Не возвращайся

Его лицо находится в миллиметре от моего.

Я чувствую его дыхание на своих губах — горячее, рваное, с горьким привкусом кофе и сигарет, — и в голове темнеет от желания минимизировать это расстояние.

— Я. Задал. Вопрос, — повторяет он сквозь зубы.

— Я хочу помочь, — шепчу я, и мой голос звучит хрипло, почти неразборчиво, потому что горло все еще сжато его ладонью, — дурак…

Его губы почти касаются моих.

Но он не целует меня.

Слишком сильно ненавидит.

Слишком хорошо помнит, чем закончилась наша первая брачная ночь. Он помнит. Хорошо помнит.

Даже в эту секунду он ее вспоминает…

— Отойди с моей дороги, — говорит он жестче. — И больше не вздумай соваться к Арсенову и лезть в мои дела.

От Мурада пахнет потом, костром и ненавистью — такой густой, что ее можно пробовать на вкус, и я делаю вдох через рот, потому что ноздри забиты этим запахом, от которого у меня кружится голова.

— Это опасно, — добавляет он. — Ты поняла меня?

Я прижимаюсь сильнее к стене, чувствуя, как штукатурка царапает спину через тонкую ткань.

— Нет, не поняла, — шепчу ему прямо в губы, почти касаясь их. — Можешь еще хоть сто раз просить меня не возвращаться, это ничего не изменит.

— Что ты сказала?

— Я сказала, что тебе придется видеть меня в своей жизни, хочешь ты того или нет. И да — мне плевать на твою жену…

Я пропускаю тот момент, когда Мурад толкается своими губами в мои.

И врывается языком внутрь.

Его губы врезаются в мои так сильно, что я чувствую вкус крови — своей или его, неважно, — и я отвечаю тем же, впиваясь зубами в его нижнюю губу, царапая ногтями его щеки, притягивая его лицо ближе, еще ближе, чтобы между нами не осталось ни сантиметра!

Это не поцелуй.

Это болезненная схватка двух врагов, люто ненавидящих друг друга.

Мы сталкиваемся зубами — больно, резко, пробуя друг друга на вкус спустя столько лет…

И во вкусе этом — горечь, кровь и ненависть!.. перемешанные в коктейль, от которого кружится голова.

Его руки, которые до этого сжимали мое горло, скользят вниз, впиваются в мои бедра, приподнимают меня, прижимают к стене так, что я чувствую каждую мышцу его тела через ткань одежды. Мурад целует меня так, будто хочет выпить меня до дна, будто хочет наказать за каждый день, проведенный в разлуке, за каждую ночь, когда я снилась ему и он просыпался в холодном поту.

А он наверняка просыпался…

Я почти уверена.

Я хочу в это верить.

Я хочу ему сниться.

Хочу, чтобы он ненавидел меня, потому что ненависть — это тоже чувство…

И ненависть меня пока устраивает…

— Ммм….

Мы меняемся ролями — я касаюсь пола носками, толкаю его и прижимаю к стене.

Обнимаю его за шею, запускаю пальцы в его короткие волосы и тяну, заставляя запрокинуть голову. Я вгрызаюсь в его губы с новой силой, чувствуя, как он стонет в мой рот — глухо, сдавленно, будто этот стон вырвался против его воли.

Плевать, даже если так…

Он отрывается от стены и толкает меня обратно к стене, не позволяя доминировать над собой и десять секунд. Я слышу, как что-то падает и разбивается, но мне плевать, мне абсолютно плевать на все, кроме его губ, его языка, его рук, которые сейчас мнут мое тело так, что на утро останутся синяки…

Я царапаю его шею, спускаюсь ниже, к ключицам, и чувствую, как его пульс бьется под моими пальцами — быстро, бешено, как у голодного зверя…

Мурад отрывается от моих губ на секунду, и я вижу его лицо — разгоряченное, с припухшими губами, с глазами, в которых пылает такой голод, что мне становится страшно и сладко одновременно.

Мы ударяемся лбами — больно, но это только разжигает огонь, и мы снова целуемся, кусаемся, царапаемся, как дикие звери, которые забыли, что такое нежность.

Забыли, да…

Его рука скользит по моей спине, прижимая меня к себе так сильно, что где-то хрустят мои кости, но и на это мне сейчас плевать.

Он снова отрывает меня от стены!

Мои ноги обвивают его талию, и он прижимает меня к себе, как будто между нами нет ничего — ни одежды, ни ненависти, ни тех лет разлуки.

Мы целуемся так, будто завтра не наступит.

Будто это наш последний поцелуй перед казнью.

И в какой-то момент я перестаю понимать, где его губы, а где мои, где его руки, а где мои, где боль, а где удовольствие — все смешивается в один сплошной, тягучий, бесконечный напиток.

Его пальцы впиваются в мои бедра, оставляя новые и новые следы, и я прижимаюсь к нему еще сильнее, чувствуя, как его дыхание сбивается, как он дрожит — Мурад Шах дрожит в моих руках, и это опьяняет сильнее любого вина.

Я провожу языком по его нижней губе, пробуя кровь — сладкую, металлическую, и он прикусывает мой язык в ответ, и эта боль — единственное доказательство того, что это происходит на самом деле, что он здесь, что он реальный…

— Мурад…

Он смотрит на меня, тяжело дыша, и я вижу, как его кадык дергается.

— Мурад, я приехала!

В доме хлопает дверь и раздается женский голос, а мы смотрим друг на друга еще несколько томительных секунд, после чего Мурад резко отстраняется.

Быстро и грубо, будто я обожгла его…

— Мурад, поможешь мне? Я заехала в супермаркет и купила продукты, — доносится из коридора голос его жены. — Твоя мама сказала, что с удовольствием посидит с Розой, и я решила приехать…

Голос постепенно приближается.

Мурад окончательно отпускает меня, смотрит на меня с какой-то болезненной ненавистью и бросает куда-то в коридор:

— Сейчас приду, Зоя.

Я чувствую, он не сводит с меня глаз.

А я уже не смотрю на него…

Я моргаю и прячу глаза, которые режет соль.

— Уходи, Адель, — просит он сквозь зубы.

Уходи.

Слышать это оказывается больнее, чем любой поцелуй с кровью...

— Уходи, — повторяет он тише, но жестче.

Глава 10

Мурад

Пот стекает по вискам и ползет вниз, к переносице, но я даже не вытираю его — не могу, потому что каждая мышца в теле напряжена до предела.

Ритмичные, однообразные движения, которые я совершаю, почти механические и не приносят облегчения — они только разгоняют эту энергию, которая копилась годами, и сейчас, кажется, готова выплеснуться наружу, сломать что-то, разрушить и растоптать. Я сжимаю челюсть так сильно, что хрустят зубы, и закрываю глаза, потому что память, как проклятие, как болезнь, от которой нет лекарства, вытаскивает меня из настоящего в прошлое.

В брачную ночь, мать ее…

Если ее так вообще можно назвать.

Адель лежала на смятой простыне, отвернувшись к стене, и молчала.

Она молчала и тогда, когда я вошел в нее, снося на пути все преграды, думая, что я далеко не первый.

Даже когда я врывался в нее с хриплым, звериным рыком, она не издала ни звука — только прикусила губу до крови и зажмурилась, и я тогда подумал, что это от стыда, от того, что ее разоблачили, что она грязная продажная девчонка, которая спала с футболистом, а теперь вынуждена терпеть меня, своего ненавистного мужа, за которого вышла замуж только чтобы спасти своего отца.

В ту ночь я нарочно делал ей больно, а она делала вид, что ей норм.

Когда все закончилось, я откатился на спину и смотрел в потолок, чувствуя только пустоту. Пустоту и глухую, давящую злобу, которая не давала мне остановиться даже тогда, когда ее тело уже обмякло подо мной.

Она все так же лежала неподвижно, будто ничего не случилось. Я повернул голову и посмотрел на нее — на ее разметавшиеся по подушке волосы, на ее губы, искусанные в кровь, и впервые за эту ночь почувствовал что-то, кроме злобы, потому что на влажной простыне отчетливо начинала проявляться кровь.

Адель села на кровати, прикрываясь клочками разорванного платья, и посмотрела на меня с такой ненавистью, которая не оставляла шанса на примирение.

Ее бедра были в крови, простыня под ней превратилась в грязное, мокрое пятно, но она даже не пыталась прикрыться как следует — только сжала платье в кулаках и проговорила сквозь зубы, чеканя каждое слово:

— Ты доволен?! У меня никого не было, теперь ты можешь быть спокоен?

Не дождавшись ответа, она отвернулась, и в этом жесте было столько презрения, что все слова застряли в горле. Она не ждала ответа. Она не хотела слышать ничего — ни оправданий, ни извинений, ничего. В ее глазах я был чудовищем, и она даже не пыталась этого скрывать.

Я открываю глаза и понимаю, что смотрю в изголовье кровати на турбазе, которая не имеет ничего общего с кроватью Адель в доме ее отца. Здесь пахнет деревом и сыростью, а еще сладкими цветочными духами, которыми пропитаны подушки, и это не запах Адель.

— Мурад… о, да-а… еще…

Тело подо мной выгибается, пальцы впиваются в мои плечи, и Зоя, не сдерживаясь, громко стонет. Я вколачиваюсь в нее с такой силой, что деревянная кровать ходит ходуном, ударяясь о стену, и Зоя вскрикивает, царапая мне спину.

Этот звук вырывает меня из воспоминаний окончательно.

— Мурад! — вскрикивает она, запрокидывая голову. — Да, да, Мурад, пожалуйста!

Я смотрю на нее сверху вниз и вижу чужое лицо. Раскрасневшееся, с приоткрытыми губами, с блаженной, почти безумной улыбкой. Зоя смотрит на меня с обожанием, и в ее глазах нет ни вызова, ни насмешки — только привычная благодарность и нежность. Она всегда так смотрит. Всегда готова принять меня любым — злым, уставшим, грубым, молчаливым. Она не задает вопросов, не требует объяснений и не смотрит в душу. Она просто берет то, что я даю, и благодарит за это.

— Сильнее, — шепчет Зоя мне в ухо, и я повинуюсь, потому что так проще, потому что если двигаться быстрее, если не останавливаться, то можно заткнуть этот голос в голове, который не умолкает уже пять лет.

Но Адель не замолкает.

Она смотрит на меня в моих воспоминаниях, и ее губы кривятся в той самой усмешке, от которой у меня темнеет в глазах…

Ее пальцы скользят по моей груди, оставляя за собой дорожку из огня, и это не иллюзия, как и ее голос в моей башке:

— Ты никогда меня не забудешь!

— Я в твоей крови, Мурад.

— И сколько бы ты ни пытался меня вытрахать из своего сознания, я никуда не денусь…

Я делаю финальные, резкие толчки, чувствуя, как напряж ение достигает пика, и кончаю с глухим, сдавленным рыком, вжимая ее в кровать. Зоя вздрагивает всем телом и выгибается дугой, издавая протяжный, полный удовольствия стон, который эхом разносится по спальне.

Я выхожу из нее, откатываюсь на спину и снимаю презерватив. Зоя тут же прижимается ко мне, голая, горячая и влажная от пота. Она кладет голову мне на плечо и проводит ладошкой по моему животу — медленно, почти невесомо, чертя узоры на напряженных мышцах.

— Я так давно скучала по тебе такому, — шепчет она. — Как давно ты не был таким... страстным…

Она продолжает водить рукой по моему животу, спускаясь к члену, и ее прикосновения становятся настойчивее, требовательнее, будто она хочет продолжения. Я перехватываю ее запястье и сажусь на кровати, давая понять, что на сегодня все.

— Я буду собираться на охоту, — бросаю ей.

Зоя тоже садится, и в ее глазах появляется страх. Она тянется ко мне, обхватывает за талию и прижимается грудью к моей спине.

— Мурад, пожалуйста, не уходи, — просит она тихо, и в голосе слышатся слезы. — Поспи еще со мной. Я так соскучилась по тебе. По нам.

Я молчу, чувствуя, как ее пальцы скользят по моей груди, как она пытается меня удержать. Внутри поднимается раздражение — не на нее, на себя, на то, что я не могу дать ей того, чего она хочет. Того, что она заслуживает.

— Не стоило оставлять дочь одну, — говорю я жестче, чем планировал. — Ты же знаешь, она долго засыпает, когда меня нет рядом.

Зоя отпускает меня и откидывается на подушки, и я вижу, как ее глаза наполняются слезами. Она смотрит на меня с обидой и какой-то детской беспомощностью, и в этот момент она похожа на Розу, когда та не получает то, что хочет.

— Ну извини, что я захотела увидеть своего мужа, — говорит она, и голос ее дрожит. — Вообще-то я имею на это право, знаешь ли. Розе уже три с половиной года, а у нас даже медового месяца не было.

Слеза скатывается по ее щеке, и она быстро смахивает ее тыльной стороной ладони. Я смотрю на нее и чувствую усталость, которая, кажется, въелась в кости.

Я взъерошиваю волосы на голове, провожу ладонью по лицу и сажусь на край кровати, спиной к ней.

— Извини, — говорю хрипло. — Я все-таки пойду на пробежку, потом сразу на охоту. Не жди меня.

Зоя молчит несколько секунд, потом подползает ближе, обнимает меня сзади и целует в плечо. Ее губы мягкие, теплые, и я чувствую, как она прижимается щекой к моей спине.

— Хорошо, — шепчет она. — Но поцелуй меня на прощание, Мурад.

Я разворачиваюсь, беру ее лицо в ладони и целую. Нежно, почти ласково — так, как она любит. Ее губы раскрываются навстречу, она отвечает с благодарностью, с той самой покорностью, которая всегда меня в ней бесила и успокаивала одновременно.

И в этот момент в башке вспыхивает другой поцелуй.

Губы в губы, зубы сталкиваются так сильно, что на языке появляется кровь. Мои пальцы сжимают ее горло, вторая рука вжимает в стену, и Адель не отвечает нежностью — она вгрызается в ответ, царапает, кусает, не уступает ни миллиметра.

Сегодняшний поцелуй на кухне, когда между ними не было ничего, кроме ненависти и голода, был таким живым, что все поцелуи Зои кажутся теперь блеклой копией, и я отрываюсь от нее первым.

— Я люблю тебя, — шепчет Зоя с надеждой в голосе.

Я смотрю на свою жену — на ее мокрые ресницы, на ее раскрасневшиеся щеки, на припухшие после поцелуя губы и понимаю, что она ждет. Она всегда ждет этих слов.

— Я тоже.

Я встаю, натягиваю футболку, шорты и выхожу из спальни, не оборачиваясь. Зоя что-то говорит за спиной, но я не слышу ее голоса, потому что он не имеет ничего общего с тем, что звучит в моей голове уже пять долбанных лет.

Спускаюсь по деревянному крыльцу и делаю глубокий вдох. Ночной воздух пахнет хвоей, сыростью и костром, который догорает где-то у беседки. Когда Зоя приехала на турбазу, я ушел разжигать костер, пока она готовила закуски и выносила все на стол нашей мужской компании.

За ночь я так и не сомкнул глаз, и Зоя начала лезть с поцелуями, а дальше все было по привычному сценарию. Зоя в целом обладала удивительной настойчивостью — в особенности в тот период моей жизни, когда я остался один на один со своей ненавистью к сбежавшей Адель.

В первую ночь, когда мы переспали, инициатива целиком и полностью принадлежала ей. Я лежал на спине и смотрел в потолок, пока она расстегивала мою рубашку, пока спускала штаны и садилась сверху. Я ее не останавливал, но и деталей, честно говоря, не помнил, кроме того, что это был первый секс в ее жизни. На утро я проснулся, она лежала рядом, а я смотрел на ее лицо и не понимал, как она оказалась в моей постели.

Я срываюсь с места, вбивая кроссовками в мокрую землю каждый свой шаг. Бегу по тропинке между домами и вчерашнего кострища. Легкие горят огнем, ноги наливаются свинцом, но я не сбавляю темп.

Я бегу по периметру турбазы, кругами, как зверь в клетке.

Туда и обратно.

Туда и обратно.

Потому что если остановлюсь, если замедлюсь хотя бы на секунду, то снова увижу ее лицо. Услышу ее голос. Почувствую ее чертов запах.

Я бегу до тех пор, пока мышцы не начинают отказывать, пока пот не заливает глаза.

И пока в голове, наконец, не остается места ни для одной мысли.

Спать я сегодня уже не лягу — скоро все равно вставать на охоту. Пашка подойдет, мужики соберутся, и я должен быть в форме. Должен вести себя как обычно, без слабины.

Но я знаю, что сегодня снова буду смотреть в прицел и видеть не зверя, а ее. Я знаю, что буду целиться, и рука дрогнет. Как в прошлый раз. И в позапрошлый. Потому что каждый раз, когда она приходит в мои мысли на охоте, я промахиваюсь.

И вместо прицела я буду видеть ее светлые волосы, разметавшиеся по подушке. Ее глаза, полные ненависти. Ее искусанные губы и кровь на простыне, которая была доказательством того, что я был ее единственным и первым, но с появлением жены и дочери я с завидным упорством вдалбливаю себе мысль, что все это потеряло всякое значение.

Глава 11

Адель

Свет в комнате для допросов режет глаза настолько, что я уже забыла, который сейчас час и где вообще находится выход. Спина затекла, голова гудит, а передо мной на столе разложены мои же показания, с жирными пометками следователя на краях, будто я не свидетель, а особо опасный преступник, дающий добровольное признание.

— Повторите еще раз, Адель Робертовна, — мужчина напротив меня, юрист из аппарата прокуратуры, которого специально прислали, чтобы выжать из меня все соки, — вы утверждаете, что покинули страну по поддельному паспорту? Или вы не знали, что он поддельный? Кто вам предоставил паспорт?

Я провожу ладонью по лицу, пытаясь собрать мысли в кучу, но они рассыпаются, как песок сквозь пальцы, потому что этот вопрос мне уже задавали раз пять, просто каждый раз меняя формулировку.

Да, я действительно кое-что скрываю. И скрываю я Камаля, который и предоставил мне паспорт, но его имя я не назову даже под пытками, ибо я никогда не потащу Камаля под следствие и не потяну его за собой.

— Я уже говорила, что моя мать попросила приехать, она была в отчаянии, и я была вынуждена улететь.

— Ваша мать, — перебивает он, и в его голосе проскальзывает что-то почти насмешливое, — которая, по вашим же словам, страдала алкогольной зависимостью и не могла в тот момент адекватно оценивать ситуацию. Вы считаете, что суд примет это как уважительную причину для незаконного пересечения границы?

Я сжимаю пальцы в кулак под столом, чувствуя, как ногти впиваются в ладонь.

— Где сейчас ваша мать, Адель Робертовна? Почему она не приехала с вами? Почему она не подтверждает ваши показания?

Я резко поднимаю на него глаза, потому что он задел то, что болит сильнее всего.

— Моя мать умерла, — произношу я глухо.

— Мне жаль, — быстро произносит он.

Я кривлю губами.

— Вряд ли.

— Ваша мать умерла от отравления алкоголем, насколько мне известно? Вы были рядом? Вы пытались ей помочь?

Я смотрю на него, чувствуя, как кровь отливает от лица.

— Она не хотела, чтобы ей помогали…

— Понимаю, — кивает он. — Но вы сами, Адель Робертовна, как вы справлялись с этим? Вы не замечали за собой тяги к алкоголю?

— Я не пью, — выдавливаю я.

— А как насчет вашего психического состояния? — продолжает он, и его голос становится еще участливее. — Вы импульсивны, вы принимаете необдуманные решения, вы сбежали от мужа в другую страну, бросив его разбираться с последствиями, в конце концов.

Я смотрю на него, чувствуя, как внутри поднимаются воспоминания о матери, о том, как она просила меня приехать, а я ничего не могла сделать, потому что мой настоящий паспорт сжег Мурад.

— Я нормальная, — говорю я.

Он перелистывает папку, достает еще один лист, пододвигает ко мне.

— Просто у нас есть некоторые сомнения относительно вашей... вменяемости. Ваша мать, как вы сами сказали, страдала зависимостью. Ваш отец в тюрьме. Вы сами в прошлом неоднократно демонстрировали импульсивное поведение. Вы уверены, что ваши показания можно считать достоверными? Может быть, вы просто... не совсем отдавали отчет своим действиям?

Я смотрю на лист, но не вижу ни единой буквы — все плывет перед глазами, и я не понимаю, то ли усталость так действует, то ли страх, то ли просто отчаяние от того, что все, что я говорила последние несколько часов, никого не интересует. Их не волнует правда. Их волнует, как сделать так, чтобы эта правда им не мешала.

— Я… не понимаю…

— А ваш брат, Павел Одинцов, учится в кадетском училище, не так ли?

Я прищуриваюсь:

— Причем здесь мой брат?

— Просто к слову. Хорошее училище. Дорогое. Но руководство там очень чувствительно к репутации своих воспитанников. Если вдруг выяснится, что сестра одного из кадетов проходит по уголовному делу о даче ложных показаний... — он пожимает плечами, — понимаете, такие вещи могут повлиять на его дальнейшее обучение.

— Это угроза?

— Ни в коем случае, — он улыбается. — Я просто информирую вас о возможных последствиях. Это моя работа — разъяснять.

Я киваю.

— А давайте поговорим о других людях, которые были вам близки. Например, о Матвее Яхонтове.

Я замираю. Это имя я не слышала пять лет — с того самого дня, когда его лицо появилось на экране в самый разгар свадьбы, когда я смотрела на видео и не понимала, как это дерьмо вообще попало в эфир.

— Напомню, что пять лет назад Матвей Яхонтов был осужден по статье 228. Хранение и сбыт в крупном размере. Сейчас отбывает срок в колонии строгого режима.

Он делает паузу, давая мне время переварить информацию.

— Вы не замечали за ним разные склонности? Он предлагал вам что-то? Вы пробовали?

— Нет, — отвечаю я резче, чем планировала. — Я ничего не знала о его проблемах.

— Но вы же общались, — не отступает он. — Встречались. И вы хотите сказать, что ни разу не видели ничего подозрительного?

— Я ничего не знала, — повторяю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

Он смотрит на меня несколько секунд, потом кивает, будто принял какое-то решение.

— У Яхонтова были большие перспективы в спорте, — напоминает он. — Сборная, контракты, миллионы. А теперь он сидит в колонии строгого режима, и его карьера закончена навсегда.

— Мне жаль.

— Может быть, это Мурад его засадил? Из-за ревности? Ведь видео на свадьбе показало довольно тесные отношения между вами. А Мурад Шах, как мы знаем, человек ревнивый и вспыльчивый. Учитывая, что Яхонтов перешел дорогу самому Мураду Шаху, его судьба была предрешена.

Я молчу, потому что сказать мне нечего. Я знаю, что Мурад способен на многое. Знаю, что он мстительный, жестокий, что он может уничтожить человека, если тот посмеет тронуть то, что принадлежит ему.

— Я не знаю, — повторяю я в который раз. — Я ничего не знаю.

— Понимаете, Адель Робертовна, у нас есть основания сомневаться в достоверности ваших показаний. Ваша мать страдала зависимостью. Ваш бывший молодой человек осужден по тяжелой статье. Суд может назначить экспертизу, и тогда процесс затянется на месяцы. Вы готовы к такому?

Он снова давит на ту же мозоль — экспертиза, невменяемость, сомнения в моей адекватности.

— Готова.

— Тогда распишитесь вот здесь, — он пододвигает ко мне еще один лист. — И здесь. И вот здесь, что ознакомлены.

Беру ручку, пальцы не слушаются, и подпись получается кривой. Но он не обращает внимания — собирает листы, складывает в папку и поднимается, давая понять, что на сегодня все.

— Вы свободны, Адель Робертовна. Мы вызовем вас снова в ближайшее время, а пока крайне не рекомендуем вам покидать страну.

Я выхожу из здания прокуратуры, и вечерний воздух ударяет в лицо — холодный и сырой. Часы показывают семь вечера, и я не понимаю, как я провела внутри почти десять часов, отвечая на одни и те же вопросы, спотыкаясь, путаясь, чувствуя, как меня затягивает в эту воронку, из которой нет выхода.

Я достаю сигареты, но пальцы дрожат так сильно, что зажигалка выскальзывает и падает на асфальт. Поднимаю, щелкаю со второго раза, делаю жадную, глубокую затяжку, чувствуя, как дым обжигает горло.

Спускаюсь по ступеням и иду к парковке, но перед глазами все плывет — слишком много всего, что они на меня вывалили за эти часы. Брат, экспертиза, поддельные документы, ложные показания, мать, которая умерла, и они заставили меня говорить об этом, ковыряться в самой больной ране, — все кружится в голове, как рой, от которого не отмахнуться.

Я почти дохожу до машины, когда чувствую удар — сильный, грубый, в плечо, от которого меня отбрасывает в сторону, и я едва не падаю, хватаясь за капот чужой машины.

— Эй! Куда прете?! — шиплю я.

Передо мной стоит мужчина — огромный, почти два метра ростом, и он даже не извиняется.

— Иногда лучше остаться без вести пропавшей, — говорит он тихо, почти равнодушно.

— Что ты сказал? — переспрашиваю я, и голос предательски дрожит, хотя я пытаюсь держать себя в руках.

Он наклоняется чуть ближе, и я чувствую запах табака и дешевого одеколона.

— Если не остановишься, можешь начинать копать себе могилу, — цедит он сквозь зубы. — Поняла, красавица? Не лезь не в свое дело. Исчезни, пока можешь.

Он выпрямляется, поправляет куртку и проходит мимо, даже не оборачиваясь.

Я стою, прижавшись спиной к чужой машине и чувствуя, как сердце колотится где-то в горле.

Сажусь в арендованную машину, закрываю дверь, и какое-то время просто сижу, уставившись в лобовое стекло, пытаясь прийти в себя.

А потом вижу их.