Не возвращайся

— Столько лет, столько зим… — вздыхает он. — Адель, ты давно числишься без вести пропавшей, по тебе открыты материалы, заведено дело, и вдруг ты появляешься перед нами живой и невредимой. Ты что, хочешь спасти Мурада?

Он поднимает на меня взгляд, и теперь в нем уже нет попытки скрыть раздражение.

— Объясни мне, Адель, ты правда считаешь, что все вот это… — он делает неопределенный жест рукой между нами, — …можно просто так взять и закрыть одним твоим «я жива»?

— Я считаю, что этого достаточно, чтобы снять с Мурада обвинение в моем исчезновении. Потому что он к этому не имеет никакого отношения.

Арсенов наклоняется вперед, опираясь локтями о стол, и теперь смотрит прямо, в упор, без привычной маски.

— Если ты забыла, то ты исчезла, использовав поддельные документы, обойдя контроль, не уведомив никого, оставив после себя полный хаос, и все это легло на одного человека, — он делает короткую паузу, — на Мурада.

Я молчу, потому что спорить с этим бессмысленно.

— За это время, — продолжает он уже медленнее, почти чеканя слова, — против него были возбуждены дела по превышению полномочий, когда он помогал твоему папаше избежать тюрьмы, дела по коррупции, и отдельно — по факту твоего исчезновения. И да, если тебе вдруг интересно, — он слегка усмехается, но эта усмешка холодная, без тени веселья, — Мурад до сих пор проходит по этому делу, потому что тело не найдено, а значит, версия насильственной смерти не закрыта.

Он делает паузу и затем чуть тише добавляет:

— И вот теперь ты приходишь и хочешь все это отменить?

Я прекрасно понимаю, о чем говорит Арсенов.

Теперь от меня требуется не просто сказать «я жива», а доказать это так, чтобы у системы не осталось ни единого повода усомниться, и только тогда эта машина начнет разворачиваться в другую сторону.

И только сейчас до меня окончательно доходит, почему Мурада не посадили, несмотря на весь тот ком обвинений, который на него навалили. Его таскали по допросам, держали под следствием, ломали через проверки и статьи, но у них не было главного — тела, доказательства, финальной точки, которая превращает подозрения в приговор, и именно поэтому дело зависло, превратилось в вязкое болото, в котором он тонул годами, не имея возможности выбраться и не имея возможности это закончить.

— Очень хочу, — отвечаю честно. — Хочу, чтобы Мурад вернул себе… место под солнцем…

Взгляд бывшего друга Мурада становится тяжелее, и в нем уже отчетливо читается не только раздражение, но и что-то более личное.

— Место под солнцем… — повторяет он. — Тогда слушай внимательно, как это будет происходить, потому что это не сказка, где достаточно одного заявления. Будет проведена проверка обстоятельств твоего исчезновения и твоего нахождения за пределами страны. Затем ты дашь письменные объяснения: где ты находилась все это время, при каких обстоятельствах покинула страну, по каким документам пересекала границу и кто тебе помогал. Все это будет проверяться.

— Я готова…

— И я советую тебе очень хорошо думать, прежде чем открывать свой рот.

Я медленно поднимаю на него взгляд, когда он впервые позволяет себе перейти границу.

— Потому что если твои слова начнут расходиться с фактами, если выяснится, что ты что-то скрываешь, или пытаешься кого-то прикрыть… — он чуть наклоняет голову, и голос становится почти тихим, но от этого только тяжелее, — ты сядешь вместе с ним.

Я не отступаю, не отвожу взгляд, хотя внутри на секунду холодеет.

Несколько секунд мы просто смотрим друг на друга, и в этом молчании слишком много всего — прошлого, предательства, и той самой борьбы за место, которую он уже почти выиграл и теперь боится потерять.

— Я же сказала, — произношу с вежливой улыбкой, — я готова.

…Я ставлю подпись под последним листом, и в кабинете на несколько секунд воцаряется тишина, в которой слышно только, как Арсенов перелистывает документы, проверяя каждую страницу с дотошной внимательностью.

— Ну что, теперь довольна? Это же Мурад тебя попросил?

В уставшем голосе Арсенова проскальзывает что-то колкое и почти насмешливое.

— Он ни о чем меня не просил. Вообще.

— Он гордый, — кивает Андрей.

Я поднимаюсь с места, выжатая бюрократическими заявлениями и процедурами, как лимон.

Голос Арсенова догоняет меня уже у самого выхода:

— Адель.

Я оборачиваюсь.

— Только не обольщайся, ведь Мурад теперь никто, — добавляет он тише. — И лучше бы ты к нему не лезла. У него теперь семья. Откровенно говоря, ловить тебе здесь больше нечего, летела бы ты в свою Францию устраивать жизнь…

— Андрей, я сама разберусь, что мне делать. Лучше позаботься о своем… месте под солнцем.

Я резко толкаю дверь, выбираясь из здания прокуратуры только лишь под вечер. Я опустошена до нуля, но с чувством выполненного долга, ведь теперь крохе с чудесным именем Роза не стоит бояться, что, как только она подрастет, ее отца у нее заберут.

Глава 7

Я стою у ворот кадетского училища и невольно ловлю себя на том, что уже в третий раз за последние пять минут смотрю на часы, хотя понимаю, что это ничего не изменит и не ускорит время.

Передо мной огромная территория, огороженная высоким забором с камерами, за которым раскинулось массивное высокое здание. Все здесь выглядит дорого и обособленно, и уж точно сюда не попадают случайные люди вроде меня, но сегодня особенный случай.

Я медленно провожу взглядом по плацу, где вдалеке двигаются фигуры в одинаковой форме, и даже не представляю, сколько стоит учеба в таком месте, потому что здесь не просто учатся — здесь лепят из мальчишек собранных и дисциплинированных мужчин.

И тут у меня возникает диссонанс, потому что я слишком хорошо помню своего младшего брата Пашку — растрепанного, упрямого, с вечными царапинами и привычкой лезть туда, куда не надо, а это уж точно не про кадетов.

Тяжелые шаги за спиной я слышу не сразу, потому что слишком увлечена собственными мыслями, но когда все-таки оборачиваюсь, то слегка замираю.

Потому что передо мной стоит далеко не мальчишка, а парень в форме — высокий, вытянутый, с коротко остриженными темными волосами и прямой спиной. И от этого мне становится не по себе, потому что я не сразу нахожу в нем того самого Пашку.

Я тихо бросаю:

— Привет…

Он смотрит на меня так же внимательно, а потом отвечает чужим, низким голосом:

— Привет, Адель.

Он делает шаг первым, и я даже не успеваю понять, что происходит, как его руки уже обхватывают меня, притягивая к себе с такой силой, что у меня выбивается весь воздух из легких.

— Черт… — вырывается у меня тихо. — Задушишь сейчас…

Он тут же ослабляет хватку и отстраняется, чуть неловко хмыкнув:

— Извини, переборщил.

— Все нормально… малой.

Я ловлю себя на мысли, что передо мной уж точно не малой, а самый настоящий мужчина с меня ростом. И это в его почти шестнадцать лет…

Пашка кивает в сторону выхода.

— Пойдем, мне дали увольнительную.

В кафе, которое я забронировала заранее, мы садимся у окна, делаем заказ, и я первой нарушаю тишину:

— Как ты здесь оказался? Мы с тобой так редко созванивались…

В моем голосе чувствуется вина, ведь из-за работы во Франции я могла месяцами не звонить Пашке.

Стыдно ли мне? Очень…

Особенно сейчас, когда Пашка так вырос, я понимаю, сколько времени у нас упущено.

— Расскажи мне подробнее, что случилось… Ну, после того, как я улетела, — прошу брата.

Пашка смотрит прямо, сцепив ладони в замок и сложив их на столе.

— После того, как отца посадили? Или после того, как ты улетела?

— Давай после того, как я улетела…

— Я тебе это никогда не рассказывал, потому что не хотел, чтобы ты переживала, — признается Пашка. — Но когда следствие закончилось, и отцу дали тринадцать лет, по школе окончательно начали ползти разные слухи, и я почти забил на школу. Начал шататься где попало, с кем попало.

— А Вика?

— Мать… — он чуть усмехается без радости, — не особо знала, что со мной делать.

Я молчу, и Пашка, проведя рукой по затылку, говорит уже спокойнее:

— А потом за мной приехал Мурад.

— Оу…

— Он сразу сказал, как есть, без всякой… — Пашка чуть морщится, подбирая слово, — без лишней болтовни. Сказал, что если я продолжу таскаться по гаражам и цепляться за всякую хрень, то долго не протяну. Предложил кадетку.

Я поднимаю на него взгляд.

— И ты согласился?

— А у меня особо не было выбора. Он сказал, что если еще раз меня там увидит, сам за шкирку притащит. Ну, а я его в гневе видел, поэтому не сомневался. Да и видел, что он переживает за меня и не отстанет…

Я киваю. Что ж, это вполне в духе Мурада.

— И… как тебе здесь? По телефону ты мне ничего не рассказывал, партизан...

Пашка пожимает плечами:

— Да нормально все было. Нашел друзей, понял, что такое дисциплина… и вообще, — он смотрит на меня чуть внимательнее, — если бы не он, я бы, скорее всего, уже где-нибудь под землей лежал. Те ребята, с которыми я тогда тусовался… — объясняет Пашка, — половина уже там.

На этом моменте официант приносит наш заказ — по порции завтрака мне и Пашке, а рядом ставит горячий стаканчик кофе, который я тут же нервно обхватываю холодными пальцами.

Когда официант уходит, я поднимаю глаза на брата.

— Не подумай, что я Мураду в рот заглядываю, особенно после всего, что у вас случилось, но и ты меня пойми, систер. Я благодарен ему за то, что он меня с этой дури вытащил и человеком сделал.

Я киваю и спрашиваю:

— И… он до сих пор оплачивает твою учебу?

— Да, — Пашка кивает. — Сначала частями, потом у него с деньгами стало лучше. Он же сейчас свое охранное агентство держит.

Я сжимаю пальцы чуть сильнее.

— Вы общаетесь?

— Да, он регулярно ко мне приезжает с проверками, как я тут. Последний раз был… — он на секунду задумывается, — с дочерью и с женой, — добавляет Пашка осторожно.

Я делаю жадный глоток кофе и перебиваю:

— Так, ты говоришь, у него свое охранное агентство? Расскажи подробнее.

Пашка кивает, и в его голосе появляется уважение, которое он даже не пытается скрыть:

— Да, у него свое дело, открыл пару лет назад. Не просто охрана, а… — он делает паузу, подбирая слова, — он берет частных клиентов. Людей с деньгами и с положением. Бизнесмены, какие-то чиновники, иногда даже те, у кого свои службы есть, но им нужно что-то… надежнее. Там не просто охрана, там все вместе — сопровождение, проверка людей, иногда даже… — он замолкает на секунду и смотрит вперед, — иногда решают вопросы, которые официально никто решать не будет. Мурад мне ничего не рассказывает, но я пару раз слышал его разговоры по телефону и сделал такие выводы.

Я чуть прищуриваюсь, внимательно слушая.

— То есть он снова влез в эту систему?

Пашка качает головой.

— Не совсем. Он теперь не внутри нее, а рядом. И, если честно, так даже удобнее. Он сам выбирает, с кем работать, и сам решает, в какие истории влезать, а в какие лучше не надо. Он не прогибается ни под кого, и платят им за это нормально, — добавляет он, но тут же качает головой. — Хотя… дело даже не в этом.

— А в чем тогда?

Пашка доедает свой завтрак и продолжает:

— В связях. Он через эту работу снова обрастает нужными людьми. Те, кого он охраняет, потом сами к нему приходят, с предложениями, с просьбами и с контрактами. Он не просто их прикрывает, он им становится нужен. А когда ты нужен таким людям, у тебя появляются рычаги. Это уже Мурад мне сказал, когда я просился к нему на работу, а он сказал, что мне еще рано.

— И ты с ним часто видишься?

— Ну, так, — он кивает. — Он приезжает ко мне почти каждый месяц. Иногда чаще, если получается. Привозит что-нибудь, спрашивает, как дела, мозги вправляет, если надо.

— Мозги вправляет? — я чуть улыбаюсь.

— Он умеет, — Пашка смотрит на меня серьезно. — С ним не особо поспоришь. Он вообще хочет, чтобы я после училища в МВД пошел. Пока учусь, обещал взять к себе, подработку дать.

— Понятно…

Пашка откидывается на спинку кресла и тоже берет стаканчик кофе в широкие ладони.

Брат смотрит на меня без осуждения, и тишина между нами уже не такая тяжелая, как в начале, но в ней все равно есть что-то непроговоренное, и я, собираясь с мыслями, тихо говорю:

— Мне жаль, что все так получилось.

— Я тебя не виню, систер.

— Ну ладно… а как там Вика? — спрашиваю я, чтобы сменить тему.

— Работает, — коротко отвечает он. — Консультантом в магазине одежды.

— Вы видитесь?

— Иногда, — он пожимает плечами. — Но она… живет своей жизнью. Когда стало известно, что отцу дали тринадцать лет, она заявила, что ждать его не будет.

Я киваю, потому что от мачехи я другого и не ожидала.

— А отец?

— Ну, я приезжаю к нему раз в год, — говорит Пашка. — Не чаще. У нас тут с увольнительными строго. А ты, если хочешь, съезди…

Я медленно киваю и даже записываю себе адрес, где он отбывает срок, но прекрасно знаю, что к отцу я не поеду. Его пощечина до сих пор звенит в ушах, стоит мне вспомнить день свадьбы и его слова о том, что я всех опозорила…

— Расскажи лучше, как у тебя дела? — спрашивает Пашка. — Чем ты занималась во Франции?

— О, да рассказывать особо нечего, — я пожимаю плечами. — Я кое-как доучилась на международном праве и нашла сносную работу в юридической фирме. Как видишь, замуж за француза не вышла, высот в карьере тоже не добилась. Да мне и не нужно было…

— Вот как…

Я усмехаюсь и провожу ладонью по волосам, отбрасывая их назад.

— А ты что хотел услышать? Что я там карьеру построила, офис с панорамными окнами купила и вышла замуж за француза с виноградником в комплекте?

Пашка широко улыбается.

— Не, ну виноградник — это было бы сильно.

— Ага… В общем, жила как все. Работа, дом, иногда куда-то выбиралась. Ничего особенного.

Когда мы возвращаемся к воротам училища, я чувствую легкую опустошенность. Мы останавливаемся, и я понимаю, что снова не знаю, как правильно попрощаться.

Он решает это за меня:

— Слушай, в эти выходные Мурад забирает меня на турбазу, — говорит он, чуть понизив голос. — На охоту.

Я вскидываю на него взгляд, а Пашка неловко чешет затылок, как будто сам не до конца уверен, зачем вообще начал этот разговор.

— Если планы не поменяются, то мы будем ночевать на турбазе. Там собираются все свои. Друзья, знакомые. Это у них каждый год так.

— Классная традиция… — тяну я.

— Ага, — он кивает, потом на секунду замолкает и добавляет уже осторожнее: — Ты это… если хочешь… приезжай.

Я молчу, переваривая это предложение, а он вдруг смотрит на меня внимательнее.

— Я сделаю вид, что ничего тебе не говорил.

Прищурившись, я смотрю на Пашку еще пару секунд, а потом коротко киваю.

— Я подумаю…

Глава 8

Я усаживаюсь на холодную столешницу, чувствуя, как через тонкую ткань платья тянет сыростью дерева, и медленно провожу пальцами по гладкой поверхности. Мне катастрофически необходимо чем-нибудь занять руки, потому что внутри слишком много напряжения, которое нельзя выпустить ни движением, ни словами.

Турбаза, на которую я приехала, находится далеко за городом, и в кое-каких местах здесь еще даже лежит снег, поэтому сырость загородного дома — это первое, что бросается мне в глаза, несмотря на то, что в камине с лихвой горят дрова.

Я долго сомневалась, прежде чем приехать сюда, перебирала в голове десятки вариантов, начиная от того, чтобы просто проигнорировать слова Пашки, и заканчивая тем, чтобы заявиться сюда под вечер, без лишних глаз, когда Паша, Мурад и его друзья разожгут костер и после — разойдутся по домам.

За окнами уже темно, только отражается бледный свет фонаря, размытый и неровный, и в этом свете кухня кажется будто не жилой, а временной, как все в жизни Мурада сейчас — временное, шаткое, собранное на силе воли и упрямстве.

Я не двигаюсь, даже когда слышу, как хлопает входная дверь и раздаются шаги. Тяжелые, уверенные, быстрые шаги Мурада, которые я когда-то выучила наизусть и до сих пор не забыла. Я закрываю глаза на секунду, позволяя этому звуку пройти через меня, как ток по всему телу…

У меня никаких сомнений — это он.

Я не шевелюсь и даже не подаю виду, только медленно перекладываю ногу на ногу и слегка выпрямляю спину, готовая увидеть тонну ненависти в его серых, прожженных жизнью глазах.

Мурад проходит на кухню, не включая свет, и я остаюсь у него за спиной, в полной темноте.

— …да, мам.

Его голос хриплый, низкий, с легкой усталостью.

— Мурад, я слышала, что Адель объявилась живой и вернулась в страну…

Я замираю, потому что голос Дианы Шах на том конце провода невозможно спутать ни с кем, и в груди неприятно тянет от воспоминаний. Я хорошо ее знала в прошлом, а она меня.

Я сжимаю пальцы на краю столешницы, чувствуя, как ногти впиваются в дерево.

Мурад передо мной молчит.

Я слышу его дыхание — неровное, глубокое, как после нагрузки, и понимаю, что он, скорее всего, только что вернулся с пробежки, потому что за окном ночь, и он из тех, кто гоняет себя до изнеможения, чтобы ни о чем не думать.

Привычка бегать появилась у него незадолго до нашего брака — увы, неудачного…

— Мурад, — голос матери становится мягче, но в нем появляется напряжение, — ты ведь понимаешь, что эта история не кончится ничем хорошим, как и пять лет назад? У тебя теперь есть семья. У тебя хорошая, любящая жена. Пожалуйста, помни об этом и не навороти дел. Цени их, когда вдруг засомневаешься…

Мурад делает шаг и останавливается почти у окна. Я вижу только его силуэт — широкие плечи, напряженная спина, чуть опущенная голова.

— Мам, — говорит он тихо, но жестко. — Хватит.

— Нет, Мурад, послушай меня! Нет ничего важнее семьи. Ты это знаешь. Не разрушь то, что у тебя есть, пожалуйста.

Он резко выдыхает, проводит рукой по лицу.

Устал…

Он — устал. От нравоучений, от жизни и от гонки, из которой не может выйти. Я это считываю, с тревогой кусая губы.

— Я сказал, хватит, — повторяет Мурад, контролируя каждое слово. — Не нужно читать мне морали о семье. Я помню, что нет ничего важнее семьи. Но довольно.

На той стороне наступает пауза — короткая, но показательная.

— …Хорошо. Роза просила передать, что скучает по тебе…

— Дай мне ее, — велит Мурад.

— Она уже засыпает, — тихо отвечает Диана. — Эмин весь день играл с внучкой, и она утомилась. Тем более, если вы поговорите, она снова будет проситься к тебе, а я сегодня долго ее успокаивала после твоего отъезда.

Мурад снова проводит рукой по лицу, я вижу это движение по тени, и его плечи на секунду опускаются.

— Я хотел поговорить с ней…

— Поговоришь завтра, — мягко отвечает она. — Отдохни. Мы с твоим отцом послезавтра улетим обратно домой.

— Я вернусь в город к тому времени.

— Хорошо, сынок. У отца же теперь виноградники, и мы не можем прилетать в Россию надолго. Он постоянно следит, чтобы его виноградники были лучше, чем виноградные земли Давида Романо. И не дай бог Давид соберет урожая больше, чем твой отец. Слава богу, мы живем не в Италии, а то они бы переубивали друг друга прямо на этих виноградниках…

— Вроде взрослые люди, а ведут себя как дети, — хмыкает Мурад. — Ладно, мам, доброй ночи…

— Доброй. Мы любим тебя, Мурад.

Короткий сигнал — разговор окончен.

Я медленно втягиваю воздух, достаю сигарету и, не спеша, провожу большим пальцем по колесику зажигалки.

Щелк…

Огонь вспыхивает ярко и резко, вырывая из темноты кусок пространства.

На этот «щелк» Мурад реагирует мгновенно. Настолько мгновенно, что я не успеваю даже поднести сигарету к губам как следует. Он разворачивается так быстро, что я не вижу самого движения — только тень.

И эта тень бешено срывается с места.

Рука на моем горле сжимается резко, жестко и без малейшего предупреждения, прижимая меня к стене так, что из груди выбивается воздух.

А в висок упирается холод металла.

Пистолет.

Я чувствую его так отчетливо, будто он уже внутри моей кожи, и медленно поднимаю глаза.

В первую секунду в его глазах нет ничего человеческого.

Только холод, концентрация и готовность убить.

И только потом у него появляется осознание, и он узнает меня. Не знаю по чему узнает — по глазам, волосам или дыханию…

Следом за узнаванием поднимается злость, а я в этот момент чувствую, как от него пахнет потом, костром и ненавистью…

— Привет…

Я выдыхаю дым от сигареты прямо ему в лицо, не отводя взгляда, и его пальцы на моем горле сжимаются сильнее, будто он проверяет, реальна ли я.

Следом в его зверином взгляде появляется жажда и голод — а это уже слишком несопоставимые качества с человеком, который секунду назад был готов нажать на спуск.

Мурад скользит взглядом ниже, и его взгляд ощущается почти физически, будто он касается меня без рук. Мое платье задралось выше, чем нужно, и теперь прохладный воздух касается оголенного бедра, но сильнее воздуха я чувствую на себе тяжелый взгляд…

Его ноздри едва заметно раздуваются.

Челюсть сжимается.

Я не сопротивляюсь, не отталкиваю и не дергаюсь, потому что все это бесполезно против такой силы, как Мурад Шах.

Я шумно сглатываю слюну и чувствую, как подушечки его пальцев едва заметно двигаются по моей шее, словно он сам не отдает себе отчета в этом движении.

— Не рад меня видеть? — шепчу ему хрипло. — Или уже думаешь, как трахнуть меня... так, чтобы жена не узнала?

Глава 9

— Не рад меня видеть? — шепчу ему хрипло. — Или уже думаешь, как трахнуть меня… так, чтобы жена не узнала?

Я смотрю на Мурада с вызовом в глазах, ведь ясное дело, что мой вопрос ему очень не понравился.

Уверена, Мурад — прекрасный отец! И муж он тоже неплохой, ведь такие, как он, верные любимой до мозга костей…

Поэтому логично, что от моего вызывающего вопроса в глазах Мурада поднимается злость — горячая, дикая, почти животная. Я чувствую, как его пальцы на моей шее начинают дрожать от напряжения, будто он изо всех сил сдерживается, чтобы не сломать мне что-нибудь. Прямо сейчас.

Он почти с нежностью скользит по моей щеке пистолетом, который все это время упирал мне в висок. Холодный металл, который оставляет за собой дорожку мурашек, движется от виска к скуле, от скулы к подбородку, и я задерживаю дыхание.

А вместо ответа он задает свой вопрос:

— Что ты здесь забыла?

Его голос низкий, хриплый, и в нем нет ни капли доброты, а лишь глухая, тяжелая злоба. И я почти к ней привыкла… почти.

— Приехала тебя увидеть…

Его рука на моем горле сжимается с такой силой, что я слегка дергаюсь, и из его губ вырываются слова — то ли просьба, то ли приказ:

— Хватит, Адель…

— Это просьба?

— Это, блядь, приказ, — шелестит он губами. — Хватит играться, повзрослей…

— Ну ты и грубиян…

Кажется, Мурад не на шутку распален — он действительно мог выстрелить в меня или задушить, не узнав, не разобрав, кто стоит в темноте его кухни. Ибо я уже видела этот взгляд однажды — в нашу брачную ночь, когда он стоял надо мной, тяжело дыша, и в его глазах была та же самая пустота, смешанная с ненавистью.

— Если тебе интересно, — произношу шепотом, — я взломала замки. Это оказалось, это не так сложно, когда очень хочется.

Пауза.

— А мне… очень хотелось. И это не игра. Я повзрослела, иначе бы не вернулась…

В его зрачках вспыхивают жажда и голод, смешанные с той самой ненавистью, которая не дает ему спать по ночам. И этот момент вспыхнувшая сигарета, которую я вставляю в губы, привлекает его внимание.

Пистолет в его руке описывает короткую, резкую дугу, и я чувствую, как холодный металл сбивает сигарету с моих губ, с такой силой, что она отлетает в сторону и падает на пол, высекая искры из темноты.

— При мне… курить нельзя… — хрипит он.

Я скольжу по столешнице ближе к нему, и мои колени упираются в его напряженный живот, который то опускается, то резко поднимается от прерывистого дыхания.

Его грудь ходит ходуном, и это… завораживает.

Я открываю рот, чтобы ответить, но он не дает мне сказать ни слова — его рука, которая до этого сжимала мое горло, подхватывает меня под затылок, и он одним резким, грубым движением сдергивает меня со столешницы.

Мои туфли слетают с ног, ударяясь о пол где-то в темноте, и я не успеваю даже охнуть, как он прижимает меня к стене — спиной к холодной штукатурке, грудью к своей груди, бедрами к своим бедрам, и между нами нет ни миллиметра пространства, только ткань его куртки и мое тонкое задравшееся платье, которое сейчас кажется насмешкой над приличиями.

— Какого хера ты ходила к Арсенову? — его голос срывается на рык, и я чувствую, как его пальцы снова опускаются на мое горло и сжимаются еще сильнее, почти до боли. — Кто тебя просил?!