Мифы о наказаниях

Эта зависимость делает ребёнка особенно уязвимым для давления.

Чем младше ребёнок, тем меньше у него альтернативных способов удовлетворить эти потребности самостоятельно. Он не может сказать: «Если здесь со мной небезопасно, я просто уйду и построю другую жизнь».

Его психика решает совсем другую задачу: как приспособиться к тем взрослым, от которых зависит моё благополучие?

Одна из первоочередных задач развивающейся психики — адаптация.

И человек действительно обладает огромной способностью приспосабливаться к самым разным условиям.

Ребёнок может научиться молчать, когда хочется возразить. Угадывать настроение взрослого. Скрывать чувства. Отказываться от желаний. Становиться удобным. Подчиняться. Или, наоборот, защищать автономию через постоянный протест и агрессию.

Последствия не всегда заметны сразу. Внешне ребёнок может быть очень «послушным». Позже, когда ему нужно выбирать, отказывать, защищать границы и строить близкие отношения, прежние способы приспособления иногда начинают мешать. Но такой исход не предрешён: опыт безопасных отношений и поддержка тоже влияют на развитие.

Подчинение или послушание?

В детско-родительских отношениях подчинение чаще называют более привычным и позитивно окрашенным словом «послушание».

Мы говорим: «Наконец-то он послушался и сделал как надо», «Какой хороший, послушный ребёнок», «Нужно научить ребёнка слушаться». Но если посмотреть на сам механизм, «послушался» нередко буквально означает — подчинился: отказался от собственного намерения и сделал то, чего требовал более сильный и обладающий ресурсами взрослый.

Важно различать выполнение просьбы из понимания, доверия или собственного желания и выполнение из страха.

Ребёнок может выполнить просьбу, потому что заинтересован, понял её смысл, доверяет взрослому или согласился с договорённостью.

А может сделать ровно то же самое потому, что знает: иначе на него накричат, ударят, лишат телефона, отвергнут, пристыдят или ограничат свободу.

Внешне результат одинаков: ребёнок сделал то, что мы хотели. Внутренний психологический процесс принципиально разный.

Схема формирования послушания

Один из возможных путей: взрослый регулярно отвечает наказанием, лишением или отвержением на нежелательные действия ребёнка. Описанные ниже реакции не составляют неизбежной цепочки и не позволяют по одному признаку судить об истории человека.

Следствие: повторяющиеся наказания могут повышать тревогу и чувствительность ребёнка к признакам возможной угрозы. Особенно это происходит тогда, когда реакция взрослого непредсказуема: ребёнку приходится следить не только за правилами, но и за настроением, интонацией и состоянием того, от кого он зависит. Постепенно может формироваться важная стратегия безопасности: заранее угадывать ожидания более сильного и корректировать собственное поведение, чтобы избежать наказания.

Подмена внутренних ориентиров внешними

Причина: поведение регулируется преимущественно угрозами или наградами за соответствие ожиданиям. Объяснению смысла правила остаётся мало места.

Следствие: внутренние ориентиры могут постепенно уступать место внешним. Ребёнок всё чаще оценивает своё поведение через реакцию другого: «Что мне за это будет?», «Меня накажут или похвалят?», «Я останусь хорошим или стану плохим?».

Вместо вопросов «Почему так нельзя?», «Что произошло с другим человеком?», «Как я сам отношусь к своему поступку?» главным регулятором становится внешняя оценка. Ребёнок может прекрасно научиться вести себя «правильно» в присутствии контролирующего взрослого, но это ещё не означает формирования собственных нравственных ориентиров и внутренней ответственности.

Расщепление между «Я есть» и «Каким мне нужно быть»

Причина: если наказанию или отвержению регулярно подвергаются определённые проявления ребёнка — злость, несогласие, плач, любопытство, спонтанность, стремление к автономии, — ребёнок постепенно обнаруживает, что некоторые части себя безопаснее не показывать.

Следствие: может возникать разрыв между внутренним переживанием и внешне предъявляемым Я. Ребёнок злится, но улыбается. Не хочет, но соглашается. Боится, но делает вид, что ему всё равно. Думает одно, а говорит то, что взрослый способен принять.

В психодинамической традиции подобное приспособление иногда рассматривают через понятие ложного Я, разработанное Дональдом Винникоттом: за внешней уступчивостью человек может защищать спонтанные переживания, которые небезопасно предъявлять другим. Это теоретическая модель, а не диагноз по внешнему послушанию. [24]

При этом отвергаемые чувства и желания не исчезают. Они могут подавляться, скрываться, переживаться как «плохие» или проявляться в других обстоятельствах.

О том, как внешнее давление может становиться внутренним, говорят и исследования условного родительского принятия. В работе Ави Ассора, Гая Рота и Эдварда Деси воспоминания участников о таком отношении родителей были связаны с чувством внутреннего принуждения и колебаниями самооценки. Это данные о взаимосвязях, основанные на самоотчётах, а не доказательство одной неизбежной цепочки последствий. [25]

Выученная беспомощность и отказ от агентности

Причина: попытки ребёнка сопротивляться, объяснять свою позицию, самостоятельно принимать решения или влиять на происходящее регулярно оказываются безрезультатными либо приводят к усилению давления.

Следствие: одной из возможных адаптаций становится постепенный отказ от инициативы. Ребёнок может усваивать: «От меня всё равно ничего не зависит», «Безопаснее не решать самому», «Лучше дождаться, когда мне скажут, что делать».

Ему становится проще не выбирать, не предлагать, не пробовать, не настаивать на своём. Такой ребёнок может выглядеть очень удобным и управляемым, но одновременно получает меньше опыта, необходимого для развития агентности и автономии: хотеть, выбирать, ошибаться, выдерживать последствия собственного решения и постепенно учиться распоряжаться своей волей.

Беспомощность — лишь один из возможных ответов. Другой ребёнок может усиливать контроль, сопротивляться давлению или резко защищать автономию.

Воля не обязательно исчезает, но ребёнок учится определённым образом обращаться с ней в тех условиях, в которых ему приходится жить.

Интернализация контроля — рождение «внутреннего надзирателя»

Причина: при многократном повторении внешнего контроля ребёнок постепенно начинает предугадывать требования и возможные последствия ещё до вмешательства взрослого. Для того чтобы избежать наказания и сохранить безопасность отношений, уже не обязательно ждать внешнего запрета — можно заранее контролировать себя.

Следствие: внешний контроль постепенно может становиться внутренним. Ребёнок сам начинает ограничивать «опасные» желания, подавлять нежелательные чувства, избегать ошибок, критиковать и стыдить себя.

То, что раньше звучало снаружи — «Не смей», «Так нельзя», «Что о тебе подумают?», «Не позорь меня», — постепенно может превращаться во внутренний голос: «Мне нельзя», «Я не должен», «Что обо мне подумают?», «Я опять всё сделал неправильно».

В психоаналитической модели Зигмунда Фрейда внутренний моральный авторитет описывается понятием Сверх-Я; он может быть и чрезмерно суровым к человеку. Это язык определённой теории, а не буквальный «надзиратель» внутри психики. Само усвоение норм не является проблемой. Для нашего разговора важнее, что именно ребёнок усваивает: понимание смысла правил или необходимость постоянно бояться и осуждать себя. [26]

В результате внешний контроль действительно может становиться менее необходимым. Но перед нами могут оказаться два принципиально разных результата воспитания.

В одном случае ребёнок постепенно учится:

«Я понимаю, почему поступаю именно так, могу выбирать и отвечать за свой выбор».

В другом:

«Я должен поступать правильно, иначе со мной что-то не так и произойдёт что-то плохое».

Внешне оба ребёнка могут выглядеть одинаково «воспитанными».

За сходным поведением могут стоять разные способы саморегуляции. В жизни понимание, доверие, привычка и страх нередко сочетаются; важно замечать, на что мы опираемся в воспитании.

Манипуляция потребностями в структурах общества

Управление через значимые потребности встречается не только между родителями и детьми, но и в общественных институтах.

Там, где один человек или группа контролирует необходимые другим ресурсы, возникает возможность использовать эту зависимость для подчинения.

Важно различать правила, защищающие общие интересы, и давление, при котором безопасность, принадлежность или свобода становятся наградой за покорность.

Например, человек может бояться недовольства начальника и стремиться ему угодить, но дома требовать безусловного подчинения от тех, кто зависит от него. Это один из возможных способов воспроизводить знакомую модель власти, а не неизбежная судьба человека, которого наказывали.

Прерывистое подкрепление

Прерывистым подкреплением в психологии поведения называют подкрепление, которое следует не за каждым выполнением действия. В лабораторных исследованиях разные режимы подкрепления по-разному влияли на частоту и устойчивость поведения. [27]

Но отношения нельзя полностью свести к лабораторной схеме. Рассмотрим не доказательство этого механизма, а житейский пример условного принятия: после наказания или отдаления ребёнок старается не раздражать взрослого, а тот снова становится тёплым, обнимает, хвалит, разрешает прежде запрещённое.

Для ребёнка это особенно значимые переживания. После тревоги, связанной с угрозой потери контакта, возвращение расположения родителя приносит сильное облегчение. Снижается напряжение, восстанавливается чувство безопасности, ребёнок вновь получает доступ к близости и значимому для него взрослому. Но одновременно может закрепляться определённая причинно-следственная связь: «когда я веду себя так, как от меня хотят, отношения снова становятся хорошими».

Тогда подчинение может начать восприниматься как способ вернуть безопасность отношений.

Особенно тревожно, когда расположение взрослого непредсказуемо: ребёнок не знает, что именно вызовет похвалу, а что — отвержение.

Ребёнок может ещё внимательнее отслеживать состояние взрослого и угадывать ожидания. В центре внимания оказывается не собственное переживание, а вопрос: «Что мне сделать, чтобы ко мне снова были расположены?»

Если близость возвращается время от времени и зависит от соответствия ожиданиям, ребёнок может всё настойчивее пытаться «сделать правильно». Значимой наградой становится уже не игрушка, а возвращение контакта.

После страха и отвержения примирение может приносить особенно сильное облегчение: «Мама снова меня любит», «Папа больше не сердится». Ради сохранения этих моментов ребёнок иногда соглашается терпеть последующее давление.

Чередование жестокого обращения и более благополучных периодов изучали и в отношениях взрослых. В исследовании Дональда Даттона и Сьюзен Пейнтер, проведённом с женщинами, вышедшими из насильственных отношений, особенности чередования жестокого обращения и неравенство власти были связаны с сохранявшейся эмоциональной привязанностью к бывшему партнёру. Однако небольшое наблюдательное исследование не даёт полного объяснения того, почему человек остаётся в опасных отношениях или возвращается в них. Значение имеют также угрозы, материальная зависимость, дети, изоляция и доступность помощи. [28]

Если подобная последовательность многократно повторяется в детстве, может закрепляться сама модель отношений: напряжение → угроза или лишение → подчинение → возвращение расположения → облегчение.

Ребёнок может усвоить не только отдельное правило, но и тревожное ожидание: близость приходится заслуживать, а после боли нужно дождаться тепла. При этом возвращение тепла не гарантировано и не делает насилие безопасным.

Позднее эта схема не обязательно воспроизводится буквально, но она может делать психологически знакомыми отношения, в которых близость чередуется с отвержением, любовь приходится заслуживать, а собственные границы уступают место постоянному ожиданию: «если я буду достаточно хорошим, всё снова станет хорошо».

Поощрение как другая сторона наказаний

Некоторые формы поощрения внешне выглядят мягче наказаний, но опираются на ту же логику: значимое для ребёнка ставят в зависимость от подчинения. Это не означает, что любая похвала или награда вредна.

Наказание звучит как «Не сделаешь — потеряешь», а контролирующее поощрение — как «Сделаешь — получишь».

Какие потребности могут использоваться как рычаг такого поощрения?

Обещание безопасности: «Тогда тебя не будут бить», «Тогда не будут ругать». Здесь отсутствие насилия подаётся как награда, хотя безопасность не должна зависеть от послушания.

Обещание связи: «Когда извинишься — тогда поговорим», «Будешь вести себя правильно — снова сможешь быть с нами».

Доступ к отношениям ставится в зависимость от «правильного» поведения.

Обещание ресурса: «Тогда я тебе куплю», «Тогда получишь доступ». Ресурс становится средством давления, если с его помощью добиваются подчинения, не обсуждая смысл требования.

Обещание ценности: «Только тогда ты молодец», «Тогда будешь достоин». Ценность личности ставится в зависимость от соответствия ожиданиям.

Обещание свободы: «Будешь делать, как я говорю, — разрешу». В отличие от разумного расширения самостоятельности по мере готовности ребёнка, здесь свобода служит платой за покорность.

Обещание перспектив: «Тогда я вложусь в тебя». Поддержка развития становится условной и зависит от текущего подчинения.

В этих случаях наказание и поощрение сходятся в одном: значимые потребности используются для контроля. Но поддержка усилий, конкретная обратная связь и признание успеха могут помогать обучению и не требуют условной любви.

Быстрый внешний результат ещё не показывает, понял ли ребёнок правило. Полезно спрашивать себя: чему он учится — новому действию и его смыслу или необходимости заслуживать моё расположение?

Если безопасность и принятие постоянно зависят от чужой оценки, ребёнок может всё больше искать подтверждение собственной ценности снаружи.

Как манипуляция потребностями работает в отношениях

Описанное давление можно представить как условную схему. Она помогает замечать динамику отношений, но не является универсальной последовательностью или диагнозом.

Создание зависимости. Один человек ставит себя или контролируемые ресурсы в положение единственного источника поддержки, денег, общения или значимых возможностей.

Условные правила. За нарушение следует наказание; если требования ещё и меняются без объяснения, тревога усиливается.

Давление через значимое. Игнорирование угрожает связи, унижение — достоинству, произвольное ограничение передвижения — автономии.

Ожидание боли. Человек начинает связывать самостоятельное действие с риском лишиться важного: «Если возражу, меня отвергнут».

Предупредительное подчинение. Чтобы избежать угрозы, человек заранее подстраивает поведение под чужие ожидания.

Повторение цикла. Давление сменяется временным возвращением тепла или доступа к ресурсам. Облегчение может удерживать человека в отношениях, которые причиняют вред.

Знакомая с детства модель иногда делает подобные отношения менее заметными во взрослом возрасте. Но приспособление под давлением нельзя считать свободным выбором отказаться от достоинства. Возможность распознать происходящее, получить поддержку и изменить отношения сохраняется.

Самоконтроль

Формирование самоконтроля у ребёнка — это естественный и здоровый процесс: он усваивает правила, предвосхищает последствия и постепенно учится управлять своими импульсами.

Важно, на чём держится самоконтроль. Ребёнок может заранее отказываться от желания, потому что представляет недовольство мамы. Сдерживать слёзы, потому что они раздражают папу. Выбирать занятия не по интересу, а только ради одобрения. Здесь поведение регулирует прежде всего страх потерять расположение.

Позднее человек может хорошо знать, что «надо», но плохо понимать, чего хочет. Ему трудно отказывать, выдерживать чужое недовольство, ошибаться, защищать интересы. Это не обязательное следствие строгого воспитания, но повод разобраться, что поддерживает внутреннее давление сейчас.

Формирование ложного Я

Когда проявлять собственную волю небезопасно, ребёнок может учиться скрывать переживания ради сохранения отношений.

Например, ребёнок знает, что за плохую отметку его накажут. Вместо интереса к учёбе у него может появиться привычка скрывать оценки. Если за разбитую чашку следует унижение, безопаснее кажется отрицать причастность. Если за злость отвергают, он учится её прятать. Наказание тогда устраняет не само поведение, а его видимость для взрослого.

За внешней исполнительностью иногда остаются без ответа важные вопросы: «Чего хочу я? Что чувствую? С чем согласен? Где мои границы? Как поступить, если никто не скажет мне, что правильно?»

Поэтому, говоря о послушании, важно уточнять, что за ним стоит.

Понимание правил, внимание к другим и растущая саморегуляция — или отказ от собственной позиции под давлением более сильного?

Чтобы понять, почему эти совершенно разные процессы оказались объединены одним словом и почему послушание на протяжении столетий считалось одной из главных детских добродетелей, нам придётся обратиться к истории самого воспитания.

История отношения к детям и детству

Психоистория: прошлое через призму психологии

Представления о детстве, родительской власти и допустимых способах воспитания менялись вместе с культурой, религией, экономикой и устройством семьи. Поэтому история наказаний — ещё и история отношения к ребёнку: можно ли распоряжаться им или перед нами отдельный человек со своими потребностями, волей и правами?

Дети во многих обществах были особенно незащищены. Родительская власть могла быть настолько широкой, что желание взрослого почти не ограничивалось признанными правами ребёнка. Но это не означает, что все семьи прошлого были одинаковыми или что родители не любили своих детей.

В исторических источниках встречаются представления, в которых жизнь младенца ещё не считается безусловной ценностью. Но отдельный текст нельзя превращать в портрет целой эпохи: важно различать предписание автора, общественную норму и то, как люди действительно обращались с детьми.

Например, в седьмой книге «Политики» Аристотель, рассуждая об устройстве государства, предлагает не растить младенцев с врождёнными физическими особенностями. Сегодня такое предложение резко противоречит представлению о безусловном праве ребёнка на жизнь. Но это именно нормативное рассуждение философа, а не описание всех античных семей. [29]

При этом уже раннехристианские авторы прямо осуждали оставление новорождённых. Иустин Мученик в «Первой апологии» связывал такой отказ от ребёнка с риском его гибели или эксплуатации. Это свидетельство иной нравственной позиции, но само наличие запрета ещё не доказывает, что повседневная практика ему соответствовала. [30]

Психоистория пытается объяснять события прошлого через психологические мотивы людей. Такой подход предлагает интересные вопросы, но его выводы трудно проверять: мы не можем непосредственно исследовать внутренний мир давно умершего человека.

На представления о воспитании влияют знания, хозяйственный уклад, религия и социальные отношения. Они меняются, но не складываются в простую лестницу от «примитивного» к «современному» сознанию.

И сегодня один человек может одновременно опираться на разные представления: интересоваться чувствами ребёнка и требовать безусловного послушания. Иногда нам не хватает информации, иногда — опыта другого общения. Разбирать эти противоречия полезнее, чем объявлять собеседника человеком «средневекового уровня развития».

Появление детства

Нам кажется естественным, что детство — особый период жизни со своим темпом развития и потребностями. Но представления о его границах и о правах ребёнка менялись исторически.

Одним из первых исследователей, предложивших посмотреть на детство как на исторически изменяющийся культурный феномен, стал французский историк Филипп Арьес. В своей работе «Ребёнок и семейная жизнь при Старом порядке» он выдвинул для своего времени довольно радикальную идею: привычное нам представление о детстве сформировалось исторически. [31]

По Арьесу, в средневековом европейском обществе граница между детским и взрослым мирами была менее выраженной: после раннего детства дети быстрее включались в общий труд, быт и социальную жизнь. Он противопоставлял это позднейшему устройству длительного, специально организованного детства.

Выводы Арьеса стали предметом споров. Историк Линда Поллок, исследуя английские и американские дневники и автобиографии XVI–XIX веков, оспаривала картину всеобщего родительского равнодушия в прошлом. Различие между прежними и современными представлениями о детстве не означает, что родители прежде не любили детей и не заботились о них. Но вопрос, поставленный Арьесом, остаётся важным: само представление общества о ребёнке меняется вместе с культурой. [32]

То, что в одну эпоху считается естественным воспитанием, в другую может восприниматься как жестокость. То, что когда-то называли своеволием и стремились подавить, сегодня мы можем рассматривать как этап становления автономии. Поведение, которое прежде объясняли испорченностью характера, современная психология развития может связывать с возрастными возможностями нервной системы.

Иными словами, меняются не только дети. Меняется взгляд взрослого, который на них смотрит.

Другую, значительно более радикальную попытку описать историю этих отношений предпринял американский психоисторик Ллойд деМоз. Его интересовало уже не только то, какое место ребёнок занимал в обществе, но и как менялась сама психологическая способность взрослого находиться рядом с ребёнком: замечать его потребности, выдерживать зависимость, распознавать его внутренний мир, отделять реальные качества ребёнка от собственных страхов, ожиданий и проекций.

Он предложил шесть психогенных стилей отношения к детям — от детоубийственного до помогающего. [33]