Кровь и молоко. Укус во спасение

Я снова поворачиваюсь к Валериану.

— Так почему ты не позаботился о себе? Ты хотя бы вытащил пули?

— Я вытащил, — снова Алистер, — а ему твоё выздоровление важнее своего.

Тук-тук-тук. Снова этот стук тростью по полу.

— Приятно познакомиться, Елена.

— Простите, я не усп… — но вместо того, что услышать меня, Алистер лишь поднимает руку, демонстрируя “стоп” и уходит, растворяясь в темноте коррида.

— Кстати, он приготовил для тебя мятный чай. Стоит на кухне, тебя проводить? — и это Валериан говорит об Алистере?

— Откуда он знает?

— Оттуда же, откуда и я знаю, что ты хотела вылить кровь в унитаз.

— То есть ты можешь не только приказывать, но и слышать мои мысли? А я могу так?

— Да. Не совсем. Ты не можешь приказывать, но мы можем обмениваться с тобой мыслями. И я могу подслушивать тебя против твоей воли.

— Это даже грязнее и противнее, чем я могла подумать, — отвращение липкой волной поднимается к горлу, — ты можешь препарировать моё сознание, как лягушку, а я не могу ничего с этим сделать.

— Это правда. Но я тобою честен. На самом деле, мне нет нужды залезать тебе в голову, чтоб узнать, что ты обо мне думаешь. Все написано на твоём лице. А приказы, да, но они необходимы сейчас для твоего же блага.

— А потом? В любой момент ты посчитаешь, что снова хочешь командовать, а я, как собака, должна буду за тобой бежать?

— Я не захочу этого, Елена.

— Это все просто слова, почему я должна тебе верить в это, если ты до сих пор не можешь сказать мне правду о дочери?

Не выдержав тишины в ответ и искаженное болью лицо Валериана, я улавливаю в воздухе нотки мяты и иду в предполагаемую сторону кухни. Пар над чашкой подтверждает реальность происходящего. Сделав глоток, наслаждаюсь чаем и тихо говорю “спасибо”, зная, что Алистер меня услышит.

Вернувшись в комнату, я заменяю стакан с кровью чаем и уношу стакан на кухню, в надежде хоть немного снизить это голодной наваждение.

Включив тёплую воду, я скидываю на пол сорочку и залезаю в ванну, наблюдая, как поднимается уровень воды и как тело реагирует расслабление на тепло. Мышцы становятся мягче, и я впервые рассматриваю шрам. Он уже не такой грубый, его края ровнее и свет. Я провожу кончиком пальца по его поверхности и запоминаю каждую неровность. Единственное физическое напоминание о том, что у меня есть ребенок.

Сквозь плеск воды, я слышу приглушенные голоса.

— Они будут здесь завтра после обеда.

Сандра и Асмодей. Из утреннего разговора я поняла, что Асмодей член семьи, а Сандра? Она человек или вампир? При мысле о ней и её человеческой природе, рот наполняется слюной, а обоняние выискивает в воздухе запах крови.

Я сжимаю зубы так, что сводит челюсть. Пальцы впиваются в края ванны до побеления костяшек.

Я справлюсь. Я буду сильной.

Когда я выхожу из ванны, замотанная в полотенце и пахнущая мылом, найденным в шкафчике под раковиной, то на уголке постели нахожу новую чистую сорочку, сложенную аккуратной стопочкой. Дрова в камине снова горят, и я только сейчас понимаю, что камины здесь не для поддержания тепла, а для мнимой иллюзии уюта.

Помимо всех моих вопросов к Валериану, есть еще два к этому месту. Почему в ноябре здесь пахнет свежими цветами и откуда здесь так много белых сорочек?

Глава 9. Чужак

Тогда, 1г2м назад

Валериан

Первые недели в университете самые суматошные. Первокурсники снуют по коридорам в поисках своего кабинета, преподаватели ругаются на опоздавших и нарушающих тихую дисциплину университета. Как школьник я избегал библиотеки, максимально отдаляя момент нашей встречи.

Мне одновременно хотелось, чтоб Елена была там, но я боялся этого. Но я так же и боялся, что её там не будет, поэтому заранее проверил список работников университета на этот год. Она была здесь.

Летом я все ещё продолжал думать о ней, хотел даже встретиться, был готов воспользоваться методами Асмодея и следить за ней, но отговорил себя от этого, зная, что ничем хорошим это не закончится.

Первое время я обходился собственной памятью и знанием литературы, но вот настали дни, когда моим студентам нужно увидеть воочию оригиналы книг и рукописей.

Я открыл дверь библиотеки и подошел к стойке. Елена, как и в первую нашу встречу, стояла ко мне спиной, поправляя карточки на полках. Слегка покашлял, чтоб привлечь её внимание.

— Привет? — тихо и даже немного несмело я поздоровался, когда кашель не сработал.

— А? Ой, привет, — Елена обернулась с удивленным видом, — мы снова на “ты”?

Черт. Мне не стоило так говорить, но в её голосе не было строгости, а в воздухе не витали смущение или напряжение.

— Прости, немного занята. Найдешь сам себе то, что тебе нужно? Я же помню, что ты ориентируешься здесь лучше кого бы то ни было. Потом принеси мне, я отмечу.

— Да, конечно.

Оставив читательский на стойке, удалился в ряды ровных стеллажей и намеренно долго искал то, что мне нужно. В спертом воздухе библиотеки снова витала Елена. Перед началом учебного года, пока её не было здесь, я проверил состояние некоторых книг и привез несколько интересных для моей коллекции бумажных экспонатов.

Её запах все еще влек меня, но теперь мне было проще с этим справляться. Потому что Елена была влюблена.

Не в меня.

Молча положив книгу на стойку и получив печать, я задержался на несколько секунд.

— Я…хотел извиниться.

— За что?

— За свое поведение в прошлом году.

— А, вы об этом, — она улыбнулась, — не стоит. Когда одна дверь закрывается, обязательно открывается какая-то другая.

— Повёл себя как мудак. Мне не сто…

— Валериан, — ее взгляд стал серьёзным, — я сказала, не стоит, — ей не нужны мои извинения. Я извинялся для себя, чтоб хоть немного очистить совесть, — просто скажите, что испугались такой девушки, как я.

Строгость её лица растворилась очередной улыбкой и морщинками вокруг глаз, когда их хозяйка перевела все в шутку, разрядив неловкую обстановку.

***

Я знал, что не вправе этого делать, но я ревновал. Глупо, по-детски и совершенно не рационально. Я сам возвел стену, сам оттолкнул её, а теперь у неё появился кто-то, кто может быть рядом. Кто-то, кто мог дать ей то, чего не мог я.

Моя чуткость — моё наказание, от которого невозможно избавиться. Ее щеки, обычно бледные в свете библиотечных ламп, теперь светились лёгким румянцем, будто от небольшой пробежки или смеха. Воздух снова менялся, принося с собой тонкий шлейф мужского одеколона. Дерзкого, молодого, яркого.

На её столе иногда стоял небольшой скромный букет, по которому было видно отсутствие вкуса, но от него сочилось желание понравиться. Кто-то сам выбирал каждый цветок в нелепую композицию, при виде которой взгляд Елены становился мягче. В перерывах между студентами она смотрела в свой телефон, а иногда она пахла шоколадным конфетами, которые прятала в выдвижной ящике своего стола. Я не залезал в него и никак не нарушал её границы, но я знал. Знал, потому что упаковка пахла тем же одеколоном.

Я наблюдал, как её влюбленность расцветает.

Самым худшим днём стал тот, когда я понял, что пути назад точно нет.

Под слоем ее геля для душа, пыли книг и личными нотами ее кожи прятался чужой мускусный след. Запах другого тела, другого пота, другого мужчины. И их близости. Этой ночью она занималась сексом. С ним. И даже утренний душ не смог избавить её от этого запаха. Он въелся в её волосы, подушечки пальцев и цепочку на шее.

Ревность ударила в виски новой силой, острая, как удар ножом. Я сжал пальцы с такой силой, что старинная кожа на фолианте затрещала. Но в этот момент мне было совершенно наплевать на сохранность этого старинного издания. Я был готов сжечь каждую книгу, самолично поднести огонь к каждой странице и рукописи, лишь бы перекрыть эту чертову ревность.

Елена была торжеством жизни моего мира. Мне хотелось кричать и разрушить свою библиотеку, опрокинуть стеллажи и наблюдать, как обрывки рукописей кружатся в воздухе.

Вместо это я поставил книгу на полку и ушел в свой кабинет, профессионально отвёл оставшиеся пары и вернулся к себе домой. Я не в том возрасте, чтоб переживать из-за какого-то странного влечения. И я все ещё не мог понять, с чем оно было связано. За столь длительное знакомство с Еленой, я так и не нашёл источник того, что казалось мне в ней знакомым.

В один из зимних вечеров мне пришлось задержаться в университете. Я шёл по пустому коридору, когда услышал, как щёлкает замочная скважина библиотечной двери, как скрипит ключ, а после быстрые шаги. Я остановился, вслушиваясь и наслаждаясь учащенным сердцебиением спешащей Елены. Она пробежала мимо меня, слегка кивнув в приветствии или прощании, и вышла на улицу.

Замерев на пару секунд и осмотревшись, она сделала несколько несмелых шагов, будто кого-то искала, а потом увидела его. Того, кто зашёл под свет фонаря, чтоб его было лучше видно, и помахал ей рукой. Елена ускорила свой шаг и чуть не бросилась в его объятия. Он притянул её к себе и поцеловал, она засмеялась. Звонко и чисто, так, как она могла бы смеяться мне, но я не был обречён на счастье с ней. Но зато была счастлива она.

Её рука обхватила его локоть. Парень взял сумку Елены и закинул на свободное плечо. Они удалялись в темноту вечернего города, пока я стоял по ту сторону стены, с комом холодной и бесполезной ярости в груди.

Я мог бы вырвать ему сердце и умыться кровью, обратить Елену, подавить её волю и навсегда сделать своей. Но мочь и желать этого имели чёткие границы в моей голове, поэтому я просто улыбнулся и покачал головой. Я понимал, что есть вещи, которые никогда себе не позволю, поэтому вернулся в свою пустую квартиру, разморозил пакет с кровью и погрузился в ледяную ванну, которая лишь слегка успокоила меня.

Елена заслуживала счастья, а моё решение было верным. Она сияла. Жила. Радовалась. А мне предстояло остаться всего лишь профессором-неудачником, смутным силуэтом в полумраке университетской библиотеки.

Глава 10. Зверь под ребрами

Сейчас

Елена

Просыпаюсь от жажды. Не от пустоты в желудке, а от чего-то более звериного, скребущего под ребрами и сводящего челюсти. Я сжимаю зубы, чувствуя, как клыки настойчиво давят на десны, пытаясь выдвинуться вперед.

Нет. Не сейчас.

Я впиваюсь ногтями в ладони, концентрируясь на боли. Она тупая, человеческая, знакомая. И она, как ни парадоксально, помогает. Она напоминает мне о том, кто я или кем была. Я дышу, как меня учили на курсах йоги для беременных. Делаю глубокий вдох и медленный выдох.

Дверь открывается, Валериан входит без приглашения.

— Тебе лучше? — снова этот глупый вопрос. Его взгляд задерживается на моем плотно сжатом рте, на белых костяшках пальцев. Он все видит. Все знает. Все чувствует.

— Замечательно, — сиплю я сквозь зубы, не разжимая челюстей.

— Мне нужно уехать в город на несколько часов.

Город. Его шум, люди, запахи. Жизнь во всех её проявлениях. И шанс увидеть что-то и попытаться узнать, где мы. Возможность сбежать.

— Я с тобой.

— Нет.

Отказ звучит спокойно и неотвратимо, как приговор.

— Я не могу здесь оставаться! — мой голос срывается. Я чувствую соленый привкус своей же крови из прикусанных губ. Отказ действует на меня, как удар тока, а голод вскипает с новой силой.

— Именно поэтому ты и останешься. Алистер здесь. Ты в безопасности.

— От себя самой? — выдыхаю я, — ты оберегаешь меня о самой себя?

Он игнорирует вопрос.

— Что тебе привезти? Одежду, обувь… что-то еще?

Я смотрю на него с ненавистью, но отказываться от предложения было бы по-настоящему глупо.

— Джинсы. Двое лосин, тонкие и плотные. Черные. Две свободные футболки. Свитер, простой, теплый, можно серый. Белье. Зимнюю обувь. Носки, теплые, три пары, мне холодно ходить по паркету, а я не люблю тапки. Но ты и так это знаешь…

— Еще?

— Книгу. Любую. Лучше несколько. Шоколад. Самый горький, который найдешь. И фрукты. Апельсины. И набор для рукоделия, любой, который найдешь, что угодно, на что упадет твой взгляд.

На самом деле я и сама не понимала, зачем попросила последний пункт, но, видимо, часть моей человеческой личности ищет любой способ не сойти с ума окончательно. Монотонная деятельность помогает установить в голове тишину, это сродни медитации.

— На этом все?

— Шампунь и все такое?

— Понял… Если будут вопросы, то…

— Позвонишь по ментальным проводам?

На его губах легкая кратковременная улыбка, он кивает и уходит. Я остаюсь одна в тишине, которую разрывает лишь треск поленьев в камине и вой ветра снаружи. Я должна двигаться дальше, если мне нельзя в город, то нужно исследовать окрестности. Сидеть здесь равноценно тому, чтоб сойти с ума.

Я спускаюсь вниз. Если б я была человеком, то решила бы что дом пуст. Но из кухни раздается легкий аромат свежего кофе и чего-то сладкого. Войдя, замечаю сидящего за столом Алистера.

— Доброе утро, Елена, — говорит он, не поднимая глаз от книги, — Валериан предупредил, что ты можешь спуститься, и попросил присмотреть.

«Присмотреть». Слово, от которого сводит живот.

Алистер закрывает книгу и поднимается со своего места. Он не спрашивает и не предлагает, просто протягивает руку, ладонью вверх, в молчаливом приглашении. Что-то в его спокойной, неоспоримой манере не позволяет отказаться. Я кладу пальцы ему на ладонь.

Он ведет меня к заднему выходу, что расположен прямо напротив входа, через который мы вошли.

Алистер открывает двери, тепло и влажность бьют мне в лицо. Наконец, я вижу источники тех самых запахов, которые мне казались здесь уместными. Земля, зелень и несколько сотен цветов. Это зимний сад. Огромная застекленная пристроенная к дому комната, полная жизни вопреки серому небу и снегу за окнами. Воздух густой и пьянящий, пропитанный живыми свидетелями скоротечности жизни.

— Мое единственное сумасшествие, — говорит Алистер просто, отпуская мою руку, — лекарство от времени.

Он отходит к розовому кусту и начинает что-то поправлять, полностью погрузившись в свое занятие, будто забыв обо мне и дав мне возможность прийти в себя.

— У меня есть вопрос, не дающий мне покоя.

— Да? — Алистер не отрывается от своего занятия.

— Откуда в этом доме столько сорочек?

— Они ждали тебя.

— И все же?

— Елена, — он поворачивается ко мне с усталым вздохом, — жизнь слишком непредсказуема, особенно с моими детьми. Вековое создание научило хотя бы минимально быть готовым к различным поворотам судьбы. В одном из моих домов однажды не было ни единой простыни, мне казалось это глупостью или пережитком моей реальности, но однажды они понадобились всем. Огонь, вода и свежая ткань. Три пункта, которые всегда должны быть в твоем доме. Они всегда помогут чью-то жизнь встретить или же попрощаться.

Пытаясь осмыслить его слова, я брожу между рядами, касаясь цветов почти что невесомыми движениями. Лепестки бархатные и живые. Здесь нет ни крови, ни металла, ни страха. Только красота и хрупкий, упрямый порядок. Я подхожу к огромному окну, за которым бушует метель.

Неистовая, белая стихия снаружи и этот тихий, вечный рай внутри.

Я не знаю, сколько времени провожу там, но в какой-то момент, когда Алистер уходит в дальний угол с секатором, инстинкт вытаскивает меня наружу. Быстро я проскальзываю в коридор, нахожу знакомую дверь и выхожу на улицу.

Воздух, чистый и ледяной, обжигает легкие и кожу. Снег слепит глаза. Я стою босиком на этом снегу, и холод парализует ступни за секунды. Передо мной расстилается бесконечный лес. Ни огонька, ни признаков жизни, лишь следы шин между деревьев.

Я делаю шаг. Потом второй. Снег хрустит, цепляет за подол сорочки. Я не знаю, куда иду, просто ускоряюсь и бегу подальше отсюда.

“Домой.”

В голове его голос, он звучит куда яснее, чем если б Валериан кричал мне в ухо. Всего одно слово, наполненное сталью и неоспоримой силой.

“Домой.”

Тело отзывается непрекословно. Ноги сами разворачивают меня и возвращают обратно. Я вхожу внутрь, дрожа от холода и ярости бессилия. Он даже на расстоянии может командовать мной.

Алистер, не обращая на меня внимания, проходит мимо, не ругая, но будто понимая.

Вернувшись в комнату, я добавляю дров в камин и сажусь на пол, замотавшись в плед. Холодно.Но этот новый противоестественный холод не связан с морозом на улице, он идет изнутри и разрастается между ребер.

Через два часа я слышу звук мотора. За несколько километров. Я узнаю этот звук — машина Валериана. Я наблюдаю из окна, как он подъезжает к дому и заходит, неся несколько пакетов. Даже здесь, в комнате, я чувствую запах новых книг и цитрусовых, но пахнет чем-то еще… Чем-то стерильным и медицинским, что отсылает мою память к началу.

Валериан не поднимается ко мне, но и я не спускаюсь к нему.

Алистер не угадал со временем прибытия гостей, потому что ещё глубоко за обеденное время раздается мотор второй машины.

И я начинаю чувствовать это. Еле уловимое, сладкое, живое биение вдали. Человека. Есть ещё чей-то стук, но он напоминает мне одного из тех животных за окном, которые не столь привлекательны.

Сандра.

Голод, который я с таким трудом сдерживала последние сутки, прорывается, как плотина. Клыки выдвигаются полностью. Я рычу, вцепившись пальцами в косяк двери, смотря в сторону лестницы. От кровопролитного успокоения голода меня отделяют минуты.

Машина резко тормозит у дома. В нос бьёт страх и непонимание всего происходящего. Она растеряна? Напугана? Что с ней здесь произойдет?

Валериан резко сбивает меня с ног, когда я делаю первые шаги, готовясь бежать и нападать. Его лицо искажено не страхом, а холодной, яростной решимостью. Он не сказал мне сейчас ни слова. Почему он просто не приказал?

“Потому что голод сильнее нас самих.”

Он перекидывает меня через плечо, как мешок, и несет наверх, на третий этаж, в какую-то дальнюю комнату в левом крыле, которую я не успела изучить.

— Не выходи, — его голос тих, — не подходи к двери. Не пытайся слушать. Алистер! Не пускай Сандру в это крыло! Я принесу тебе кровь, это немного поможет.

Кровь? Боже… Только сейчас ко мне приходит осознание степени моего безумия.

Дверь захлопывается, но я не слышу щелчка замка. Подойдя, я кладу руку на ручку, нажимаю и даже открываю дверь. Но моё тело не может сделать ни шага за пределы комнаты.

Внизу звучат голоса. Рассерженный и отчитывающий Асмодея, но гостеприимный с Сандрой Алистер. Высокомерный, но смиренный Асмодей. Анализирующая и пытающаяся скрыть страх Сандра.

За каким-то чертом Алистер ведёт новую гостью наверх, показывая ей дом, но уводит в другое крыло.

“Он показывает ей дом, чтоб она сама не начала ходить по нему, как ты.”

В экскурсии Алистера есть смысл, но он теряется, когда мои десна снова сводит.

С голодом внутри я рассматриваю стакан, как залог моего утешения, но продолжаю бороться, не желая предавать свое решение.

Сандра там. В нескольких десятках метров. Ее сердцебиение отдается в моих висках пульсирующей болью. Ее запах просачивается сквозь стены и щели, разнося каждую мою попытку успокоиться в щепки.

Я жмурюсь, прижав ладони к ушам. Не помогает. Я слышу её лучше, чем собственные мысли.

Что-то внутри меня начинает меняться. Голод перестает быть просто желанием. Он превращается в единственный смысл моего существования.

Я не выдерживаю.

С громким, хриплым криком, в котором не осталось ничего человеческого, я поднимаю тяжелый дубовый стул и швыряю его в стену. Он разлетается вдребезги. Зеркало впивается осколками в стопы. Опрокинутый шкаф отдаётся гулким эхом от стен комнаты. Все, до чего я могу дотянуться, будет уничтожено.

Валериан вбегает в комнату и пытается остановить, но я не позволяю ему этого сделать.

Я крушу комнату, эту каменную клетку, свое тело, эту новую, отвратительную плоть, что требовала того, чего я не могла дать.

Слезы текут по лицу, смешиваясь с кровью от укушенных губ. Сквозь рёв в собственных ушах я слышу, но не узнаю свой крик. Это не просто просьба о помощи. Это мольба.

— УБЕЙ МЕНЯ! — вою я, разбивая кулаком последнюю сохранившуюся полку. — ПРОШУ, ВАЛЕРИАН! АЛИСТЕР! КТО УГОДНО! УБЕЙТЕ МЕНЯ! — я падаю на колени перед ним, цепляюсь за брюки, край свитера, тяну свои руки вверх, к нему, в громком крике своего отчаяния.

Алистер

Алистер

Поместье

Поместье

Глава 11. Яблочное зернышко

Тогда, 7м назад

Валериан

Зайдя в библиотеку, я утонул в густом, сладком воздухе. Это был один из теплых апрельских дней, когда солнце топило остатки снега. Весна была не только за стенами университета, она расцветала и в сердце Елены. С лёгкостью и улыбкой она делала замечания болтающим студентам, не ворча на них и не выгоняя после третьего предупреждения, как это было раньше.

Счастье витало в воздухе, а Елена пропитывала им все вокруг, как майское солнце, от которого пробивалась трава сквозь тротуар. Я протянул ей свой читательский и документ на получение старой рукописи и остался у стойки в ожидании, когда девушка вернется. Я не шевелился, боясь потревожить ореол плотного гормонального коктейля, который образовался вокруг рабочего места Елены.

Она положила рукописи передо мной и снова занялась своими делами, достав из выдвижного ящика кислую клюкву в сахаре. Раздавив ягоду на языке и поморщившись с довольным видом, Елена достала телефон и что-то быстро напечатала, спрятав его в карман. Я же продолжал стоять, будто чего-то ждал.

— Что-то забыл? — она подняла на меня глаза, блестевшие новым и неизведанным, — Валериан?

— Нет, спасибо, просто задумался.

Мне хотелось сказать “поздравляю” и это почти что вырвалось из моего рта, но я вовремя прикусил язык.

Она не говорила вслух и держала это в тайне, но я уже знал. Маленькое яблочное зернышко, что растет внутри ее чрева уже достаточно большое, чтоб стать ещё одним источником для её любви. Оно давало свои длинные ростки по венам Елены, наполняя их смесью гормонов, а её саму смыслом.

Каждый раз заходя в библиотеку, я напоминал себе, что она не моя и никогда не будет моей. У неё был мужчина, с которым она готовилась стать семьей, и чей запах оставался шлейфом на её волосах.

Только счастье это было не долгим.

Через три недели после после того, как я почуял перемены, ее не оказалось на рабочем месте. Я забеспокоился, что что-то случилось, и ненавязчиво узнал у коллег, где Елена. Два лишних выходных не оказались больницей, что успокоило меня.

Её лицо было припухшим как после вечерних слез, улыбка была вымученной и тяжелой, будто кто-то отнял у её право на радость. Яблочное зернышко стало больше и теперь я чувствовал и слышал биение его маленького сердца. На самом деле никакого сердца в привычном понимании там ещё не было, но его зачаток уже пульсировал, отмеряя время. Незаметно для окружающих Елена касалась своего живота, будто в самоутешении.

Мне не нужно было задавать вопросов, все было слишком очевидным. За ней больше не тянулся шлейф чужого одеколона и мускуса, зато она снова пахла своей квартирой и горькой примесью стресса. Я не мог оставаться просто наблюдателем, поэтому в один из вечеров принёс ей пакет со свежим инжиром и сушеной курагой. Она попыталась отказаться, но я настоял под предлогом, что меня самого угостили, а мне одному это не съесть и я боюсь, что фрукты испортятся. Она поблагодарила и вернулась к работе.

Несколько дней я наблюдал, как её рука то и дело опускается к низу живота, а после в воздухе возникает беспокойство. Мне пришлось пойти на крайние для себя меры и влезть в бухгалтерскую документацию, чтоб узнать уровень дохода Елены. Как я и полагал… Цифры подтвердили худшие опасения — на хорошего врача ей можно было не рассчитывать.

Мне пришлось позвонить Кристоферу, чья семья владела сетью клиник и занималась обеспечением кровью остальных. Почти в каждом крупном городе была их клиника и поставщик. Моя просьба была необычной для таких, как мы. Я потратил время на консультацию с врачом, которого мне посоветовал Кристофер, и взял визитку с контактами.

Не нарушая установившегося хрупкого спокойствия Елены, я молча оставил на её столе закрытый бумажный пакет с витаминами, когда девушка отошла от своего рабочего места. Она не знала, кто это был, потому что я не хотел её смущать и действовал скрытно. В какой-то степени я боялся, что она откажется под страхом отравления или чего-то еще, но видел, как, вскрыв пакет, она огляделась по сторонам и спрятала содержимое в свою сумку, а не выкинула в урну.