Корона Золотого леса

Финиг поднял голову, посмотрел на неё скучающе и фыркнул:

– Чего уставилась? Это просто белка. Они даже не кусаются. Почти.

Арлен фыркнул:

– Что, рыжая, увидела потерянную сестру?

– Ха-ха, отличная шутка, ты прямо в ударе! – я протянула руку, чтобы хлопнуть его по плечу, но тут же отдёрнула. Стало неловко. Не после утреннего разговора.

Ерин пожал плечами:

– Лес богат разной живностью. Это нормально.

Только Арлен посмотрел не на белку, а на меня. Быстро. Мимолётно. В его глазах сверкнуло что-то вроде… тревоги? Но он сразу отвернулся.

Я провела рукой по шершавой коре рядом. Под пальцами – знакомая, теплая шершавость. Я подставила лицо солнечному пятну, выдохнула чуть глубже, чем нужно.

Тишина вокруг наполнялась естественными звуками – ритмичными, спокойными, как дыхание большого зверя.

Без странностей.Мы шли дальше – минуту, может, две. Без чудес.

Мой страх отступал. Аккуратно, незаметно. Я поймала себя на том, что перестала стискивать кулаки. Руки свободно покачивались вдоль тела. Пальцы больше не дрожали.Отношение ребят к белке и жуку – будто это часть их мира – сделало всё ещё страннее.

Скорее сдержанно-торопливый.Я остановилась лишь тогда, когда за нами послышался лёгкий стук. Не громкий.

Серый заяц выскочил прямо на тропу и промчался мимо нас, почти касаясь моих ног мягким боком. Я едва успела отступить. Он исчез в кустах, оставив после себя только шорох и следы на влажной земле.

– Вот это прыжок, – пробормотал Ерин спокойно, будто говорил о чем-то привычном.

Финиг цокнул языком, провёл лапой по морде и неожиданно довольно хрюкнул.

– Хорошенький бы вышел обед. Вкусные-вкусные косточки! Так бы и отгрыз ему уши, ух, ушёл! А шуба, шуба-то какая! Такую шубку носить да в Зимнем Дворе.

«Всегда». «Нормально». «Обычно».

Дыхание стало мягким, ровным.Я ощутила, как мышцы спины расслабляются окончательно. Грудь больше не сжимало.

Он был слишком похож на тот, в котором я выросла.Лес, словно желая убедить меня, что я не чужая, расправлялся перед нами как мягкий плед.

От запаха листвы и влаги сами по себе в голове всплывали образы, с каждой минутой становящиеся всё четче. Голубой автобус медленно полз по улочкам Ашфорда между двухэтажными домиками. Я смотрела в окно, высматривая голубые фасады Вардроб Плас, магазина, в который по выходным мы с кузиной ходили смотреть на яркие платья и так мечтали, что однажды примерим одно.

После Вардроб Пласа школьный автобус поворачивал на трассу R772. Чем дальше от посёлка мы отъезжали, тем сильнее меня клонило в сон. Я прижимала большой рюкзак к груди и вжималась лбом в оконное стекло. Мы проезжали мимо парка Ренс-Вуд. И каждый раз, когда автобус въезжал в густую полосу тумана, мне казалось – на нас смотрят. Кто-то за яблонями наблюдает за сонными детьми, которые добираются до школы по чужому для него миру.

Сейчас – вспомнила. И почему-то от этого не стало страшно.Я никогда никому об этом не говорила.

Ветер поднялся, шевельнул ветви над головой. На меня посыпалась охапка сухих листьев. Один – золотой, другой – ярко-красный, третий – почти бурый. Я задержала шаг, поймала один ладонью. Лёгкий, хрупкий. Он дрогнул от моего дыхания, будто ожил на миг.

И впервые за этот долгий день… улыбнулась. Птицы переговаривались между собой. Листья шуршали. И весь этот шум, обычный и непримечательный, будто заполнял пустоты внутри, выстуженные сегодняшними криками и страхом.

Ерин заметил, как я невольно подставляю лицо солнцу между кронами, и какое-то мгновение смотрел на меня слишком долго.

– Я рад, что тебе стало лучше, – тихо сказал он. Затормозил, легко коснулся кончиками пальцев складок юбки. Помнил, что я просила не прикасаться. Это было по своему приятно

Я не ответила.

Но да – Лес лечил. Так, как мог. Тропа впереди казалась всё обычнее. Всё человечнее.

Мы шли дальше – тропа становилась уже не просто тропой, а дорогой, усыпанной старым опавшим листом и упругими яблоневыми косточками, и чем дальше, тем сильнее в воздухе слышался запах гниющей листвы.

Деревья редели, плавно перетекали в ухоженный яблоневый сад. Ровная дорога была укрыта разноцветным шуршащим одеялом и опавшими спелыми яблоками. Мы с Финигом подобрали по одному и под неодобрительным взглядом Ерина захрустели. В рот брызнул сладкий сок, яблоко оказалось сочным, с крошащейся на языке мякостью. Самое обыкновенное. Чудо, а не яблоко!

Дорога резко уходила вбок, между двумя рядами высоких сухих изгородей. Мы свернули в тень, под плотно переплетенные сухие ветви, образующие длинную арку. Сквозь неё проглядывала узкая щель и высокие стены живой изгороди, какие бывают в замковых парках поздней осенью – лохматые и растрёпанные, застигнутые врасплох первым холодом. И каждая ветвь – обнажённый нерв, почерневший от сырости и холода, жалкий остов, утративший былое прикрытие. А под ними, у самых корней, валяется то самое потерянное оперение – цветастый, но уже мертвенный ворох.

Это не просто опавшие листья, нет, это растерзанная плоть самого лета, его тщетная и яркая исповедь. Багрянец здесь – не торжественный, а лихорадочный, пятнистый, как румянец чахотки на впалых щеках. Жёлтый – не солнечный, а болезненно-язвенный, пропитанный гнилостной сыростью. Всё это смешано в гнетущем, безысходном хаосе, в котором уже не разобрать, где былое великолепие, а где – начало тления. Они прилипли к чёрной, студёной земле, эти листья, обмякли, отдали ей свои последние краски, и теперь лежат, как пестрое тряпьё после бесславной пирушки, как конфетти, разметанное по пустынной площади после ухода цирка.

И стоит эта лохматая, тёмная изгородь над этим пёстрым саваном, безмолвная и неподвижная. Стоит и смотрит на тебя своими тысячью голых, колючих сучьев – смотрит с каким-то тупым, почти человеческим отчаянием. Стоит и, кажется, шепчет своим скрипучим, ветреным шёпотом одну-единственную, навязшую в зубах мысль: о тщете всякой листвы, о бренности всякого цвета и о том долгом, немом и беспросветном ожидании, что зовётся зимой.

Тень за щелью изгороди была гуще обычной тени, в ней играли длинные, тонкие бликующие прожилки, как старые жилы на карте. Там, где тропа входила внутрь, земля выглядела чище, плотнее, как будто там редко ступала походная грязь – только обувь с мягкой подошвой людей Двора или гостей.

Финиг подпрыгнул. Огрызок его яблока едва не зарядил мне по щеке. Ши с задором понёсся к щели и тут же обернулся, словно приглашая – хвост в движении, глаза искрятся, уши торчком:

– Ну что, давайте танцевать! – и рассмеялся тем своим звонким смехом, который в лесу всегда звучал как ознаменование шалости.

Ерин притормозил, опустил взгляд на тропу, и его голос стал осторожным, ровным:

– Так значит, Лабиринт действительно существует… у нас… я считал, что это просто байка, которой пугают незваных гостей Двора.

Я глянула на Арлена. Он стоял в тени деревьев, чуть в стороне, лицо собранное, руки сжаты в кулаки у меча. Ему не свойственна была серьезность, но сейчас он был как выточенная статуя: напряжённый, вслушивающийся в каждый шорох.

– Осенний Двор не любит гостей, – пробормотал он, не поднимая головы. – Он принимает только своих и тех, кого сам считает достойными. Лабиринт – его щит. Ни один посторонний, что зашёл не по приглашению, не выходит прежним. Если вообще выходит.

Ерин кивнул:

– Нам придётся пройти через него.

– А мы не можем, ну… пройти в Двор через Изнанку? – робно заикнулась я, но под скептическим взглядом парней стухла.

– После моего, кхм… самовольного ухода, – протянул Арлен. – Советники озаботились тем, чтобы я точно не вернулся тем же способом.

Ерин окатил его таким обжигающим взглядом, что мне иррационально захотелось спрятаться как можно дальше. Его губы искривились, уголок приподнялся вверх. Дернулась нижняя челюсть, блондин приподнял подбородок.

– Возможно, нам стоит идти без тебя. Вероятно, Лабиринт пропустит нас, ведь мы ничем не вредили Жёлтому Дому.

– О, если бы ты не был в дурмане, ты бы увидел очевидное: не важно, пойду я или нет. Лабиринт уже встретил вас. А значит, дороги напрямую в Двор вам не видать.

Действительно, сквозь вход в лабиринт уже виднелась одна из стен, и узкая дорожка разделялась на две. Финиг уже прыгал вокруг, задирая лапки, рассматривая тонкие стволы, которыми заканчивалась арка: на них росли грибы, крупные, и мох сиял, как будто пропитан был янтарём. Он с любопытством ткнул носом в один гриб и пробормотал:

– Вкусно, гляди, да не ешь – он зачихал, будто вспомнил, как однажды съел незнакомую ягоду и потом три дня напевал себе под нос.

Арлен вдруг сделал шаг вперёд, ступил буквально на порог из плоских серых камней и остановился. Он повернулся к нам, и я увидела, что его глаза стали ещё собраннее:

– Слушайте меня внимательно, – он говорил быстро, как командир, но в голосе слышалась усталость. – Мы не можем позволить себе… паниковать. Лабиринт ловит всё. Не кричать, не спорить. Не давать ему поводов играть с мыслями. И если он начнёт меняться – уйдём. Сразу. Поняли?

– Понял, – ответил Ерин. Его ладонь на рукояти копья дрогнула. – Лотта.

– А?

– Всё будет хорошо.

Я кивнула.

Мы сделали шаг вместе, и живые ворота сжались за нами, как плотный занавес. Сразу стало тише; звуки леса затихли, словно кто-то выключил большую часть мира.

Лабиринт будто вздохнул, когда мы шагнули внутрь. От холодного воздуха, лизнувшего руки, кожа покрылась мурашками. ропа под ногами была гладкой, как вылизанный пол коридора, и даже звук наших шагов отдавался странным гулом, как будто пространство было шире, чем казалось.

– Стены… – выдохнула я.

Они были выше, чем казались снаружи: теперь не изгороди, а настоящие стены, выложенные чем-то, похожим на спрессованные корни и камень одновременно. Они нависали, сужая пространство. Между переплетёнными ветвями пробегали золотые искры.

Финиг шёл впереди, то и дело подпрыгивая. Ерин шёл за ним, не выпуская копья из рук. Арлен – рядом со мной.

Близко.

Слишком близко. Я видела, как он передёргивает плечами. Как хватается за пояс, нащупывая эфес своего меча. Я была всё ещё зла на него, разумеется, боже, я была так зла! Но видеть его страх было невыносимо. Мне трудно было представить, что он пережил в родном Дворе, но очевидным стало одно – он не хотел возвращаться. Но зачем? Почему он шёл? Неужели, он планировал вернуться давно, и именно поэтому просил защиты Короля Летнего Двора?

Эти вопросы мучали меня также, как мучило его состояние. Видеть Арлена таким тихим было непривычно. Мне не хватало его шуток, ерничества и расслабленности, которая вселяла в меня уверенность в новом дне, в который мы вступали вместе. Поэтому я сделала то, что казалось самым естественным и нужным теперь: протянула руку и нащупала его узкую влажную ладонь. Слегка сжала. У меня не было подходящих слов, но была возможность выразить свою поддержку иначе.

Арлен весь выпрямился и замер на секунду. Его сковало напряжение, но когда я поспешила отпустить его, он сам схватился за мою ладонь. Теперь мы шли, сцепившись, как лучшие подружки в начальной школе. Вот только вместо обеда в столовой нас ждало нечто, чье присутствие я ощущала с того самого мига, как перешагнула камни на входе.

На первой развилке мы остановились. Финиг ощупывал стену перед собой. От шлепков перепончатой ладони с пересохших корней мелкими струйками осыпался песок.

– Нам нужно выбрать, куда повернуть, – Ерин обернулся, наткнулся взглядом на наши переплетенные руки, и мне тут же стало неловко, будто я делала нечто неприличное на глазах настоятельницы церкви Святого Брандана.

– Налево, – хрипло выдохнул Арлен, и к моему удивлению, ни Ерин, ни Финиг не стали спорить. Влево вела узкая тропинка, и некоторое время мы шли боком, растянувшись в шеренгу.

Прямо на глазах коридор перед нами вдруг растянулся. То, что секунду назад было узким проходом, стало широкой площадкой.

– Это… не могло так быстро… – я не договорила.

– Скажи спасибо, что нас не зажало между стенами.

– Ой спасибо мил, эээ… фей за предупреждение, – я откланялась в пояс и сделала кривой реверанс. Ответить Арлен не успел – земля под ногами дрогнула, словно что-то толкалось изнутри.

– Эй! – крикнул Финиг, – вы это чувствуете?..

Земля под нашими ногами гудела – и внезапно вздулась между нами. Сначала – как морщинка на земле, крошечный приподнятый шов. Потом – резко, будто внутри земли выпрямилась пружина.

Я успела увидеть, как Ерин выбросил вперед руку, пытаясь схватить меня за пальцы… Но что-то хрустнуло. И между нами вырос валун. Серо-бурый, с трещинами, как высохший череп. Он рос так же быстро, как поднимается штормовая волна.

– ЛОТТА! – голос Ерина звучал глухо, как будто через воду. Я ударила ладонью по поверхности. Камень был теплым, почти живым на ощупь.

Откуда-то изнутри – из самых глубин – доносился гул. То ли стон, то ли чей-то бесконечный вздох.

– Не трогай его! – рявкнул Арлен. – Лабиринт не любит, когда его ломают!

С другой стороны что-то царапнуло стену. Потом – приглушённое, почти детское сопение.

– Ерин? Финиг?! – вышло так громко, что горло заболело.

– Не… выход… – донеслось едва-едва. – Не… идите…

– Это Финиг? – прошептала я.

– Не уверен.

Я похолодела. Стена рядом дрогнула. И медленно, почти лениво, поползла правее, перекрывая прежний проход. Мы стояли в коридоре длиной в десяток шагов, а единственный путь вёл вперёд.

Глава 12. Без нити Ариадны

Узкая дорожка была единственным путем, который пока ещё был открыт для нас.

Внутри меня всё дрожало от волнения и страха. За Финига, за Ерина, за нас с Арленом.

За спиной зашумело, что‑то глухо врезалось в стену лабиринта.

– Ауч, давай полегче, рыжая! – я вздрогнула и отдёрнула ладонь, которую, оказывается, со всей силы сжала вокруг запястья Арлена.

– И что там? – я закрутила головой, пытаясь найти источник звука, пока не наткнулась на внимательный взгляд глаз-бусинок.

В нише стены за нашими спинами, на пыльных корнях сидела упитанная рыжая птичка.

– Крапивник, – Арлен положил руку мне на плечо. Птица склонила голову на бок, блеснула клювом и вспорхнула. Раз, и словно её не было.

– Не будем тратить время, – Арлен потянул меня за собой по дороге.

От стен лабиринта тянуло сыростью и холодом, и я то и дело ёжилась. Платье из Летнего Двора совсем не подходило для такого путешествия. Вскоре мои руки стали совсем красными, а в носу захлюпало. Так происходило всегда, когда я замерзала.

Я шмыгнула носом и машинально потёрла ладони друг о друга, стараясь согреть пальцы. Холод будто подбирался изнутри, липкий, настойчивый, и никакое движение не помогало. Я сделала ещё шаг – и едва не оступилась, потому что плита под ногой оказалась влажной.

Арлен остановился резко.

Я уже собиралась спросить, что случилось, когда он развернулся ко мне и, не говоря ни слова, расстегнул застёжку на своём плаще. Ткань мягко шуршала, тёплая, плотная – совсем не такая, как мой тонкий летний наряд.

– Эй… – я хотела возразить, но он уже накинул плащ мне на плечи, быстро, почти сердито, будто спорил не со мной, а с чем‑то невидимым вокруг.

Запах был чужой и странно успокаивающий: дым, металл, холодный ветер и что‑то горьковатое, похожее на сухие листья. Тепло накрыло сразу, тяжёлым, надёжным слоем. Я замерла, не зная, что делать с руками.

– Арлен, ты же сам замёрзнешь, – выдохнула я, кутаясь в ткань помимо воли.

Он дёрнул плечом.

– Мне привычнее, – бросил он коротко и отвернулся, двинулся вперёд, вглубь коридора.

Стены по обе стороны были одинаковыми – плиты, листья, тени. Я поймала себя на том, что стараюсь запомнить хоть какую-то деталь, отличить один поворот от другого, но взгляд всё время соскальзывал, будто здесь не за что было зацепиться.

– Нам нужно решить, куда идти, – сказала я, нарушая молчание. Голос прозвучал тише, чем хотелось.

Арлен помолчал. Потом медленно кивнул.

– Да. Пока он не решил за нас.

– Он… правда выбирает? – спросила я.

– Всегда.

Я прикусила губу.

– Ты говорил… что уже был здесь.

Он остановился. Не сразу посмотрел на меня – сначала провёл ладонью по ближайшей стене, будто проверял её на прочность. Камень отозвался глухим, неприятным звуком.

– Был, – наконец сказал он. – Давно.

– И… ты прошёл?

Арлен усмехнулся одними губами.

– Формально – да.

Мне это не понравилось.

– А на самом деле?

Он повернулся ко мне. В полумраке его лицо казалось резче, углы скул – жёстче, а глаза темнее.

– Лабиринту нужна плата, – сказал он. – И он её всегда берёт. Я не могу обещать, что то, что сработало тогда, сработает сейчас. И не могу обещать, что мы выйдем… целыми.

Я сжала края его плаща, почти до боли, и кивнула – больше себе, чем ему.

– Всё равно другого пути нет, – сказала я.

Арлен внимательно посмотрел на меня, будто хотел что‑то возразить, но в итоге лишь коротко выдохнул.

– Тогда идём, – сказал он. – И слушай внимательно. Не стены. Себя.

Он сделал шаг вперёд, и я пошла рядом, стараясь не отставать, чувствуя, как Лабиринт медленно смыкается вокруг нас – не спеша, терпеливо, как хищник, который знает, что добыча уже внутри.

Очередная развилка появилась в тот момент, когда ноги уже наливались тяжестью и каждый шаг отдавался тупой ноющей болью в стопах. Я поймала себя на мысли, что за всю прежнюю жизнь, наверное, не проходила столько, сколько за последние недели.

Одна дорога поднималась вверх на склон. Вторая резко ныряла вниз, огибая склон и исчезая в густой тени между стенами. Я почти не раздумывала: подъём казался логичнее, безопаснее. Сделала шаг… и тут же почувствовала, как земля предательски уходит из‑под ног.

– Осторожно! – успел выдохнуть Арлен.

Он схватил меня за локоть, но вместо спасения мы оба потеряли равновесие. Мир перевернулся, дыхание выбило из груди, и мы покатились вниз, цепляясь за траву и камни. Я зажмурилась, раскинула руки, стараясь хоть за что-нибудь ухватиться, и только спустя несколько секунд смогла остановиться, уткнувшись плечом в мокрую землю.

Сердце колотилось так, что, казалось, его слышно на весь Лабиринт. Во рту пересохло. Я приподнялась, села, проверяя, всё ли на месте.

– Жива? – Арлен оказался рядом почти сразу.

– Пока да, – хрипло ответила я и попыталась улыбнуться.

Отлёживаться было некогда. Склон оказался слишком крутым, чтобы идти по нему нормально.

Я попробовала спускаться боком, потом – почти на пятой точке, скользя по влажной траве, но радости это не принесло: под ладонями попадались острые камни, колючие кусты, а пару раз я больно ударилась бедром. Встать в полный рост было страшно – ноги ехали, тьма сгущалась.

Мы двигались медленно, почти на ощупь. Где‑то вдалеке ухнула сова – или мне просто хотелось верить, что это она, а не сам Лабиринт решил напомнить о себе. Туфли скользили, я то и дело спотыкалась, тихо ругалась себе под нос.

В какой-то момент Арлен остановился, раздражённо выдохнул и, не спрашивая, обнял меня за спину.

– Не сопротивляйся, – буркнул он. – Так быстрее.

И просто потащил за собой, уверенно, будто дорога была ему знакома. Я послушно переставляла ноги, держась за его руку и стараясь не думать о том, что будет, если он вдруг отпустит.

Постепенно тьма начала отступать. Над нами проступили три бледных диска – маленькие луны, холодные и чужие. Я различила собственные пальцы, затем – силуэт Арлена впереди.

Мы вышли в коридор.

Он был узким, словно щель между двумя исполинскими стенами. Камень поднимался так высоко, что небо превратилось в тонкую полоску где‑то далеко наверху. Каждый шаг отдавался гулким эхом, а где‑то рядом монотонно капала вода.

Я провела ладонью по стене – и тут же отдёрнула руку. Камень оказался влажным, скользким, неприятным на ощупь, будто покрытым холодной плёнкой.

– Фу… – вырвалось у меня.

– Не трогай, – коротко сказал Арлен, даже не оборачиваясь.

Мы шли долго. Слишком долго. Коридор не менялся, не сужался и не расширялся, не давал ни единого ориентира. Всё, что было вокруг, – стены. Одинаковые. Давящие. Бесконечные.

И чем дальше мы продвигались, тем сильнее мне казалось, что Лабиринт не просто окружает нас, а внимательно смотрит – выжидая, когда мы устанем достаточно, чтобы сделать ошибку.

Всё, что мы видели, это стены. Едва освещённые, влажные. Каждый шаг сопровождался громким чваканьем, мне казалось, что мои ноги промокли и остыли. Хоть бы один поворот! Хоть одна развилка! Но стены всё также тянулись вперед без единого поворота.

– Ууу, когда же это закончится! – взвыла я от досады и затарабанила по стене.

– Устала? – Арлен звучал отстраненно, но когда я кивнула, он просто притянул меня к себе и погладил по голове, укачивая, как маленького ребёнка. – Не кисни, рыжая, мы обязательно выберемся.

Мы простояли так какое-то время, раскачиваясь из стороны в сторону, пока я не успокоилась.

– Как думаешь, с ребятами всё в порядке? – заговорила я, когда мы снова двинулись вдоль стен.

– Всё с твоей златовлаской отлично, волнуйся лучше о себе, – ощерился Арлен в отве. Даже зашагал быстрее, надо же.

Пришлось прибавить хода, чтобы нагнать его.

– Что ты к нему цепляешься! И с ним остался Финиг!

Арлен хмыкнул, но приостановился:

– За кого точно не переживай, так это за болтуна! Он Страж, не забыла? Для него это детский лабиринтик в саду. Ни один Двор не может навредить Стражам. А Лабиринт – часть Осеннего Двора.

Я понятливо кивнула и благоразумно заткнулась.

Мы шли молча, когда коридор внезапно оборвался. Стены просто закончились – и перед нами открылось широкое пространство. Пол уходил вниз, образуя неглубокую чашу, выложенную каменными плитами с вырезанными листьями.

– Стой, – сказал Арлен.

Я остановилась сразу. Он шагнул вперед один, осмотрелся. Его плечи напряглись.

– Не нравится мне это место.

Я уже хотела спросить, что именно ему не нравится, когда плиты под моими ногами дрогнули.

Сначала – едва заметно. Потом сильнее. Камень начал расходиться тонкими трещинами, и из них медленно, тяжело поднялся туман. В нос ударил запах гнили и застоящевшейся болотистой воды.

Я взвизгнула:

– Назад, – и дёрнула рукав фейри на себя.

Мы развернулись одновременно – и уперлись в гладкую стену. Там, где был проход, теперь не было ничего. Просто камень. Цельный. Холодный.

Я ударила по нему ладонью. Камень глумливо остался на месте.

– Это… – начала я.

– Молчи, – сказал Арлен. – И дыши как можно реже.

Я ткнула пальцем в бок, махнула рукой. Идем, мол, вдоль. Вокруг чаши как раз тянулся бортик. Его толщины как раз хватало, чтобы идти боком, не рискуя свалиться куда‑то вниз за пределы площадки. Следующий проход Лабиринта был аккурат на противоположной от нас стороны чаши. Спускаться вниз и идти сквозь туман не хотелось.

Арлен перевёл напряжённый взгляд с меня на бортик и обратно. Нахмурился, просчитывая что‑то в голове, и кивнул.

Туман стелилсяся низко, не поднимаясь выше щиколоток.

Арлен ступил на бортик первым, проверив его ногой. Камень был холодным и слегка скользким от влажного воздуха. Он подал мне руку. Я взялась. Его пальцы сжали мои так сильно, что кости затрещали.

Мы пошли боком. За спинами был провал, перед нами расстилалась чаша диаметром метров двадцать, заполненная туманом. В центре чаши, прямо под нами, темнело что-то. Пятно. Просто чёрное пятно на белом.

Я смотрела на плитки под ногами. На них были вырезаны листья, и в щелях между ними что‑то блестело. Может, роса. Может, что‑то ещё.

– Не смотри вниз, – прошептал Арлен. Его голос был натянут, как струна.

Я тут же подняла голову. Мы продвинулись ещё на метр. Потом ещё. Дыхание стало частым и мелким. Сердце колотилось где‑то в висках.

И тут я это услышала.

Сначала я подумала, что это звук моей крови в ушах. Низкое, размеренное бульканье. Как вода, текущая в слив раковины. Я невольно скосила глаза вниз. Туман под нашими ногами шевельнулся. Не весь, а только в том месте, где было чёрное пятно.

Потом я услышала шелест, будто что‑то маленькое и сухое ползет по камню. Потом щелчок. Чёткий, как звук срабатывающего механизма. Я замерла.

– Не останавливайся, – прошипел Арлен. – Иди.

Мы продолжили движение. Шелест усилился. Теперь он доносился не с одного места, а вокруг нас. Как будто тысячи насекомых проснулись и зашевелились в щелях между плитами.

В какой-то момент я отвлеклась на клубящийся туман, а когда перевела взгляд перед собой – наткнулась на стену. Она возникла за нашими спинами, близко к каменному борту, по которому мы с Арленом шли. Прямо перед моим лицом один из каменных листьев пошевелился. Он дрогнул и приподнял край, как настоящий лист на ветру. Из‑под него показалось что‑то тёмное и влажное. Он медленно отклеился от стены и упал в туман внизу. Не было звука падения. Туман поглотил его бесшумно.