Девять жизней до рассвета - 3

Все разговоры про сына вызывали во мне жуткую тоску и горе, я очень хотела увидеться с ним, но никто не пустит ребенка в реанимацию. Они уже сделали исключение и то стоило мне тяжелого воспаления легких, поэтому просить не имело смысла, но я заставляла себя держаться, и если Влад вдруг начинал говорить про Артема, то нужно было ни единым движением не выдать сильных чувств, иначе все разговоры мгновенно свернутся. Ко всему прочему Влад всматривался в меня как следователь на допросе, и если я начинала часто моргать, что предвещало слезы, сворачивал рассказ, который я очень ждала.

- Сегодня Артем — Начал он вдруг. – Залепил розетки в саду пластилином.

По моим округлившимся глазам он понял, что нужно пояснить.

- Его не ударило током. – Успокоил он меня. - Их группу временно совместили с ясельной, и он решил, что маленькие дети могут засунуть пальцы в розетки, и залепил их пластилином.

По глазам Влада было ясно, что он совершенно не верил в эту версию.

- До этого он залепил одну розетку в актовом зале и в коридоре возле зубного кабинета, пока ждал своей очереди на проверку стоматолога, но тогда его никто не поймал с поличным, просто обнаружили, что розетки залеплены, а сегодня воспитатель его поймала на месте преступления.

Стало смешно и тревожно, вдруг воспитатель его сильно отругала. И что это вообще за воспитатель…навряд ли Влад водит его в тот же садик, что был у нашего дома. Я даже не знаю, в каком городе сейчас нахожусь, что-то мне подсказывает, что не в том, где жили мы с мамой. Хотелось обо всем расспросить Влада, но на все эти вопросы не было слов и сил.

Влад немного покрутился на стуле рядом со мной и пока я сжимала мягкий мячик в руке, занялся цветами. В вазу, из которой уже выбросили цветы медсестры, поставил новый букет и набрал для него воды.

- Если ты не будешь реветь, я тебе покажу его фотки. – Неожиданно обернувшись, словно на что-то решившись, сказал он. – Не будешь реветь? – Уточнил он.

Конечно, я дала понять, что не буду и Влад достал телефон, подозрительно посматривая на меня. Сел на стул и подъехав на нем ближе, развернул телефон ко мне экраном и показал первое фото.

Тема стоял на утреннике с какой-то девочкой под руку. Господи, он так вырос…словно я не девять месяцев в коме была, а девять лет…так вытянулся и стал еще больше похож на Влада.

Я скосила глаза на Влада, поймав в устремленных на сына глазах гордость и восхищение? Не знаю, что это было. Я сразу отвела взгляд, словно увидела что-то такое, от чего можно зажмуриться как от солнца. Влад посмотрел на меня, подозрительно, ждал, вероятно, слез, но их не было, и он снова перелистнул фото, там было то же самое фото, но немного в другом ракурсе, а потом еще двадцать два фото в том же месте с той же девочкой и на том же утреннике.

Я подозрительно посмотрела на Влада.

- Что? – Неловко уточнил он, торопливо смахивая слайды. – Смазанно получалось. – Пояснил он мне. Получалось там нормально и не смазано, но изобилие фоток с утренника не заканчивалось. Откуда у него только столько памяти на такое количество фото.

Наконец, он долистал до фото с пони в парке. По веренице одинаковых изображений можно было проследить весь маршрут движения лошади по парку. Я снова покосилась на Влада. Кто бы мог подумать, что в нем такой фотограф таился…

Вскоре в глазах начало двоиться, и все сложнее было сфокусироваться на фото. Глаза щипало и хотелось на минутку их закрыть, но я знала, что если Влад заметит, то сразу уберет телефон, а я еще не насмотрелась на своего ребенка, потому я таращилась изо всех сил на экран, пока сама не заметила, как отключилась.

Глава 12

Артем заболел, и Влад вынужден был остаться с ним на больничном, чтобы не заразить меня. Когда я узнала эту новость от медсестры, то волнение за сына, смыло волной радости от того, что Влад не приедет. Именно рядом с ним собственное положение воспринималось особенно остро.

Во-первых, я не хотела, чтобы он присутствовал во время гигиенических процедур, и, к счастью, медсестры это и без меня понимали, но я все равно переживала, что он неожиданно зайдет. Во-вторых, я пыталась двигаться, а он пытался мне с этим помочь. В итоге я злилась, потому что не хотела, чтобы он помогал и при нем лишний раз не двигалась, что рождало в нем инициативу попробовать заставить меня подвигаться, а я не хотела кряхтеть и пыхтеть, как старая бабка рядом с ним.

Недавно благодаря очередному приступу бешенства во мне появились откуда-то силы, чтобы попытаться перевернуться, и, как мне кажется, мне это почти удалось, но я запуталась в одеяле и трубках, и сдвинула неудачно трубку ИВЛ, и она начала давить на трехеостому в шее, затрудняя дыхание.

Чтобы не усугубить ситуацию, я застыла в неудобной позе и когда пришел Влад, была уже на грани отчаяния, вся мокрая и трясущаяся от усталости. Как назло, медсестра в наблюдательном пункте долго не смотрела в мою сторону, а из-за неудачно перекрутившегося одеяла мне не удавалось нажать на кнопку вызова.

После того как Влад помог мне лечь нормально, я почти сразу отрубилась, но даже сквозь сон слышала, как он ругается, хотела проснуться, чтобы сказать, что все в порядке, но вязла во сне как в зыбучих песках.

- Не двигайся одна. – Начал он, как только я проснулась. – Переворачивайся, когда кто-то рядом есть. А лучше пока не переворачивайся, без терапевта.

И все, затарахтел на полчаса, может быть на дольше, но примерно через полчаса этот монотонный гундеж меня снова усыпил, вообще очень удобно, когда у тебя организм как у младенца: расстроился – заснул, поел – заснул, подышал – заснул, разозлился – тоже заснул и т. д. Теперь правда, спала я уже чуть меньше, чем раньше. Раньше сутки были разбиты на очень короткие эпизоды, теперь те стали чуть длиннее.

Мне было неловко за свою неудачную попытку перевернуться перед врачами, которым пришлось выслушивать упреки Влада, но те ни словом, ни делом не показали мне своего недовольства, но по лицам, я уже видела, что Влада тут все, мягко скажем, недолюбливали, между делом уточняя у меня, как я с таким несносным человеком связалась.

Связалась…скорее я от него не отвязалась, так вот и связалась. Прилип как банный лист к заднице и если сны, правда, то уже не первую жизнь. Вообще, в каких-то сценариях моих судеб есть где-то развилка на одинокую старость с семью котами, двумя собаками и сериалами по телевизору?

К счастью, банный лист вынужден был ненадолго отлепиться. Как я поняла, Влад не заболел, но мог быть переносчиком вируса, потому самоизолировался. Тревогу за сына, смыла радость от того, что его тут не будет какое-то время и я и медсестры все как-то разом расслабились. Ну, мне так кажется. Возможно, я не права.

Недавно я заметила, что соседняя палата, где раньше кто-то был, опустела. Я пыталась вспомнить, когда именно там перестал гореть свет, но из-за своих «коротких» будней, в которых, я сама путалась, прошло ли пару часов или я проспала ночь и только проснулась, мне трудно было определить, когда именно соседняя палата опустела.

Медсестра ходила грустная, и я подумала о том, что, наверное, с тем пациентом что-то случилось, но подтвердить или опровергнуть мои предположения никто не мог. Когда мне немного приподнимали спинку кровати, я таращилась в смотровое окно, разглядывая небольшой кусок палаты и часть пустой кровати, которую могла увидеть. В своей палате я уже рассмотрела каждый сантиметр и каждую трещину в стене.

Когда появился новый жилец реанимации, я об этом узнала почти сразу, потому что на него громко ругалась, всегда спокойная медсестра, которую даже Влад еще не успел вывести из себя ни разу. К ней вскоре на подмогу пришли два медбрата, и они что-то там делали с пациентом. Может быть, какой-то буйный наркоман?

- А кто там? – Не справившись с любопытством, спросила я медсестру во время обеда.

- Да привезли. – Отмахнулась она. – Дурака одного, неуемного.

Несмотря на приподнятую спинку кровати, разглядеть «неуемного дурака» не удавалось, только силуэт ног под одеялом. Вообще, мне тут было очень скучно, но телевизор, который Влад принес в палату для меня, я смотреть не хотела, у меня от него голова начинала болеть через пять минут, хотелось читать, но тоже долго не получалось, потому что сложно было технически организовать чтение, это мне на боку нужно было лежать, но даже так, буквы очень быстро начинали двоиться в глазах. Врач меня успокоил, что такое, может быть и обещал, что со временем это пройдет. Надеюсь.

В общем, происходящее в соседней палате неизбежно привлекало мое внимание. На второй день я проснулась от возмущенного возгласа медсестры.

- Какой еще покурить?! Ты в реанимации! Покурить ему!

Я думала, что после такого крика вопрос с сигаретами будет закрыт, но вскоре к больному пришли посетители. При виде этих «навещающих» у меня засосало под ложечкой, потому что примерно так же выглядели Владовы дружки. Я эту бандитскую породу уже по одному только силуэту узнавала.

Расхлябанная походка, шуточки, гогот, сквозь который доносился возмущенный голос медсестры, и черные кожаные куртки, поверх которых небрежно наброшены халаты. Мне в тот день чуть выше, чем обычно приподняли спинку кровати, и я видела этих посетителей, один из них, заметив меня, помахал мне рукой. Слава богу, у меня не поднимались высоко руки и еще плохо гнулись пальцы, иначе я бы не удержалась, показала бы ему средний палец и, возможно, нарвалась бы на какие-нибудь проблемы.

- Иди, иди, к приятелю своему! – Заметив, что один из посетителей остановился на входе, смотря на меня, прикрикнула медсестра.

- А это что за снегурочка лежит? – Он подошел ближе к стеклу моего окна. Через приоткрытую дверь мой палаты их было хорошо слышно. Вход в смотровую

Сестра, что-то прошипела ему и зашторила шторку моего смотрового окна. Я бы выдохнула с облегчением, но пока те не ушли, расслабиться не вышло. С ними явно никто не хотел связываться, потому, наверное, медсестра так нервничала, что-то мне подсказывало, что жилец соседней реанимации не из-за заворота кишок туда попал, а наверняка с каким-нибудь огнестрелом, раз к нему такие друзья приходят.

На следующий день больничные будни развеял очередной скандал и все с тем же неуемным пациентом, которому его дружки, судя по всему, пронесли сигареты, и он, нарушая требования врача, умудрился как-то самостоятельно встать с постели, доползти до окна и закурить. Накурился и возле этого же окна ему стало плохо. Ума нет, считай калека.

Распекать дурочка, собрался настоящий консилиум врачей. От грохочущего голоса доктора с мохнатыми бровями, мне кажется, дрожали стекла. Когда экзекуция закончилась и пациент покаялся во всех грехах, врачи, шумно гудя, начали выходить из палаты и по пути зашли ко мне. Похвалили меня зато, какой я человек хороший и послушный, в отличие от некоторых. Согласна, с ними.

Почти сутки в палате стояла образцовая тишина, а на второй день к нам пришла милиция, точнее, к соседу пришла милиция. Седой коренастый дядька, который не курил, но пахло от него так, будто он, прям перед входом в палату сигарету из зубов вытащили и молодой парень. Зачем-то поздоровался со мной. Я ему, как смогла, кивнула.

Вообще, вся эта беготня с этим пациентом уже начинала меня утомлять, особенно его посетители. После того как милиция ушла, этот идиот снова закурил в палате. В этот раз консилиума врачей не было, медсестра и санитарка надрывались вдвоем. Что-то мне подсказывает, что это милиционеры ему сигареты дали, потому что после визита его дружков, когда он закурил, врачи всю его постель перерыли и найденную пачку конфисковали.

- Завтра переведем его в обычную палату. – Ворчала медсестра, помогая мне перевернуться набок. – Раз дури много курить, пусть там лежит. Бессовестный.

Я хотела спросить, что с ним, очень хотелось подтвердить свои предположения, но в горле першило и все никак не получалось собраться с силами, чтобы выдохнуть нормально и произнести несколько простых слов.

- Ой, не спрашивай меня! – Поняв, что я пытаюсь задать вопрос и о ком он будет, медсестра отмахнулась. – Про дураков разговаривать, только нервы портить.

Планы врачей вышвырнуть наглеца из реанимации в ближайшие сутки провалились, потому что у пациента начались осложнения. Как я позже узнала, его подстрелили. Одна пуля попала в плечо, а другая в бедро, задела и артерию и кость. Из-за того, что он не соблюдал постельный режим, начались осложнения. Пришедший Виктор Владимирович ругался и грозил ампутацией ноги, если тот еще раз попробует, хотя бы нос без разрешения почесать.

Не знаю, угроза ли ампутацией возымела действие или пациенту действительно было плохо, но несколько дней стояла тишина и покой. Иногда из палаты слышались стоны, но медсестра больше не кричала. А потом, в один из дней, я проснулась среди ночи и увидела сидящего на своей кровати пациента.

Сердце подпрыгнуло к горлу, я надеялась, что мне показалось, но чем дольше я смотрела на сидящего у изножья кровати человека, тем хуже мне становилось. Сердце сначала камнем свалилось в желудок, а потом, подпрыгнув, забилось в горле.

Сначала я увидела его профиль, рыжие волосы, перевязанную грудь и плечо. Он держался здоровой рукой за спинку кровати и его немного раскачивался, кажется, ему было плохо и, вероятно, сел он без разрешения медсестры. Мысли эти пулеметной очередью пролетали в голове, вместе с репликами, что этого не может быть, что он просто в профиль похож и сумерки больничных палат искажают черты лица, и мне просто, кажется, но потом он повернулся в мою сторону. Лошадиный табун мурашек побежал по рукам. Это был Редаргар.

Глава 13

Я не могла поверить, что это он. Видя его через два стекла, я все равно не верила. Не верила и убеждала себя в том, что мне показалось, что просто этот пациент из соседней палаты на него похож, но, несмотря на все аргументы, где-то внутри, меня мелко трясло.

Вернулась медсестра, прикрикнула на него, заставив вернуться в постель, но его образ нетронутым продолжал стоять перед моими глазами. Утром, как утопающий за соломинку, я ухватилась за идею, что мне это просто приснилось.

Буквально несколько дней я не вспоминала о случившемся, точнее, я сама перед собой делала вид, что не вспоминаю, но в голове крутился навязчивый вопрос к медсестре. Я хотела решиться и спросить, какого цвета волосы у соседа, но так и не решилась, трусливо прячась от вероятности, которой не избежать и, конечно, неизбежное случилось. Через несколько дней, когда нежеланному соседу стало чуть легче, он снова подошел к смотровому окну между нашими палатами у поста медсестры.

Возможно, он искал врача, я не знаю, но проснувшись, словно от толчка, я распахнула глаза и уставилась на него, молча смотрящего на меня через стекло. Он не стучал, как в прошлый раз, не улыбался, он просто таращился на меня застывшими, немного удивленными глазами.

Если бы, я могла я бы сбежала с этой постели, или хотя бы забралась под одеяло, но единственное, что мне оставалось, это надеяться, что это просто сон, продолжение кошмара, от которого я никак не проснусь, потому что ну не может такого быть…

Рыжий, волосы короткие, под ноль пять стриженные, у самого плеча, немного заходя на шею, татуировка, я не могла разглядеть, что именно там, потому что остальная часть тату была под бинтами. Почти такой же, как из моих воспоминаний, с той лишь разницей, что на его коже, нескрытой футболкой не было россыпи шрамов, и сам он был с неким налетом цивилизованности, сквозь которую я видела его звериную, хорошо знакомую мне суть.

Мы просто смотрели друг на друга, стеклянными глазами, пока не появилась медсестра и не заставила его вернуться в постель, зашторив шторку ко мне. От резкого движения ее руки и раздраженного голоса, оцепенение спало, и каждый волосок на теле, встал иголкой. Когда ко мне зашла медсестра, тиски на сердце ослабили хватку.

- Все хорошо? – Вероятно, что-то заметив в моем лице, уточнила медсестра.

Я покачала головой.

- Ему можно вставать? – В слове «вставать» я съела «в» и снова получилась какая-то чепуха, но медсестра меня поняла.

- Нет, конечно! Дурной какой-то, с такой травмой должен лежать, не шевелиться, чтобы все зажило, нет, неймется ему! Уже который раз его у окна ловлю.

Я смотрела на капельницу, которую она мне ставила, но последняя реплика заставила меня вернуть взгляд к ней, и, судя по ее лицу, она пожалела, что ляпнула лишнего. Начала говорить, что-то про то, что телевизора у него нет, скучно ему, наверное.

Хотелось бы верить…

С того дня шторку мою медсестра держала полузакрытой, полностью закрывая ее, когда куда-то отлучалась. Честно говоря, это меня радовало, но ощущение, что он где-то там, в нескольких метрах от меня, не давало мне расслабиться и переключиться, сбежать от предположений и воспоминаний.

К моменту, когда он поднялся на ноги и умудрился дойти до меня сам, минуя шторки и две дверки, я уже все решила. Мне это знакомство тут с ним ни к чему. Не знаю, какими кознями судьбы он оказался рядом со мной, но общаться я с ним не буду. Встреча эта самим бесом устроенная, совершенно бессмысленная и бесполезная.

Для чего он мне здесь? Чтобы я с ним сошлась? И нынешний брак продлился не девять месяцев, а девять дней, после которых Влад его где-нибудь закопает? Хотя морда эта, бандитская... Я даже не знаю, может быть, у него есть шанс, но даже без угрозы со стороны Влада, эта встреча мне тут совершенно не нужна.

Порой у меня было ощущение, что я и мой мозг, вместе с моей памятью, это враждующие стороны, ежедневно ломающие копья друг о друга, в бесславной войне за правду и душевный покой. Не затихал этот пожар даже под аргументами о том, что все, что я помню, вероятно, является выдумкой моего мозга в коме, не более, но черт возьми, с каждым днем тут, мне все труднее самой себе доказывать, что это всё, чертовы случайные совпадения.

Когда Рэдаргар прошел инициацию и мы заключили наш союз у вечного озера, стало ясно, что я уже не смогу уйти от него. И дело было даже не в ребенке. Уйти от него, значило убить его. Молодая стихия, оформилась в зверя и выбрала носителя, который должен был пустить корни в землю, чтобы закрепиться.

Еще одна ветвь тянулась к небу, еще один корень впивался в плоть земли, и в этот момент должен был быть кто-то из древних родов рядом с ним. Древнее ворон, появившихся вместе с первыми ветвями древа, трудно было кого-то представить.

Но, несмотря на скрепленный древом союз, выбрать его Влада не смогла. Этот год, точнее, даже не год, а девять месяцев, были похожи на ад каждым своим днем. Даже вспоминать об этом было тяжело, что уж говорить о том, чтобы проживать те тянущиеся бесконечно дни. Узы такого союза крепче любых цепей, и если бы Влада смогла принять его, даже не смириться, а внутренне хоть немного согласиться на то, чтобы жить с Рэдаргаром, возможно, она бы пережила эту беременность. Возможно. Не знаю.

Надо же…говорить о себе через нее, словно она кто-то другой, легче. Острое ощущение внутреннего сопротивления из воспоминаний притуплялось, но все равно оставалось слишком ярким, чтобы как-то неверно его трактовать.

В те девять месяцев совместных мучений, я несколько раз спала с ним в надежде, что получится перебороть себя, и каждая такая ночь только усугубляла ситуацию, усиливая давление внутреннего сопротивления. Я не знаю, кто извел меня больше, беременность или я сама. При мысли о том, что моя жизнь превратится в череду бесконечных, затягивающихся на шее петлей дней, меня всю выворачивало от несогласия с этим, от злости на себя, за свою глупость, малодушие, трусость и сгубившую нас ревность.

Мне кажется, я могла бы остаться. Остаться с сыном, с мужем, который вернулся за мной сюда, но я не хотела. Я даже не знаю, кто из нас с Алексом хуже: он превративший жизнь невинных людей в ад, или я даже ради собственного ребенка не согласившаяся с самостоятельно выбранной судьбой, сбежавшая от нее таким никчемным образом. Можно было сколь угодно долго разыгрывать из себя жертву роковых обстоятельств, но я никогда ею не была, я не была ею там и не была ею тут.

Я могла бы сильнее сопротивляться маме, но я изводила и себя, и Влада ею, пытаясь добраться до его нутра. Сколько он готов ради меня вынести, выдержать. Все никак не могла поверить ему. Даже сейчас не верю. Мне никогда не было достаточно его слов и действий, если бы можно было заглянуть в его сердце, чтобы убедиться, что в нем я, скорее всего, я бы не задумываясь, вскрыла ему грудную клетку. И, скорее всего, он бы не сопротивлялся.

Даже не зная о своем прошлом, я ни чуть не отступилась от своей натуры. Я хотела знать, что он мой, но чтобы он ни делал, этого никогда не было достаточно. Я хотела знать, что он будет идти следом, что он вернет меня. И мне все равно этого мало. А Влад… Он всегда знал, какая я.

Какая ирония судьбы, все же приятно быть беспомощной жертвой обстоятельств по собственному выбору…

Я ненадолго отвлеклась от тех добропорядочных мыслей, в которых купалась, и допустила этот короткий внутренний монолог, от которого холодок пробежал по плечам.

Неужели это чудовище я?

Яркий веер самых разных оправданий лежал передо мной. Я готовилась закамуфлировать правду, самой себе, пустить пыль в глаза, но теперь, помимо честности, у меня была еще и смелость, быть ничтожеством по собственному выбору.

Да…

Просто вот такая я дрянь.

Можно было бы снова наврать себе и влезть в стертую до дыр овечью шкуру, но теперь мне в ней тесно. Стало немного смешно. Господи, какая дурость. Нужно было приложиться головой, пережить адский этот лес, чтобы просто признаться самой себе в том, кто я есть, и не бегать от собственной натуры по кустам.

Медсестра вернулась до того, как он успел поздороваться. Не знаю, сколько мы вот так молча смотрели сквозь друг друга. Он тяжело опустился в инвалидное кресло и позволил увести себя в новую палату. Отвернувшись, я не провожала его глазами.

Даже если, все, что я видела в коме неправда, то какая я есть, правда. А еще правда в том, что если я узнаю, о том, что за эти четыре года у Влада кто-то был, он заплатит за это. Сжатые кулаки горели болью, но та совсем не помогала справиться с черной злобой, поднимающейся со дна вечного озера. Я просто не справлюсь с ней. С собой.

Что уж таить теперь, я даже на свидания на эти бессмысленные ходила, только лишь для того, чтобы мне было чем сделать ему больнее. А еще, если бы был хоть единый шанс, малейшая надежда, что кто-то сможет отвлечь меня от него, я бы ни минуты не задумываясь, отдалась в эти руки, потому что любить его так, у меня уже просто нет сил.

Я не хочу любить его, я бы лучше ненавидела его, чем так любила. Это не любовь, это мое проклятье. Проклятье быть чудовищем и любить.

Глаза затянуло пеленой, а потом та горячими дорожками побежала по лицу. Как хорошо, как чудесно, просто прекрасно, что, наконец, в этот момент никому не понадобилось прийти ко мне. Если, что, можно будет снова, наврать себе, что этих слез не было.

Глава 14

Как человек опытный в неудачах, я, конечно, не рассчитывала на то, что как только Рэдаргара, или как там теперь его зовут, не знаю, переведут из реанимации в палату интенсивной терапии, он просто возьмет и растворится в воздухе, поэтому я не сказать, чтобы удивилась, когда поняла, что он предпринимает попытки добраться до меня, но чего я не могла понять, так это того, чего эта вселенная хочет от меня?

Вот просто зачем? Для чего? Для чего он мне тут? Чтобы что? Чтобы мы попили чай, в моем случае, несколько чайных ложек компота и обсудили, каким хорошеньким вырос наш сын, которого мы оба вживую не видели? Чаепитие родителей года? Или что? Или мы должны создать еще одну ячейку общества? Но опять же, чтобы ее создать, это нужно найти остров Буян, на нем дуб, на дубе сундук, в сундуке зайца, в зайце утку, в утке яйцо, а в яйце иглу, где на ее кончике, как раз будет та самая вероятность того, что Влад это допустит. После своей преждевременной смерти, конечно, от падения сверху самосвала.

Вот примерно такова вероятность благополучного итога нашего знакомства. При всем при этом я ничего не могла сделать со своим любопытством. Так как почти от всего на свете у меня болела голова, то я неизбежно мусолила в голове эту тему с Рэдаргаром, и, конечно, мне хотелось снова на него посмотреть, чтобы убедиться, не показалось ли мне это сходство, вдруг мне померещилось. Кто знает, может быть, я невменяемая. Хотя почему может быть? Со всеми этими «совпадениями» я явно малость не в себе.