Корона Золотого леса

Аметисса Грэсс

Корона Золотого леса

Глава 1. Бабушкин сад

Из глубины протягивают руки

Два эльфа. И навстречу мне летят.

Я захожу в волшебный сад несмело,

Как много здесь невиданных плодов.

На узенькой дорожке ярко-белой

Стоит вдали изящное ландо.

Светлана Юлина. Волшебный сад

Когда я добралась до Уиклоу, небо было затянуто низкими серыми тучами с редкими просветами. Над обочинами поднималась пыль вперемешку с пыльцой. Лето в Уиклоу было диким, сырым и далеким от Дублинского шума. Окончив семестр, я собрала все свои вещи в небольшую сумку и взяла ближайший билет на поезд.

Теперь же автобус высадил меня на безымянной остановке и уехал дальше развозить пожилых леди и джентльменов. Ржавым днищем он отстукивал по ухабистой дороге, пока не скрылся за поворотом.

Я шагала по гравийной дорожке в сопровождении пения птиц. Бабушкино поместье осталось таким, каким я помнила его из детства: массивный дом из светлого камня, с выцветшими ставнями и заросшими дорожками. Ворота украшали кованые фигурки фей и странных существ, похожих то ли на жаб, то ли на крабов. Дом был тем же, только теперь казался больше, чужим, будто вырос, пока меня не было.

Я потянула кованую ручку, и ворота со скрипом отворились, впуская меня в место, где я провела своё детство. На пороге меня встречал Джон — единственный, кто разделял бабушкино одиночество в этом огромном доме.

— Добрый день, госпожа, — Джон забрал мою сумку и исчез в глубине дома, оставив на меня тяжелый засов.

— Шарлотта? — где-то за поворотом коридора послышался тихий гул мотора — затем со стороны гостиной появилась она, тонкая, седая, с мягкими глазами, в синем шерстяном пледе. Её руки покоились на подлокотниках инвалидного кресла, пальцы с тонкими кольцами дрожали от усилия.

— Ну наконец. Ты стала ещё больше похожа на мать, — сказала она и улыбнулась.

Я подошла, обняла её осторожно, стараясь не надавить. Она пахла лавандой и аптекой, как всегда.

— Ты не должна была встречать меня у двери, — сказала я, — Я бы сама…

— Не глупи. В этом доме каждый шаг имеет значение. Даже на колёсах, — подмигнула она.

Сколько я себя помню, бабушка всегда была немного странной, а дом для неё выступал скорее сожителем, чем просто родовым гнездом. Поэтому, когда она говорила что-то, чего я не понимала, я просто пропускала это мимо.

Мы прошли на кухню, где всё было на своих местах: фарфоровые баночки с чаем, пёстрые салфетки, старый чайник с расписной ручкой. Джон уже подготовил для нас чай, и мне оставалось лишь накрыть на стол под его недовольное ворчание — юным леди не стоило напрягаться по таким мелочам. Бабушка лишь смеялась. Мы устроились за столом. Вооружившись ножом для масла, я смазала первый тост и положила его бабушке на тарелку. Наш маленький ритуал с тех пор, как мне исполнилось тринадцать.

Бабуля, вдохновившись моим приездом, рассказала о соседях, которых я не помнила, о кошке, которая сбежала в лес и не вернулась, и о том, как у неё снова заклинило лестничный подъёмник, но «дом всё равно знает, где она».

— Ты ведь собираешься немного здесь пожить? — спросила она небрежно.

— Да, — ответила я. — Немного. Нужно... отдохнуть. Подумать.

Бабушка кивнула. В её глазах промелькнуло что-то, чего я не могла понять. Что-то вроде печали.

— Тогда тебе стоит прогуляться по саду. Он теперь не тот, что был. Но в нём ещё что-то осталось. Иногда... кажется, будто он зовёт.

Я засмеялась — немного натянуто.

— Он весь зарос.

В детстве я немало времени проводила в саду, играла среди подстриженных кустов и пряталась от родителей за старым фонтаном.

— Тем больше причин пройтись, — сказала бабушка, и её голос стал немного тише. — Там, за беседкой, есть тропка. Если не боишься потеряться — ступай. Сад многое расскажет. Особенно тебе.

После обеденного чая мы переместились в гостиную. Бабушка жила на первом этаже — старый дом, как и она, приспособился к переменам. Вслед за бабушкой вся жилая часть дома спустилась вниз. Лестница была перекрыта бархатной лентой, как музейный экспонат. Она отмахнулась, когда я спросила, что наверху.

— Там всё мёртвое. Старые комнаты, старые вещи. Пусть пылятся. Нечего туда соваться.

Раньше на втором этаже была моя комната. Я проводила там многие часы, читая книги и разрисовывая стены детскими красками.

— Но ведь наверху моя комната, — возразила я. Бабушка нахмурилась, её кресло покатилось дальше по коридору.

— Не стоит, мы уже приготовили тебе комнату на первом этаже.

Я поспешила следом, отметив про себя, что бабушка не смотрела в сторону лестницы. Будто боялась встретиться с чем-то взглядом.

Мне отвели комнату с окнами на сад. Она была совсем небольшой и находилась в дальнем крыле дома. Признаться честно, как ни пыталась, я не могла вспомнить, почему совершенно не замечала эту комнатку раньше. Словно она по волшебству появилась там, где раньше был лишь узкий тупиковый коридор.

Позже, раскладывая вещи в комоде, я обнаружила коробку. Коричневая крышка была поцарапана и плохо держалась. Внутри оказались письма. Им явно было много лет: бумага пожелтела и растрескалась, у некоторых писем были разорваны края. И хоть бумага хранила запах трав, чернила на ней выцвели. Почерк был не бабушкин — он был мужской, изящный, слегка косой. Первое письмо начиналось со слов: "Моё сердце в Лесу. Моё тело — здесь. Я всё ещё слышу, как он зовёт...".

Прочитав вслух, я почти услышала тихий шепот, зовущий меня.

Находиться в комнате стало неуютно, и я поспешила вернуться к бабушке в гостиную. Коробка с письмами всё ещё была в моих руках. Увидев её, бабушка медленно откинулась в кресле и прикрыла глаза.

Я ждала, пока она не заговорит. Спрашивать не было смысла, она уже знала, о чем я хочу услышать. Всегда знала.

— Не всё в жизни можно объяснить словами. Иногда мы просто... бываем там, где быть не должны. Или наоборот — где нам предначертано быть. Но поздно. Или слишком рано.

— Это писал дедушка? Ты никогда не говорила о нём.

Она усмехнулась — печально.

— Можно сказать и так. У меня не было мужа. Но были… другие узы. Глубже крови. Я давно думала, что они разорваны. Ошибалась, как видно. Так странно, что они оказались у тебя. Они должны были оставаться наверху.

— Может, Джон принёс их?

Бабушка покачала головой, но ничего не сказала. Её взгляд устремился в окно, туда, где деревья трепал ветер.

И тогда она заговорила. Словно невзначай. Словно речь шла о давнем сне или сказке, услышанной в детстве.

— Сад — лишь граница. Он разросся слишком сильно. Глупо было сажать там ясеневую арку, но я тогда не знала, что уже знаю. — Она посмотрела на меня пристально. — Ты ведь чувствуешь, да?

Я кивнула, не зная, почему.

Так было в детстве — она говорила, и я не могла не соглашаться, не слушать. Лишь с возрастом её рассказы стали для меня просто детскими сказками. Но сейчас всё было как раньше.

— Оно тянется к тебе, — прошептала бабушка. — Ветви… голоса… Не иди, если не уверена. А если уж пойдёшь — не возвращайся с пустыми руками. Нельзя входить просто так. Всё требует плату. Даже память.

От её слов мне стало не по себе. Но бабушка была стара, и с возрастом всё чаще несла несусветную чушь.

Вот только беспокойство не оставляло меня до самого вечера.

На ужин Джон подал нам овощной суп и хлеб с тмином. Я ела молча, разглядывая отблески света на поверхности супа. Бабушка не спешила нарушать тишину — она будто прислушивалась к дому. Или к саду за окном.

— Знаешь, — сказала она вдруг, — когда мне было столько, сколько тебе, я тоже приехала сюда одна. И думала, что всё будет по-моему. Как же я тогда ошибалась.

— Ты родилась здесь? — спросила я.

Она покачала головой.

— Нет. Я прибыла сюда по зову. А потом решила остаться. Остаться — это ведь тоже выбор.

Она отломила кусок хлеба и поднесла ко рту, но не съела. Просто держала в руках.

— Здесь ничего не умирает окончательно, Шарлотта. Даже время. Оно путается в корнях, обвивает стены и подслушивает наши разговоры.

Я поёжилась.

— Это поэтично. Или пугающе. Не знаю.

— Это правда, — просто ответила она.

На стене тикали часы. Механизм в них заедал, и стрелка каждую минуту дергалась, как будто сомневалась в своём праве идти дальше.

— Если вдруг услышишь имя, шепчущие листья или запах яблочного цвета ночью — не зови. И не отвечай, — бабушка смотрела прямо на меня, её глаза стали тёмными, почти бездонными. — Есть сущности, что живут между сном и явью. Они не злы. Но они дикие. И если ты станешь для них интересной… они найдут путь.

— Это просто сказки, — попыталась я улыбнуться. Это она мне уже рассказывала много лет назад.

— В этом доме ничего не бывает просто. Ты поймёшь.

Она замолчала и, наконец, съела хлеб. Вся сцена, весь вечер — казалось, он был не для еды, а для чего-то другого. Как будто мы соблюдали старый ритуал. Суп был не просто супом. А слова — не просто словами.

Позже, отмывая тарелки, я услышала, как она напевала себе под нос. Мелодия была простая, тянущаяся — как корень, как лоза. Я никогда не слышала её раньше, но почему-то знала, что это колыбельная.

И почему-то захотелось плакать.

Всю ночь я не могла уснуть. Стоило закрыть глаза, как мне казалось, что кто-то чужой стоит у моей постели и пристально смотрит. В оконных щелях свистел ветер. Казалось, кто-то тихо напевал за окном. Когда я выглянула — сад был тёмным, но словно живым. Ветви не качались.

Утро встретило меня гулом со двора и собачьим лаем. Не помню, чтобы в поместье когда-либо водились собаки. Может, чей-то чужой пес забежал к нам?

Наскоро натянув на себя рубашку и бежево-зеленый сарафан в мелкую клетку, я подвязала волосы в хвост и вышла в кухню.

— Джон? — позвала я, но никто не откликнулся. На улице продолжала заливаться лаем собака.

Ни бабушки, ни дворецкого в доме не обнаружилось. Я вышла на улицу в надежде, что они просто совершают утренний променад.

— Джон? К нам забежала собака, Джон! Её нужно увести!

Но мне никто не ответил. Лай тем временем отдалялся — собака убегала. Оставлять её здесь было плохой идеей. Решив, что ничего страшного не случится, если я разберусь с этой проблемой сама, я побежала на звук.

Мелкая облезлая собачонка мелькнула прямо перед моим носом и скрылась на садовой дорожке. Воздух был влажным, с привкусом земли. Я шагала вдоль облезлых клумб, сквозь туннели из плюща, мимо беседки, которую едва не поглотили кусты.

— Ко мне, малыш, ко мне! — я тщетно звала собаку. Будто издеваясь, она то вертелась под ногами, то отбегала дальше вглубь.

Она выскочила на соседнюю тропу и, радостно гавкнув, ринулась туда. Почти не думая, я свернула.

Ветка ударила по лицу, трава хрустнула под ногами. Собака сидела возле старого дуба как ни в чем не бывало. Её желтые глаза хитро смотрели на меня. Она уместилась посреди грибов. Серо-белых, тонконогих, то ли поганок, то ли другой лесной дряни.

Я сделала ещё один шаг вперёд, подхватила несопротивляющегося пса на руки, и почувствовала, как круКогда я добралась до Уиклоу, небо было затянуто низкими серыми тучами с редкими просветами. Над обочинами поднималась пыль вперемешку с пыльцой. Лето в Уиклоу было диким, сырым и далеким от Дублинского шума. Окончив семестр, я собрала все свои вещи в небольшую сумку и взяла ближайший билет на поезд.

Теперь же автобус высадил меня на безымянной остановке и уехал дальше развозить пожилых леди и джентльменов. Ржавым днищем он отстукивал по ухабистой дороге, пока не скрылся за поворотом.

Я шагала по гравийной дорожке в сопровождении пения птиц. Бабушкино поместье осталось таким, каким я помнила его из детства: массивный дом из светлого камня, с выцветшими ставнями и заросшими дорожками. Ворота украшали кованые фигурки фей и странных существ, похожих то ли на жаб, то ли на крабов. Дом был тем же, только теперь казался больше, чужим, словно, как и я, вырос, пока меня не было.

Я потянула кованую ручку, и ворота со скрипом отворились, впуская меня в место, где я провела своё детство. На пороге меня встречал Джон — единственный, кто разделял бабушкино одиночество в этом огромном доме.

— Добрый день, госпожа, — Джон забрал мою сумку и исчез в глубине дома, оставив на меня тяжелый засов.

— Шарлотта? — где-то за поворотом коридора послышался тихий гул мотора — затем со стороны гостиной появилась она, тонкая, седая, с мягкими глазами, в синем шерстяном пледе. Её руки покоились на подлокотниках инвалидного кресла, пальцы с тонкими кольцами дрожали от усилия.

— Ну наконец. Ты стала ещё больше похожа на мать, — сказала она и улыбнулась.

Я подошла, обняла её осторожно, стараясь не надавить. Она пахла лавандой и аптекой, как всегда.

— Ты не должна была встречать меня у двери, — сказала я, — Я бы сама

— Не глупи. В этом доме каждый шаг имеет значение. Даже на колёсах, — подмигнула она.

Сколько я себя помню, бабушка всегда была немного странной, а дом для неё выступал скорее сожителем, чем просто родовым гнездом. Поэтому, когда она говорила что-то, чего я не понимала, я просто пропускала это мимо.

Мы прошли на кухню, где всё было на своих местах: фарфоровые баночки с чаем, пёстрые салфетки, старый чайник с расписной ручкой. Джон уже подготовил для нас чай, и мне оставалось лишь накрыть на стол под его недовольное ворчание — юным леди не стоило напрягаться по таким мелочам. Бабушка лишь смеялась. Мы устроились за столом. Вооружившись ножом для масла, я смазала первый тост и положила его бабушке на тарелку. Наш маленький ритуал с тех пор, как мне исполнилось тринадцать.

Бабуля, вдохновившись моим приездом, рассказала о соседях, которых я не помнила, о кошке, которая сбежала в лес и не вернулась, и о том, как у неё снова заклинило лестничный подъёмник, но «дом всё равно знает, где она».

— Ты ведь собираешься немного здесь пожить? — спросила она небрежно.

— Да, — ответила я. — Немного. Нужно... отдохнуть. Подумать.

Бабушка кивнула. В её глазах промелькнуло что-то, чего я не могла понять. Что-то вроде печали.

— Тогда тебе стоит прогуляться по саду. Он теперь не тот, что был. Но в нём ещё что-то осталось. Иногда... кажется, что он зовёт.

Я засмеялась — немного натянуто.

— Он весь зарос.

В детстве я немало времени проводила в саду, играла среди подстриженных кустов и пряталась от родителей за старым фонтаном.

— Тем больше причин пройтись, — сказала бабушка, и её голос стал немного тише. — Там, за беседкой, есть тропка. Если не боишься потеряться — ступай. Сад многое расскажет. Особенно тебе.

После обеденного чая мы переместились в гостиную. Бабушка жила на первом этаже — старый дом, как и она, приспособился к переменам. Вслед за бабушкой вся жилая часть дома спустилась вниз. Лестница была перекрыта бархатной лентой, как музейный экспонат. Она отмахнулась, когда я спросила, что наверху.

— Там всё мёртвое. Старые комнаты, старые вещи. Пусть пылятся. Нечего туда соваться.

Раньше на втором этаже была моя комната. Я проводила там многие часы, читая книги и разрисовывая стены детскими красками.

— Но ведь наверху моя комната, — возразила я. Бабушка нахмурилась, её кресло покатилось дальше по коридору.

— Не стоит, мы уже приготовили тебе комнату на первом этаже.

Я поспешила следом, отметив про себя, что бабушка не смотрела в сторону лестницы. Будто боялась встретиться с чем-то взглядом.

Мне отвели комнату с окнами на сад. Она была совсем небольшой и находилась в дальнем крыле дома. Признаться честно, как ни пыталась, я не могла вспомнить, почему совершенно не замечала эту комнатку раньше. Словно она по волшебству появилась там, где раньше был лишь узкий тупиковый коридор.

Позже, раскладывая вещи в комоде, я обнаружила коробку. Коричневая крышка была поцарапана и плохо держалась. Внутри оказались письма. Им явно было много лет: бумага пожелтела и растрескалась, у некоторых писем были разорваны края. И хоть бумага хранила запах трав, чернила на ней выцвели. Почерк был не бабушкин — он был мужской, изящный, слегка косой. Первое письмо начиналось со слов: "Моё сердце не в Лесу. Моё тело — здесь. Я всё ещё слышу, как он зовёт...".

Прочитав вслух, я почти услышала тихий шепот, зовущий меня. Когда я подняла голову от письма, мне на секунду показалось, что в окне отражается кто-то ещё.

Высокая фигура — слишком тёмная, чтобы быть просто тенью от светильника.

Я резко обернулась.

Комната была пуста.

Вместе со вторым письмом из конверта выпали несколько сухих ягод рябины.

«иногда мне кажется, что сам Лес смотрит на меня твоими глазами.

Если у нас когда-нибудь будет ребёнок, он будет слышать его так же, как слышу я.»

На мгновение моих волос и шеи коснулось теплое дуновение. Но за спиной вновь никого не оказалось.

Находиться в комнате стало неуютно, и я поспешила вернуться к бабушке в гостиную. Коробка с письмами всё ещё была в моих руках. Увидев её, бабушка медленно откинулась в кресле и прикрыла глаза.

Я ждала, пока она не заговорит. Спрашивать не было смысла, она уже знала, о чем я хочу услышать. Всегда знала.

— Не всё в жизни можно объяснить словами. Иногда мы просто... бываем там, где быть не должны. Или наоборот — где нам предначертано быть. Но поздно. Или слишком рано.

— Это писал дедушка? Ты никогда не говорила о нём.

Она усмехнулась — печально.

— Можно сказать и так. У меня не было мужа. Но были другие узы. Глубже крови. Я давно думала, что они разорваны. Ошибалась, как видно. Так странно, что они оказались у тебя. Они должны были оставаться наверху.

— Может, Джон принёс их?

Бабушка покачала головой, но ничего не сказала. Её взгляд устремился в окно, туда, где деревья трепал ветер.

И тогда она заговорила. Словно невзначай. Словно речь шла о давнем сне или сказке, услышанной в детстве.

— Сад — лишь граница. Он разросся слишком сильно. Глупо было сажать там ясеневую арку, но я тогда не знала, что уже знаю. — Она посмотрела на меня пристально. — Ты ведь чувствуешь, да?

Я кивнула, не зная, почему.

Так было в детстве — она говорила, и я не могла не соглашаться, не слушать. Лишь с возрастом её рассказы стали для меня просто детскими сказками. Но сейчас всё было как раньше.

— Оно тянется к тебе, — прошептала бабушка. — Ветви голоса Не иди, если не уверена. А если уж пойдёшь — не возвращайся с пустыми руками. Нельзя входить просто так. Всё требует плату. Даже память.

От её слов мне стало не по себе. Но бабушка была стара, и с возрастом всё чаще несла несусветную чушь.

Вот только беспокойство не оставляло меня до самого вечера.

На ужин Джон подал нам овощной суп и хлеб с тмином. Я ела молча, разглядывая отблески света на поверхности супа. Бабушка не спешила нарушать тишину — она будто прислушивалась к дому. Или к саду за окном.

— Знаешь, — сказала она вдруг, — когда мне было столько, сколько тебе, я тоже приехала сюда одна. И думала, что всё будет по-моему. Как же я тогда ошибалась.

— Ты родилась здесь? — спросила я.

Она покачала головой.

— Нет. Я прибыла сюда по зову. А потом решила остаться. Остаться — это ведь тоже выбор.

Она отломила кусок хлеба и поднесла ко рту, но не съела. Просто держала в руках.

— Здесь ничего не умирает окончательно, Шарлотта. Даже время. Оно путается в корнях, обвивает стены и подслушивает наши разговоры.

Я поёжилась.

— Это поэтично. Или пугающе. Не знаю.

— Это правда, — просто ответила она.

На стене тикали часы. Механизм в них заедал, и стрелка каждую минуту дергалась, как будто сомневалась в своём праве идти дальше.

— Если вдруг услышишь имя, шепчущие листья или запах яблочного цвета ночью — не зови. И не отвечай, — бабушка смотрела прямо на меня, её глаза стали тёмными, почти бездонными. — Есть сущности, что живут между сном и явью. Они не злы. Но они дикие. И если ты станешь для них интересной они найдут путь.

— Это просто сказки, — попыталась я улыбнуться. Это она мне уже рассказывала много лет назад.

— В этом доме ничего не бывает просто. Ты поймёшь. И, если почувствуешь , что кто-то смотрит на тебя из темноты

— Бабушка

— Не оборачивайся сразу. Иногда лучше сделать вид, что ты ничего не заметила.

Она замолчала и, наконец, съела хлеб. Вся сцена, весь вечер — казалось, он был не для еды, а для чего-то другого. Как будто мы соблюдали старый ритуал. Суп был не просто супом. А слова — не просто словами.

Позже, отмывая тарелки, я услышала, как она напевала себе под нос. Мелодия была простая, тянущаяся — как корень, как лоза. Я никогда не слышала её раньше, но почему-то знала, что это колыбельная.

И почему-то захотелось плакать.

Всю ночь я не могла уснуть. Стоило закрыть глаза, как мне казалось, что кто-то чужой стоит у моей постели и пристально смотрит. В оконных щелях свистел ветер. Казалось, кто-то тихо напевал за окном. Когда я выглянула — сад был тёмным и застывшим. Ветви не качались.

Утро встретило меня гулом со двора и собачьим лаем. Не помню, чтобы в поместье когда-либо водились собаки. Может, чей-то чужой пес забежал к нам?

Наскоро натянув на себя рубашку и бежево-зеленый сарафан в мелкую клетку, я подвязала волосы в хвост и вышла в кухню.

— Джон? — позвала я, но никто не откликнулся. На улице продолжала заливаться лаем собака.

Ни бабушки, ни дворецкого в доме не обнаружилось. Я вышла на улицу в надежде, что они просто совершают утренний променад.

— Джон? К нам забежала собака, Джон! Её нужно увести!

Но мне никто не ответил. Лай тем временем отдалялся — собака убегала. Оставлять её здесь было плохой идеей. Решив, что ничего страшного не случится, если я разберусь с этой проблемой сама, я побежала на звук.

Мелкая облезлая собачонка мелькнула прямо перед моим носом и скрылась на садовой дорожке. Воздух был влажным, с привкусом земли. Я шагала вдоль облезлых клумб, сквозь туннели из плюща, мимо беседки, которую едва не поглотили кусты.

— Ко мне, малыш, ко мне! — я тщетно звала собаку. Будто издеваясь, она то вертелась под ногами, то отбегала дальше вглубь.

Она выскочила на соседнюю тропу и, радостно гавкнув, ринулась туда. Почти не думая, я свернула.

Ветка ударила по лицу, трава хрустнула под ногами. Собака сидела возле старого дуба как ни в чем не бывало. Её желтые глаза хитро смотрели на меня. Она уместилась посреди грибов. Серо-белых, тонконогих, то ли поганок, то ли другой лесной дряни.

Я сделала ещё один шаг вперёд, подхватила несопротивляющегося пса на руки, и почувствовала, как кружится голова. Я падала, проваливаясь куда-то далеко. И собаки в моих руках уже не было.жится голова. Я падала, проваливаясь куда-то далеко. И собаки в моих руках уже не было.

Глава 2. Мозги и плоды

— Давай заберемся ей в ухо и высосем мозги! — существо говорило громким визгливым голосом. Оно, голое и бесполое, с сероватой кожей и словно слоновьими ушами, носилось у меня под ногами. Щетинистый жёлтый хвост то и дело бил по носкам моих кед.

Оно все бегало и верещало о мозгах и косточках.

Звук будто ударил меня изнутри. Я резко вдохнула, но воздух не пошёл — застрял где-то в горле, сухой и колючий. Перед глазами плыло: земля, трава, чьи-то слишком быстрые движения у самых ступней. Я попыталась сделать шаг назад — нога не послушалась, будто я всё ещё падала, только теперь стоя.

— Мозги! Вкусненькие мозги! — визг продолжался, и от него звенело в висках.

Я моргнула, силясь сфокусироваться. Существо не исчезло. Оно было настоящим — слишком настоящим. Слишком близко. Его кожа казалась влажной, как у чего-то, что не должно дышать воздухом, а хвост с сухим щелчком ударил по моему кеду ещё раз.

— Стой — выдохнула я хрипло. Голос не был моим.

В этот момент я поняла, что оно не одно.

Слева мелькнуло ещё движение — низкое, шерстяное, с длинными, нелепо гибкими руками. Справа что-то коснулось моей икры — холодное, как мокрый лист. Я дёрнулась, и мир окончательно собрался в нечто цельное и неправильное: их было несколько. Они окружали меня, двигались слишком быстро, говорили разом, перебивая друг друга, словно я уже была для них не человеком, а находкой.

И только тогда меня накрыло понимание.

Я не в саду.

Может, я ударилась? Уснула?

— Эй! Мне это надоело! — я топнула ногой, не нарочно наступив на жёлтый хвост.

— Аааа! Гадина! Гадина! Мой хвостик, мой бедный хвостик! — я тут же подняла ногу, и ушастый схватил свой хвост руками, забаюкал.

— Прошу прощения, — ошарашенно сказала я.

— Она нас понимает! — взвизгнул другой, весь шерстяной, с длинными шестипалыми руками и короткими когтистыми чешуйчатыми ногами.