал исправно предлагать версии. Глушь. Нестандартные породы — она же не ботаник. Просто другое созвездие, просто смотришь не с той стороны, просто — ну, в конце концов, она никогда особенно не разбиралась в звёздах.

Просто. Просто. Просто.

Слово было жидким, не держало формы.

Она застегнула верхнюю пуговицу куртки, которую уже расстегнула зачем-то раньше. Руки были холодными. Это был факт — конкретный, телесный, полезный: руки холодные, значит, нужно двигаться. Нужно найти дорогу. Нужно выйти к людям и разобраться, где она находится.

Она уже сделала шаг в сторону ближайшего просвета между деревьями, когда услышала звук.

Не шаги.

Что-то другое — тяжелее, шире, что-то, что двигало воздух перед собой. Как будто что-то очень большое резало темноту, и темнота расступалась. Она не успела понять, что именно слышит — только почувствовала, как что-то изменилось в давлении воздуха над головой, что-то прошло там, между ней и звёздами, и на секунду неправильное небо стало ещё более неправильным.

Она обернулась.

На краю поляны, там, где деревья расступались, стоял силуэт. Тёмный — на фоне чуть более светлого неба — очень большой, с очертаниями, которые не укладывались ни в одну категорию из тех, что у неё были. Что-то складывалось у него за спиной, медленно, с тихим кожистым шорохом, как парус, которые убирают на зиму.

Крылья. Она поняла это не разумом, а чем-то раньше разума.

Это были крылья.

Анна не двигалась. Руки перестали мёрзнуть — просто потому, что она забыла о руках. Мозг наконец перестал предлагать версии, просто — встал, как заглохший двигатель, и несколько секунд не делал ничего.

Потом она медленно вдохнула.

Воздух был холодный, чистый и совершенно реальный. Трава под подошвами — жёсткая и влажная. Сердце делало удар, ещё один, ровно, только быстро.

Никаких версий.

Она смотрела на силуэт. Силуэт — большой, неправильный, со сложенными крыльями — смотрел на неё.

* * *

Он не двигался.

Это было первое, что она отметила, когда мозг снова заработал — неподвижность. Городской человек на краю незнакомого леса ночью не стоит так. Он оглядывается, переступает с ноги на ногу, достаёт телефон. Этот — стоял, как стоят люди, у которых нет привычки нервничать. Как стоят те, кто привык, что пространство вокруг принадлежит им.

Крылья сложились полностью. Силуэт стал почти человеческим — почти, потому что что-то в пропорциях не укладывалось: чуть выше, чуть прямее, чуть слишком неподвижно.

Анна сделала вдох.

Её мозг был прагматичной машиной. Он не занимался паникой, когда была доступна последовательность действий. Последовательность была простая: понять, где она, понять, кто это, понять, что делать дальше. Паника — потом, когда будет время.

Она шагнула вперёд.

— Где я нахожусь, — сказала она. Не вопрос — техническое требование.

Пауза была короткой. Он чуть наклонил голову, как будто уточнял угол обзора.

— Эйдар, — сказал он. — Восточная граница моих земель.

Голос был ровный, без интонации объяснения незнакомцу. Голос человека, перечисляющего координаты.

— Эйдар, — повторила она. — Это название города?

— Континента.

Ещё один шаг. Теперь она видела лицо — нормальное лицо, ничего из того, чего она, по всей видимости, ожидала после крыльев. Тёмные глаза, резкие черты, возраст не читается. Смотрел на неё без настороженности, без любопытства в том смысле, в котором любопытство бывает добродушным. Скорее — как смотрят на задачу, которую уже начали решать.

— Кто вы, — сказала она.

— Николас. — Пауза была настолько короткой, что она едва успела принять имя. — Глава Драконьего совета.

Он произнёс это так, будто добавлял очевидное — как почтовый индекс после адреса.

Анна ждала, пока в ней что-нибудь отреагирует на «Глава Драконьего совета». Ничего не отреагировало. Слова были, значение их в какой-то степени было понятно, но смысловой вес не возникал — как когда читаешь название незнакомой страны в чужом учебнике географии.

— Совета, — сказала она наконец.

— Совета.

Он смотрел на неё. В этом взгляде было что-то, что она не сразу опознала — потом поняла: он зафиксировал её реакцию. Или её отсутствие.

— Эйдар — это не на Земле, — сказала она. Это был не вопрос. Это была попытка озвучить вслух то, что уже сформулировалось внутри, — чтобы посмотреть, как это звучит снаружи, насколько это абсурдно.

Звучало абсурдно.

— Нет, — подтвердил Николас.

Пальцы на лямке рюкзака сжались — она почувствовала это только сейчас, как будто тело давно уже приняло решение держаться за что-нибудь твёрдое, не доложив об этом голове.

— Объясните мне про «другой мир», — сказала она. Голос был ровный. Хороший голос. — Подробнее.

— Подробнее — значит дольше, а дольше — значит стоять здесь.

— Я не тороплюсь.

Она ждала. Он смотрел на неё ещё секунду — оценивал, поняла она, не саму её, а её намерение, — и кивнул почти неощутимо, как принимают условия.

— Межмировые переходы случаются. Редко — настолько редко, что большинство их считает легендой. Ваш случай нетипичен: переходы, как правило, не случайны. У вас нет магии, нет артефакта, нет договора. Поэтому я не могу сказать вам механизм. Я не знаю механизма.

Анна слушала. За его словами не было никакой риторики — ни попытки убедить, ни тональности человека, излагающего сказку. Информация. Просто информация, сухо и по порядку. Это было, как ни странно, хуже, чем если бы он говорил с интонацией.

Она разжала пальцы на лямке.

— Это звучит как бред, — сказала она.

— Да, — согласился он без паузы.

Она не ожидала согласия. Пауза возникла теперь у неё.

— Тогда, — медленно сказала она, — можете не пытаться меня убедить. Можете показать.