Полная версия:
Не возвращайся
Сердце почему-то бьется чуть быстрее.
— Адель… — тихо говорит Ева, провожая меня, — будь осторожна.
— Я сама осторожность…
Камаль все еще говорит по телефону в своем кабинете и не замечает мои сборы.
И, наверное, это к лучшему.
Потому что если бы он сейчас попытался меня остановить — у него бы все равно ничего не получилось.
Я выхожу в коридор, закрываю за собой дверь чуть быстрее, чем нужно, и только тогда позволяю себе выдохнуть.
Но легче не становится.
Наоборот.
Внутри все как будто расшатывается, словно я слишком долго держала себя в руках, и теперь это начинает трещать по швам.
Я спускаюсь по лестнице быстрее, чем планировала, почти не чувствуя ступенек под ногами. Весенний воздух снаружи холодный, резкий — он бьет в лицо, и это немного отрезвляет.
Я открываю машину Евы, сажусь за руль и на секунду закрываю глаза.
Камаль прав.
Это опасно.
Очень.
Но именно это и не дает мне остановиться.
Он сказал, что я не узнаю Мурада.
Что он изменился.
Стал хуже.
Опаснее.
Но и тем даже интереснее, правда?
Я завожу двигатель, не обращая внимания на то, что мне начинает звонить Камаль. Переворачиваю телефон экраном вниз и выезжаю с парковки, потому что, как бы он ни пытался меня остановить, я уже приняла решение.
За эти годы я совсем ничего не узнавала о Мураде. Не гуглила. Не пыталась узнать ничего о его личной жизни. Вот совсем.
Поэтому сегодня я хочу узнать, кем стал Мурад Шах.
И плевать даже если реальность окажется намного хуже, чем я себе представляла.
Дорогие читатели, интересная информация 💋
Многие из вас спрашивают, почему указан год из будущего — 2068-й. Дело в том, что это книга из серии Шахов, а самая первая книга серии писалась в 2020 году и события в книге тоже были в 2020 году)) Методом простых подсчетов выходит, что я обязана проставить 2068 год для понимания, сколько прошло лет между 1 и 2 частью. Поэтому не удивляемся, что о детях Мурада я буду писать якобы в 2100-м году)))) Что вряд ли, поскольку книга Мурада планируется финальной книгой серии ❤️
Следующая глава — завтра! График проставлю чуть позже, и еще раз благодарю всех, кто поддерживает историю лайками, на старте это особенно важно! 🙏
Глава 4
Я останавливаю машину у отеля и некоторое время просто сижу внутри, так и не заглушившись. Свет фар скользит по ступеням у входа, по стеклянным дверям и по людям в роскошной одежде.
Пять лет назад я тоже здесь была.
Тоже в роскошной одежде.
А еще Мурад Шах здесь правил балом, был королем мира и все заглядывали ему в рот.
Ева сказала, что теперь все изменилось.
Я нахожу афишу у входа — аккуратный список гостей и спонсоров, и взгляд сам цепляется за знакомую фамилию.
Он тоже здесь, но теперь явно не король…
Я глушу двигатель, выхожу из машины и по пути бросаю на себя взгляд в отражениях зеркал.
Волосы распущены и легкими волнами лежат на плечах, макияжа минимум. На мне темное платье по фигуре, с открытыми плечами и длинным разрезом по бедру. Что-что, а в одежде я осталась верной себе на все сто процентов, и я прекрасно понимаю, что внутри все равно не останусь незамеченной.
Меня пропускают на вечер почти сразу. Охранник смотрит внимательнее, чем на остальных, и даже на секунду прищуривается, будто проверяет, не ошибся ли он, и затем делает шаг в сторону.
— Проходите.
Да, меня до сих пор узнают в этом городе…
Жаль только лишь, что это вовсе не повод для гордости.
Я иду внутрь, чувствуя на себе несколько взглядов, и не оборачиваюсь. Мне не нужно проверять, кто именно меня узнал, это читается и без этого — в чуть затянувшихся взглядах, в том, как кто-то наклоняется к собеседнику, чтобы шептаться за моей спиной…
Да, я та самая невеста Мурада Шаха, опозорившая его на свадьбе. Пять лет назад все посмотрели прикольный фильм с моим участием и с участием моего бывшего, а вынутые из контекста сцены ударили прямо в цель — по мне и репутации Мурада.
Что ж, я дала им прекрасный повод для обсуждения, пусть радуются…
Я вхожу в зал и почти сразу нахожу его глазами, потому что Мурад стоит на сцене.
И это первое, что выбивает меня из привычного ритма дыхания.
Вдох-выдох…
Вдох-выдох, Адель…
Пять лет назад Мурад Шах был центром этого зала, потому что все здесь вращалось вокруг него. Люди тянулись к нему сами, ловили его взгляд и подстраивались под его настроение.
Сейчас ему дали микрофон и, судя табло на заднем фоне, всего лишь несколько минут на речь.
Что такое несколько минут для человека, который раньше был королем этой сцены?
Я останавливаюсь чуть в стороне, не подходя ближе, и смотрю.
Он изменился…
Это видно сразу.
Лицо стало жестче, черты острее, как будто за эти годы с него содрали все лишнее. Щетина темная, густая, небрежная, не как раньше. Сейчас его образ — это следствие отсутствия привычки следить за собой. Волосы немного отросли, убраны назад, но неаккуратно, как будто он провел по ним рукой и на этом закончил.
Он выглядит старше.
Сколько ему сейчас? Тридцать пять?
Да, тридцать пять. Повзрослел…
Он берет микрофон, и я замираю.
— Я не буду долго говорить. Но скажу больше, чем на две минуты.
У него тот же голос, что и пять лет назад, но сейчас в нем появилась тяжесть…
— Господин Мурад, постарайтесь уложиться в отведенное время.
Ему сразу делают замечание.
Его пытаются сожрать, но Мурад, которого я знаю, сожрать себя не даст. И сейчас не дает.
В зале не становится тише. Кто-то продолжает говорить, кто-то делает вид, что слушает, но на самом деле просто ждет, когда это закончится.
Хотя раньше его все слушали…
— Фонд, который я представляю, занимается поддержкой… — он делает короткую паузу, будто подбирает формулировку, — …тех, кому помощь действительно нужна. Это дети, которые нуждаются в нас с вами. Наш фонд создан для того, чтобы помогать детям с редким заболеванием, таким, как мышечная дистрофия Дюшенна.
Где-то сбоку тихо усмехаются.
Я не сразу понимаю, откуда именно, но потом улавливаю обрывок:
— Серьезно? Теперь он про помощь рассказывает…
— Времена меняются. Сначала наживается на бедных, теперь им помощь всовывает…
Мурад не реагирует.
Он продолжает, как будто ничего не слышит.
— Сегодня я также хочу внести свой вклад в фонд. И напоминаю, что все средства будут использованы по назначению.
Он называет сумму, и я почти физически ощущаю, как в зале все считают его деньги и перешептываются.
— Для него это, наверное, много.
— Наверное. Но здесь этими суммами никого не удивишь.
— Да дело не в сумме. Вопрос в том, что он пытается этим обелить. Свою репутацию, наверное….
Я сжимаю пальцы на ремешке сумки, не отрывая взгляда от сцены.
Мурад все слышит.
Не может не слышать.
И все равно стоит прямо, без попытки оправдаться или понравиться.
Один из организаторов подходит ближе и берет второй микрофон:
— Мы благодарим вас за создание фонда и за ваш личный вклад. Любая поддержка важна для нас.
Можно сказать, подъеб засчитан.
«Любая поддержка важна» — это значит, что вы дали мало, но мы сделаем вид, что мы благодарны.
Такой бред…
Зачем он в этом участвует?
Зачем унижается перед ними?
— Надеюсь, со временем вы найдете еще более… эффективные способы взаимодействия с обществом, — говорит организатор, с легкой улыбкой, в которой слишком много намека.
Фраза звучит вежливо.
Но смысл понятен всем.
Я замечаю, как у Мурада на секунду напрягается челюсть.
Он не спорит, не оправдывается, но и не проглатывает полностью, оставляя за собой последнее слово, которое я не слышу.
Аплодисменты раздаются, но они редкие, вялые и скорее из приличия, чем от желания.
Я стою и смотрю, как он сходит со сцены.
Не очевидным остается тот факт, что никто больше к нему не подходит. Никто не тянется к нему, как раньше. Люди продолжают говорить, смеяться, обсуждать что-то свое, как будто его здесь нет.
Пять лет назад он был здесь центром, сейчас — как лишний элемент.
К Мураду подходит человек из охраны и что-то шепчет на ухо, указывая в мою сторону, и это было очевидно, поэтому совсем скоро я встречаюсь с ним глазами.
Этот взгляд я помню, но именно сейчас он током проходит по всему телу и вызывает во мне короткий импульс страха.
Да, Мурад стал другим.
В нем нет ни одного лишнего чувства, только концентрация и что-то еще, от чего по коже проходит неприятный холод.
Меня будто резко выбивает из равновесия.
Я на секунду забываю, как дышать, и не могу отвести взгляд, даже если бы очень захотела.
Кажется, Камаль не преувеличивал: я действительно не знаю, кто сейчас стоит передо мной.
И, похоже, Мурад уже понял, что я вернулась.
Я толкаю тяжелые двери и выхожу из зала, чувствуя за собой тяжелые шаги.
Глава 5
Я покидаю вечер с сердцем, громыхающим навылет.
Даже когда ловлю его взгляд через весь зал — прямой, тяжелый взгляд, от которого внутри все моментально сжимается, я все равно иду ровно, хотя внутри этой «ровности» ровно ноль целых и ноль десятых.
И никто меня не останавливает, хотя я знаю, что он меня увидел.
Знаю, что узнал.
И от этого внутри все собирается в тугой, болезненный узел.
Двери на улицу открываются, и холодный воздух сразу ударяет в лицо, остужает и приводит в чувство лучше любого алкоголя. Начало весны — это когда вроде бы уже не зима, но все еще мерзко, сыро и неприятно…
Спустившись по ступеням, несусь к заднему двору ресторана и останавливаюсь аккурат под окном туалета.
Памятное место, да, Адель?
Пять лет назад, ровно на этом же месте, я едва не разбила себе голову, если бы не Мурад, в руки которого я приземлилась. Я была злая, взбешенная и лезла в это окно с одним желанием: сбежать отсюда нахрен.
Я материлась, цеплялась за раму и в итоге все равно полетела вниз. Прямо в его руки.
Он притворился никем, хотя был королем этого вечера…
Был почетным гостем и уважаемым человеком.
Был…
— Сбежать с приема, который устраивают члены семьи Шах? Весьма смело.
— Мачеха только и твердила, что нужно обязательно познакомиться с каким-то прокурором-стариканом из этой семьи…
— Стариканом?
— Да, ему наверное лет двести…
— Да, слышал о нем. Видел пару раз. В честь Мурада Шаха, кажется, и устроен прием.
— И как он?
— Напыщенный индюк. Ему лет шестьдесят, наверное. Живет воспоминаниями о своей молодости и думает, что женщины все еще падают от него в обморок. Хотя ты доказала, что если и падать, то только из окна туалета…
— Ха, а все-таки юмор тебе отсыпали… Он, наверное, седой, пузатый и в очках, да?
— И слегка лысоват…
— Наверное, еще и сохнет по молоденьким и непослушным девочкам…
— Почти угадала. По таким, как ты.
Веселый был разговорчик…
Весь вечер я колола его своими шипами, а он в ответ улыбался и смотрел на меня… влюбленными глазами…
Сейчас этих глаз нет.
В них выжженное поле, а сам он разрушен от корки от корки.
Я думала, что буду готова к нашей встрече. Что за пять лет у меня все отболело, выгорело, сдохло где-то внутри и больше не тронет.
Ага.
Конечно…
Я прикрываю глаза на секунду и резко выдыхаю:
— Идиотка…
Лезу в сумку и достаю сигареты, не думая уже ни о чем, просто потому что руки чем-то нужно занять.
Щелкаю зажигалкой.
С первого раза не выходит — чертов ветер…
Со второго — огонек все-таки вспыхивает, и я, прикрывая его ладонью, поджигаю сигарету и с наслаждением делаю затяжку.
Дым обжигает горло, оседает внутри, и становится чуть легче дышать.
Я делаю еще одну затяжку, уже чуть жаднее, и в следующую секунду меня резко, без предупреждения, впечатывают в стену. Я ударяюсь спиной, и из меня вырывается короткий, сиплый вдох.
— Ох…
Его сильная рука вырывает сигарету из моих пальцев и сминает ее к чертовой матери — жестко и без компромиссов, ибо компромиссы, как я понимаю, закончились.
Его рука упирается рядом, перекрывая мне выход. Я с трудом нахожу его темно-серые глаза и первое, что чувствую — это холод.
Мурад смотрит на меня, не моргая, и от этого становится не по себе, потому что это даже не злость.
Это ненависть.
Ненависть лютая!
Лютая, да…
В его глазах нет ничего, что я помню.
Там не осталось ни тепла, ни привычной заботы, ни юной влюбленности.
Там есть только тьма.
— Привет… — выдыхаю я. — Как дела?
Если есть самый глупый вопрос, который можно задать в нашей ситуации, то это он.
Как дела…
Дура…
— Как дела? — его губы чуть дергаются в оскале. — Это все, что ты хочешь спросить спустя столько лет?
В его глазах напротив пляшут дьяволы и злость, выжженная годами...
— Побегать решила? — шипит он. — Думаешь, я за тобой бегать буду, блядь?
Я пытаюсь вдохнуть глубже, но выходит плохо, воздух застревает где-то в груди, и слова даются с большим-большим трудом.
— А что ты делаешь сейчас?..
Он приближается и шепчет мне прямо в губы:
— Я. Тебя. Ненавижу.
Я горько улыбаюсь, игнорируя, что отчего-то щиплет глаза.
— Я вернулась… — выдавливаю я, упираясь ладонями в его грудь, но он даже не двигается.
— Вернулась? Сама, что ли?
— Сама…
— Нахуя?
— Я хочу все исправить. Я могу объявиться, сказать, что жива. С тебя снимут обвинения, хотя бы часть, ты сможешь вернуть себе авторитет…
Мурад резко перебивает, и в этот момент его пальцы на моей шее сжимаются сильнее.
— Это все?
— Да я помочь хочу…
— Помочь? — он почти выплевывает это слово мне в лицо. — Мне твоя помощь нахуй не нужна.
Он осторожно сжимает мои волосы у затылка, заставляя запрокинуть голову, и я чувствую, как по коже проходит легкая боль.
— Я без тебя справлялся, — продолжает он. — И дальше справлюсь.
Я чувствую, как глаза начинает жечь, и злюсь на это.
Злюсь, злюсь…
Потому что ожидала, как минимум, другого приема…
— Я вернулась и хочу все исправить…
Мурад резко перебивает:
— Нечего исправлять. Проваливай отсюда.
Он наклоняется ближе, почти касается губ и цедит:
— И не возвращайся.
Мурад отшатывается от меня, убирая руки как от прокаженной, и на секунду мой взгляд цепляется за тонкий ободок на его пальце.
Я открываю рот и снова закрываю. Моргаю несколько раз, но обручальное кольцо никуда не исчезает, а потом слышу чужой и незнакомый детский возглас:
— Папа!
Глава 5.1
— Папа!
Я не сразу понимаю, что происходит, но почти моментально чувствую, как Мурад меня отпускает. Его пальцы соскальзывают с моей шеи, и я хватаюсь за горло, жадно втягивая воздух, пока в груди все горит и сжимается.
Он отпустил меня резко и без предупреждения, будто я для него больше не имею никакого значения.
Будто меня больше не существует, ведь он мгновенно переключается на этот детский звук.
Опустив взгляд, я вижу вдалеке ребенка. Маленькая девочка бежит сломя голову нам навстречу — сбиваясь с шага, почти падая, но не останавливаясь, с той детской уверенностью, что ее поймают, что ее ждут, что ее любят.
И, судя по глазам Мурада, любят безмерно и сильнее всех на свете.
— Папа! Папа, возьми меня!
Девочка почти врезается в него, но он успевает подхватить ее на лету, и он подхватывает ее так уверенно, так привычно, будто делал это не меньше тысячи раз.
— Осторожнее… — выдыхает Мурад, скользя по девочке обеспокоенным взглядом. — Сломать себе что-нибудь хочешь, а?
Я перевожу растерянный взгляд на Мурада, считывая его эмоции. Пытаясь понять, что он чувствует. Пытаясь хоть как-то собрать пазл и понять, какой он отец, ведь при виде дочери в Мураде будто щелкает переключатель. Тьма, которая только что смотрела на меня, исчезает и сменяется самым настоящим рассветом…
А его взгляд, который секунду назад давил, душил и ломал, становится… полным любви.
Но уже не ко мне.
— Ты куда так бежишь, а? — его голос становится ниже и мягче.
— Хи-хи-к…
— Я же велел подождать, проказница.
— Ну па-а-па!
Мурад хмурится:
— Что «папа»?
Кажется, у девочки закончились аргументы, поэтому она резко меняет тактику: обнимает Мурада за шею, тянется к его лицу и целует в щеку.
И да, она вовсе не обращает внимания на его щетину и строгий взгляд, а это значит, что строгости его дочь никогда не знала.
Хотя какой это строгий взгляд?
Так, ерундовый…
Ведь она уже знает, что одним поцелуем может растопить сердце самого сурового мужчины, и ей за это ничего не будет. Именно это я считываю в первые секунды, наблюдая за ними.
— Ну, папочка! Я так тебя люблю-ю-ю! Сино-сино!
Я прямо вижу, как под этим бравым натиском черты лица Мурада становятся мягче, а вместо поджатых губ даже появляется улыбка.
И эта улыбка…
Я никогда не видела у него такой улыбки.
Судя по всему, поцелуем в щеку она растопила его сердце, а признанием в любви нанесла финальный и решающий хук, который автоматически избавляет от любого наказания…
— Я тоже тебя люблю.
Малышка хихикает и тут же успокаивается, утыкаясь лицом ему в шею.
А я, встретившись с ее глазами, инстинктивно хватаюсь рукой за стену.
Потому что от серых глаз, один в один как у Мурада, пол под ногами начинает предательски плыть. Ее серые глаза глубокие, с тем же тяжелым оттенком, что у отца, а ее черты лица, линия темных бровей и упрямый изгиб губ — все это в ней кричит о том, чья она.
Шаховская девочка.
Любимица, дочь и единственное создание, которое любит Мурада безусловной любовью — той, которую он ждал от всех вокруг, а дождался лишь от собственной дочери.
Фасад ресторана, за который я зацепилась, холодный, как и весна в Санкт-Петербурге, но вовсе не это меня сейчас волнует. Не холод, который впивается в лицо и морозит плечи, ведь пальто я оставила в ресторане, как и Мурад оставил свой пиджак, выбежав за мной в одной лишь рубашке.
Девочка скользит по мне быстрым, почти равнодушным взглядом, но на секунду ее темные бровки сходятся к переносице, и она заостряет на мне свое внимание с детским, простым и очень понятным чувством: это мой папа. И спустя несколько секунд сканирования она все же решает, что я — лишняя деталь в ее мире, отворачивается от меня и тут же сильнее обнимает Мурада за шею, прижимаясь к нему всем телом, как маленький зверек, который защищает свое.
— Где ты был, папа? — спрашивает она деловито, но при этом не отпускает его, а наоборот, сжимает пальцы на вороте его рубашки.
Я же в ответ не могу перестать смотреть на нее.
На ее смешные, но аккуратно заплетенные косички, которые чуть растрепались от бега, на ее лицо — удивительно чистое, живое, но с теми же резкими, упрямыми чертами, что и у него.
Мурад достает из нагрудного кармана маленькую живую розу, слегка помятую, но все равно красивую.
— Я за розой ходил, — говорит он спокойно, глядя на нее. — Смотри, какая красивая, как и ты.
Она замирает на секунду, потом ее лицо расплывается в восторге, и она прижимает цветок к себе.
— Роза! — она смеется, звонко, легко. — Прямо как я!
Замерев, девочка снова замечает меня, а я ловлю себя на мысли, что даже имени ее не знаю. Это осознание колет под ребрами, вызывая жгучую боль.
Ее взгляд цепляется за мое лицо, изучает, и в этот раз она не только хмурится, но и упрямо поджимает губы, сжимая розу в маленьких пальчиках.
Мурад поднимает голову следом за дочерью и смотрит на меня.
И в его взгляде не остается ничего из того, что было секунду назад.
Ни тепла.
Ни мягкости.
Только холод — тяжелый, ровный, отстраненный.
— Мурад, я…
Я открываю рот, но в этот момент маленькая ладонь его дочери ложится на его щеку, и она поворачивает лицо отца к себе, перетягивая внимание с той уверенностью, которая бывает только у детей, привыкших быть центром чьего-то мира.
— Хотю домой, папочка…
В этот момент по коридору раздаются быстрые шаги, и к нам почти бегом подлетает женщина, заметно взволнованная.
— Простите, ради бога, я на секунду отвлеклась, а она… — она переводит дыхание и смотрит на девочку. — Ваша дочь плакала и просилась к вам, а потом увидела, как вы вышли из ресторана, и побежала за вами.
Женщина осторожно тянется к ребенку, но девочка тут же начинает цепляться за Мурада, прижимаясь к нему сильнее.
— Папочка! — ее голос срывается, в нем уже слышны слезы.
— Но папе нужно работать, детка… — мягко настаивает женщина.
— Нет, не нужно! Папа поедет со мной!
Женщина виновато качает головой.
— Вы ее совсем разбаловали, господин Мурад. За три с половиной года она привыкла, что вы всегда рядом.
Няня тянется к девочке, но Мурад не отдает ее.
Даже не делает попытки.
Наоборот, он подхватывает ее удобнее и прижимает к себе, и девочка тут же успокаивается, утыкаясь лицом ему в шею.
— Все в порядке, — говорит он спокойно. — Дочь сказала, что хочет домой. Значит, поедем домой.
— Но ваша работа, господин Мурад…
— Едем домой, — повторяет Мурад жестче, и няня отступает.
— Как скажете.
— Хи-хи-к…
Девочка обнимает Мурада за шею и слегка закрывает его от меня, будто ставя между нами невидимую границу. И ей это, конечно, удается, но я не чувствую ни злости, ни соперничества, потому что прекрасно понимаю, что испытывать к ней ни первое, ни второе я никогда не смогу.
Няня замечает меня и приветствует кивком головы, не задавая лишних вопросов, но оборонив:
— Ваша жена уже дома, господин Мурад. Она звонила уточнить, когда вы вернетесь, потому что приготовила любимый пирог дочери.
— Я наберу ей в машине, — кивает Мурад.
Он разворачивается и, не глядя на меня, быстро уходит с дочерью и няней в сторону парковки.
Будто меня действительно здесь нет.
Будто я — просто тень на стене, которую не стоит замечать.
Дочь тихо бормочет что-то на ухо, прижимаясь к отцу, а он отвечает ей вполголоса, так, что я уже не разбираю слов. И в этот момент я понимаю, что между ними есть то, чего я ему дать не смогла — ту самую безусловную чистую любовь.
И с каждым их шагом внутри меня становится пусто и тихо.
Когда машина Мурада плавно выезжает с парковки, я остаюсь одна с полным ощущением, что у меня из-под ног окончательно вытащили все, на чем я стояла.
Глава 6
Я открываю дверь без стука, потому что прекрасно помню этот кабинет, в котором сидит прокурор города.
Только пять лет назад в этом кресле сидел Мурад, мой жених, впоследствии ставший и моим мужем. Однако, в статусе мужа и жены мы пробыли не так долго, ведь дальше завертелось компроментирующее видео на свадьбе, а в дальнейшем начались суды и разбирательства, в ходе которых полетело кресло моего мужа. На Мурада вешали статьи с такой же скоростью, как несутся гоночные машины по трассе, а я…
Я решила, что побег будет самым легким решением всех проблем.
Переступив порог прокурорского кабинета, мой взгляд сразу цепляется за фигуру за столом.
Андрей Арсенов поднимает голову, и когда его глаза все-таки находят меня, то в них мелькает раздражение и злость.
А еще там есть страх, который проскальзывает в глазах человека, когда перед ним возникает то, что он давно похоронил и на чем успел выстроить новую жизнь.
Интересно, ему удобно сидеть в кресле своего бывшего друга?
Не жмет оно ему?
Мы пересекались с Андреем Арсеновым несколько раз в прошлой жизни, и он был на нашей свадьбе, а потом он очень быстро переместился из начальника МВД в кресло повыше. Насколько я знаю, для этого он приложил немало усилий: слил неугодную информацию про Мурада Шаха, поддерживал обвинение и активно помогал следствию.
— Здравствуй, Андрей.
Он меня узнал сразу, в этом нет никаких сомнений, и это читается по тому, как на секунду сжимаются его губы.
— Надо же… — произносит он негромко, откидываясь на спинку кресла и внимательно рассматривая меня с ног до головы, не скрывая ни оценки, ни скрытого раздражения. — Какие люди.
Я закрываю за собой дверь и прохожу внутрь, не спрашивая разрешения, потому что если он и ждет от меня покорности, то зря. Я опускаюсь на стул напротив него, складывая руки на столе.
— Ты меня приглашал.
— Да, мне донесли, что ты вернулась в страну.
— Новости разлетаются быстро…
Андрей на секунду щурится, и в этом взгляде мелькает что-то неприятное, почти хищное, прежде чем он отводит глаза к папке перед собой и открывает ее с резким, чуть излишне громким движением.
