В поисках потерянной любви

— Ты прав. Амария знала.

— И она выбрала Фьори, — тихо подтвердил Ксантр.

Катерина кивнула.

— Потому что в ней и то, и другое. Фьори… она может любить так, что спасёт целый мир. И ненавидеть — так, что небеса падут, — повторила она слова богини, что как-то произнесла это.

Стоило сразу рассказать обо всём Ксантру, но мысли были заняты только тем, как спасти сестру. Катерина знала свою судьбу. Единственная из всех находящихся здесь, она шла по пути, подсвечиваемому Судьбой, и не боялась того, что ждало впереди.

Сомнар, всё это время молчавшая, шагнула ближе к столу, за которым сидел брат, и тени на полу слегка дрогнули, подчинившись движению.

— Амария сказала, что её ждёт впереди, и то, что её выбор, павший на Фьори, не может быть осуществлён. Оболочка должна принять силу бога в скорейшее время. Осуществить это с Фьори не получится, поэтому была выбрана другая девушка. Человек, что также соприкоснулся с силой бога и выжил. Принцесса уже проходит становление…

— Мне не нравится эта идея! Моя сестра не причастна к этому миру! Вы не имеете права решать за Ивэлин! — взревел король Рейнграда, сжимая кулаки.

Сомнар взглянула на него с лёгкой грустью:

— Это цена за спасение, король. Договор, что был заключён много лет назад. Настало время платить по долгам…

Арслан схватился за меч и вытащил клинок, направив остриё на Ксантра.

— Вы не получите мою сестру!

— Арслан! — королева кинулась к супругу, хватая его за локоть.

Глупец не понимал, против кого выставил оружие. Боги не любили, когда люди мнят себя всемогущими. И быстро напоминали об этом.

Только ни Ксантр, ни Сомнар не пошевелились.

— Страх, смешанный с гневом, часто приводит к глупым поступкам. Опусти клинок, король.

— Она — человек! — выкрикнул Арслан, брызжа слюной. — Она не должна страдать из-за ваших игр!

— Она уже страдает, — тихо отозвалась Катерина. — Сны терзают её. Она видит то, чего не должна видеть. Слышит голоса, не принадлежащие ей. Ты сам видел, Арслан. Это не случайность. Это — след.

— Делаешь всё, лишь бы спасти сестру, да? — горько усмехнулся Арслан. — Почему я не могу сделать то же самое для своей?

— Напомнить тебе, что ты готов был отдать Фьори под нож, лишь бы защитить Ивэлин? Ты уже однажды попытался спасти свою семью, посмотри, чем всё обернулось!

— Обвиняешь меня?! Фьори — королева Эстериона! Она была предназначена для этой жизни. Но моя сестра — нет!

Ксантр, всё это время молчавший, наконец поднялся.

— Ты ошибаешься, Арслан, — спокойно начал бог Знаний. — Никто не предназначен для страданий. Ни твоя сестра, ни Фьори, ни кто-либо иной. Амария выбрала оболочку не исходя из того, сколько страданий ждёт впереди. Она искала ту, что будет сочетать в себе любовь и ненависть. Фьори ненавидела. Этого в ней было с избытком. Но под этой ненавистью скрывалась глубокая, отчаянная способность любить.

Ксантр прикрыл глаза, позволяя привычным ароматам воска, старой бумаги и пыли наполнить лёгкие.

— Стань Фьори богиней Аксель бы ни за что не смог ей противостоять, — улыбка скользнула по лицу бога, когда он осознал глубину мотивов сестры.

Амария действительно всё продумала: спрятать сердце могущественного создания в будущей оболочке, в той, к кому сам бог Войны почувствует привязанность.

Было бы разумнее рассказать обо всём Фьори и не оставлять её в одиночестве разбираться во всём. Сделай богиня это — многого удалось бы избежать. Но теперь не имело смысла сожалеть о прошлом.

Амария, быть может, допустила ошибку. Только эта ошибка могла затронуть не просто одного человека, а весь мир.

— Если ты действительно хочешь спасти Ивэлин, — продолжил Ксантр, — не мешай ей сделать выбор. Потому что, в отличие от тебя… она уже чувствует, куда должна идти.

Король стоял, не отвечая. Меч ещё был в руке, но теперь казался неуместным, лишённым веса. Дыхание давалось с трудом — будто истина, которую он только что услышал, оказалась слишком тяжелой, чтобы выдохнуть.

Лишённые сердец

Нет ничего тяжелее, чем жить, когда в тебя не верят.

Аксель мог сдаться и стать тенью, какой его хотят видеть. Исчезнуть, оправдывая чужие ожидания. А мог восстать. Доказать, что они ошибались. Не потому, что хотел бы стать кем-то великим, а потому, что он уже был тем, кем должен был.

Он вырос среди холодных взглядов. Ему не было отведено места среди богов, несмотря на происхождение. Никто не считал его равным. Но они не догадывались, какую мощь он скрывал.

Всего лишь сын Эйтры и Хаоса, чьё рождение само по себе было противоестественным.

Глаза богов скользили мимо, избегая встречи с ним. Сначала он был для них тенью — слишком незначительным, чтобы тратить внимание. А когда заметили, было уже поздно…

В кузне Громора кипела работа.

Тяжёлое дыхание пламени сливалось с гулом молота, словно само сердце горы стучало под сводами пещер. Яркое зарево от раскалённых углей разливалось по каменным стенам, превращая их в живые полотна.

Громор стоял в самом центра кузни. Могучая, почти гигантская фигура возвышалась над наковальней. Кожа бога Ремесла напоминала потускневшую медь с разводами грязных пепельных пятен. Седые пряди, собранные в грубую косу, касались широких плеч, а глаза — два раскалённых угля — светились изнутри.

Каждый удар молота отзывался вибрацией, от которой дрожала даже каменная кладка.

Тут не звучали слова, лишь грохот, треск и редкий, глубокий рык Громора, когда металл упрямился или шлаковая искра вспыхивала не в том месте.

Устав смотреть за тем, как Ремесло ваяет оружие, Аксель вышел на высокий уступ, открывающий вид на горы. Вершины острых скал покрывали снежные шапки.

Молоток утих, и за спиной послышались тяжёлые шаги.

— Ты уверен? — Громор не был щедр на слова, но ему не требовалось уточнять, о чём он спрашивает.

Юный Аксель рос вместе с богом Ремесла, а потому понимал его лучше остальных.

— Мои планы не менялись с того дня, как Амария вырвала моё сердце.

— Вернёшь девчонку?

Аксель ждал этого вопроса, но ответить на него не мог.

Раньше он мог лишь предугадывать чужие эмоции, просчитывая их с холодным точностью. Теперь в его груди билось сердце Амарии. И сквозь ненависть, что жгла постоянно, пробивалось нечто иное — живое, настоящее и неподвластное расчёту.

Как богиня могла испытывать такие эмоции и не лишиться рассудка, Аксель не понимал. Сам он медленно сходил с ума.

Желание доказать всем, и богам, и людям, и этому миру, что он не ошибка и не тень на задворках, стояло выше всего остального. Аксель хотел, чтобы его признали, чтобы боялись, чтобы считались с ним.

Амария посмела лишить его сердца и поплатилась. Эйтра бросила его, оставила умирать, и он поклялся, что однажды она пожалеет об этом. Не убьёт, но сделает так, чтобы она увидела, кем он стал. Без неё и вопреки ей.

Теперь к этому списку добавилась Хекат. Она осмелилась забрать его дитя. Никто не смел забирать то, что принадлежало ему. Никто и никогда.

И всё же, возвращаясь мыслями к Фьори, бог Войны не мог понять, на каком она месте в списке тех, кого он убьёт. И убьёт ли вообще.

Там, в тронном зале перед тем, как она вонзила клинок в сердце, он не собирался причинять ей вред. Но сейчас… Он всё больше ненавидел её. За то, что не рассказала ему про сделку со Смертью и пообещала ей их дитя.

— Две сотни мечей готовы, — не дождавшись ответа, Громор кивнул в сторону кузни и вновь скрылся в глубине пещеры.

Аксель тряхнул головой, выгоняя все ненужные мысли.

— Здравствуй, племянник, — приторно протянул бог Обмана. Ему нравилось использовать человеческие обозначения в родственных связях.

Майнос любил внезапные появления, и в этот раз вознамерился подкрасться мягкой поступью прямо за спину Войны.

Обман знал, что не следует заставать Акселя врасплох, но надеялся, что тот успел остыть после стычки во дворце. Тем более он пришёл с хорошими новостями, которые наверняка обрадуют Войну.

Только когда его горло оказалось сдавлено в тиски, а сам он прижат к острым стенам пещеры, в голове скользнула мысль, что нужно было подождать, прежде чем соваться в логово дикого зверя.

— Чем обязан? — наслаждаясь тем, как вздуваются вены на шее божества, спросил Аксель.

Бога нельзя было убить так просто, но как же приятно было наблюдать за тем, как наливались кровью глаза, как хрип рвался из горла, как страх застилал рассудок.

Смерть для существа с вечной жизнью вовсе не исключала боли, которую можно было ощутить. Правда боль эту мог причинить лишь кто-то равный.

Война догадывался, за что он поддался ненависти. Во дворце, по приказу Килиан, Майнос швырнул клинок во Фьори. Исполняя чужой приказ, этот скользкий червь пытался убить то, что принадлежало ему. Принадлежало даже после всего того, что она сотворила.

— У… ме-меня… но-во-сти… — прохрипел Майнос, даже не пытаясь освободиться.

Если бы Аксель хотел убить, сделал бы это немедленно. Мальчишка не был глуп, хотя его импульсивность порядком раздражала Обмана, привыкшего действовать с терпением и тщательным расчётом.

Майнос предпочитал другие методы ведения войны: коварство и интриги. Если грамотно просчитать всё, враги сами начнут грызть друг другу глотки, а Обман придёт тогда, когда ситуация накалится достаточно, чтобы нанести решающий удар.

Сильная рука ослабила хватку. Майнос опустился и опёрся руками в колени, откашливаясь и хватая воздух ртом.

— Слушаю, — дразня бога, лениво бросил Аксель, понимая, что Обману нужно какое-то время, чтобы прийти в себя.

Зелёные глаза метнули в Войну всё презрение, какое только можно было вложить в один взгляд, но Майнос всё-таки заговорил. Не то, что он хотел высказать за наглость и неповиновение старшему богу, а то, что собирался сказать изначально.

Аксель был ключевой фигурой в предстоящем противостоянии. Майнос просчитал всё заранее и решил, что оставаться на стороне победителя выгоднее всего.

Да, мальчишка раздражал, но пока его гнев направлен на врагов, Обман был в безопасности.

— Амария знала, что умрёт, — вобрав в лёгкие воздуха, наконец сказал Майнос. — Она готовилась к смерти с того дня, как вырвала твоё сердце.

Услышанное не вызвало в Войне никаких эмоций. Холодные жёлтые глаза рассматривали бога, ожидая продолжения.

Конечно, Любовь не была глупа и знала, что за свои поступки рано или поздно придётся расплачиваться.

— Вижу, ты не удивлён, — усмехнулся Обман и выпрямился. — Не спеши разочаровываться, это не главное…

— К сути, — раздражённо бросил Аксель, теряя крупицы терпения.

— Боги не умирали раньше. Никогда. Но как оказалось, это не означает, что нас нельзя убить, — Майнос откашлялся. — Вот только любое изменение привычного уклада несёт в себе первозданный хаос для мира, к которому все привыкли.

Война не понимал, куда клонил Обман. Впрочем, так было всегда, когда Майнос пытался донести мысль. Никакой сути, лишь увиливания.

— Мы способны выбирать оболочки, которые наполняем собственными силами. Только раньше никому из нас это было не нужно. Зачем? Никто из нас не собирался уходить. Да и мысль, о том, чтобы отдать силы простому человеку… — Майнос скривился, представляя это. — Но Амария всегда держалась ближе к людям. Она готовилась. И в качестве новой оболочки выбрала твою Фьори — наследницу Эстериона. Девчонке не просто так отдали сердце. В итоге она бы стала богиней Любви и Ненависти, держа тебя в узде. А ты бы и тронуть её не мог. Представь, как сестрица всё продумала?

Обман уже собирался улыбнуться, но увидев лицо Войны, передумал.

Аксель не сдвинулся с места. Он не моргнул. Лишь ветер, налетевший со скал, растрепал чёрные пряди, будто горы сами зашептали ему о предательстве.

Он не знал этого. Никто из богов не счёл нужным сказать ему правду. Зачем? Они никогда не считали его своим. Для них он всегда был ошибкой, которую терпят, но не принимают. Чужак среди равных.

— Она… что?

Майнос знал этот тон. И знал, что за ним всегда следовала не вспышка, а взрыв.

— Не спеши поддаваться злости, племянник! — Майнос развёл руки в стороны, принимая порыв ветра, сорвавшийся с вершин. — План сестры провалился. Она не учла, что твоя Фьори заключит сделку со Смертью и пообещает ей первенца…

— Откуда ты это знаешь?

Аксель не доверял Майносу. Он никогда не говорил того, что думал, а только то, что было выгодно.

Обман улыбнулся, и в этой улыбке было всё: и лукавство, и превосходство, и та самая капля истины, которую он всегда подмешивал к лжи, чтобы она легче глоталась.

— Прости, своих источников не раскрываю.

Такой ответ не мог устроить Акселя, но другого не было.

— А ещё я знаю, что храм Смерти дрожит от предвкушения. Она ждёт ребёнка. Ждёт, как голодная жрица жатву. Только наследнице трона не суждено стать оболочкой. В храме Хекат она не способна вобрать божественную силу. Так что нам остаётся ждать, пока дитя появится на свет. Фьори умрёт, а ты заберёшь своё.

Аксель смотрел вперёд, за горизонт, где клубились облака, подрагивая в багровом зареве.

— Значит, ты предлагаешь просто… ждать?

Майнос усмехнулся, поправляя плащ.

— Не я. Хекат. Я бы предпочёл действовать, но… ты знаешь, что у Смерти свои часы. И они всегда идут назад.

— Я заберу его, — уверенно произнёс бог Войны, и ветер сорвал слова, унося их, как обещание.

— Конечно заберёшь. Твоё сердце будет у тебя. Просто нужно немного подождать и сосредоточиться на более важных вещах. Кстати, я пытаюсь выведать, где прячется Эйтра, но, похоже, без помощи Вердис здесь не обойтись. Она знает слишком много…

Своими планами Аксель делиться не собирался.

Говорил он не только про сердце. Он намеревался забрать всё: сердце, ребёнка и Фьори. Всё, что принадлежало ему.

❧✧☙

Прах был повсюду. На коже, между пальцами и в лёгких. Он оседал на волосы, проникал под ногти, въедался в складки одежды и памяти. Но больше всего — в душу.

Взгляд упал на ладонь. Рука лежала неподвижно, крепкая, с золотыми кольцами власти на пальцах. Но Килиан казалось, что она ещё чувствует тепло. Тепло, которое не могло сохраниться, но упрямо жило в ней.

Королева помнила, как сжимала дочь, как старалась сохранить её в мире живых.

Дочь. Не просто дитя. Целый мир, за который Килиан когда-то бросила вызов богам. И проиграла…

Прах сыпался с рукава, и каждый его кристаллик отзывался в груди болью, от которой не спасали ни трон, ни власть, ни холод, который она выковала внутри себя за долгие годы.

Оказалось, что не сама по себе смерть страшна. Страшно то, что приходит после…

В круговороте мыслей королева подумала об Акселе.

Ребёнок, которого она приняла как родного сына, возмужал. Стал чудовищем, из-за которого всё пошло не так. Королева, узурпировавшая трон, надеялась, что ей удалось привязать монстра, подчинить его и убедить в том, что она — ключевая фигура в его жизни.

Мальчишка нуждался в материнской любви, и Килиан смогла убедительно сыграть её. Но только не учла, что истинные чувства никогда не перекрыть ложными, как бы хорошо сыграно ни было.

Она мечтала уничтожить богов так же, как он. В особенности Амарию — богиню, которая забрала её любимого и связала его с другой.

Килиан страдала, умирала каждый раз, когда видела счастье на лице той, что стала королевой вместо неё.

Желание стереть улыбку с лица Миреллы стало панацеей — оно сподвигло придворную даму найти способ сделать это.

Майнос с охотой отозвался на просьбу женщины создать иллюзию королевы Эстериона на ней. Его забавляло то, что Мирелла стала супругой, связанной божественными нитями. Подтверждая клятву в лесу Вердис, Обман улыбался, предвкушая будущее.

И будущее не заставило себя ждать.

Когда Килиан пришла к нему с просьбой, он согласился, даже не потребовав чего-то взамен. Обман знал, что рано или поздно придворная дама, ведомая ревностью, снова придёт к нему, снова попросит, и тогда он окажется в самой гуще событий, где куда интереснее, чем в стороне.

Божество накинул иллюзию, предупредив, что она будет действовать всего одну ночь. И Килиан хватило этого времени, чтобы увлечь короля Дария в безымянные покои и воспользоваться тем, что он видел в лице предательницы возлюбленную.

А ещё этой ночи хватило, чтобы в чреве женщины созрело дитя.

Сибил родилась раньше, чем Фьори. Именно она должна была занять место на троне, но, будучи незамужней, Килиан ловила лишь любопытные взгляды.

Только сама она ликовала, понимая, что рано или поздно именно её дочь окажется на троне.

Килиан понимала, что правда могла стоить ей жизни, поэтому медленно, но уверенно растила план избавления от Миреллы и её дочерей.

Как нельзя кстати случилось знакомство с мальчишкой, крутившегося среди солдат.

Серебряные волосы и яркие голубые глаза выделяли его из толпы, но сам он предпочитал оставаться в тени.

Килиан никогда бы не поняла, что юнец — божество. Но на помощь пришёл Майнос, рассказавший о судьбе парня и предложивший ей взять его под своё крыло. Так она и поступила, сделав Войну своим личным стражем.

Преимущество было на её стороне, и оставалось дождаться дня, когда она убьёт королеву, занявшую её место.

— Мне нужен яд чёрной змеи, — однажды сказала Килиан, и на следующий день Аксель поставил пузырёк на её стол.

Она взметнула брови вверх, удивлённо переводя взгляд от бутылька на бога.

— Ты знаешь, что я собираюсь сделать?

— Убить королеву, — подтвердил Аксель без эмоций.

— Не станешь меня отговаривать?

В этот раз он удивился и непонимающе посмотрел на свою госпожу.

— Пойми правильно, я считаю, что боги не имеют права диктовать нам свои правила. Мне и моему ребёнку суждено править Эстерионом, и я сделаю это несмотря ни на что.

— Богам это может не понравиться.

— Тогда я убью всех и каждого, кто посмеет мне помешать. Ты со мной, Аксель?

Она манипулировала, зная, что дёргает правильные ниточки те, которые отзываются и в его душе.

В вечер нападения Аксель был с ней, защищая и следуя плану. Война принял на себя часть проклятья, чтобы спасти узурпаторшу. Он закрыл Килиан от Амарии, позволив богине вырвать его сердце.

Килиан боялась, что он обвинит её в случившемся, но юный бог только сильнее взрастил желание отомстить, что было ей на руку.

Проведя пальцами по коже, она попыталась стереть прах дочери, но вместо этого размазала сильнее.

— Они все заплатят за твою смерть.

Забвенье

Фьори

Ласковые руки матери перебирали пряди, пока я лежала у неё на коленях. Она пела тихо, незнакомую песню, и голос разливался по комнате, как тёплый свет.

Я не знала этой мелодии, но сердце отзывалось на каждую ноту, будто помнило… помнило о чём-то…

— Тихо… — прошептала она, наклоняясь ближе. — Всё хорошо, девочка моя.

Я не смела пошевелиться. Лежала, боясь открыть глаза и спугнуть этот хрупкий покой, который казался неправдой.

Что-то внутри шептало, что это не могло быть правдой. Но разум был бессилен. Всё внутри требовало тепла, ласки, этого забытого ощущения дома.

— Ты была такая уставшая, — продолжала она, перебирая мои волосы. — Всё время сражалась, всё время бежала… Почему ты не остановилась раньше?

Слова проникали прямо в сердце. Они отзывались гулом в пустоте, наполняли грудь сладкой, разъедающей тоской. Я хотела заплакать, но слёз не было. Лишь бесконечная тяжесть и непонимание: где я? Что происходит?

— Мам… — одними губами прошептала я. — Это сон?

Руки не остановились. Голос стал ещё мягче, почти невесомым:

— А разве важно? Здесь ты можешь быть со мной. Здесь тебя никто не тронет. Ты же устала, Фьори. Очень устала. Останься.

Останься.

Прозвучало как приговор. В нём была такая манящая тишина, что я почти поддалась. Почти поверила, что могу остаться в этом уюте навсегда.

Забвение было сладким, как мёд. Оно не требовало решений. Не требовало боли. Не требовало выбора.

Но где-то в глубине что-то всколыхнулось. Голос. Тонкий, далёкий, едва различимый. Не зовущий, нет… предупреждающий. Как слабый шорох листа: это не может быть она!

Я не успела зацепиться за эту мысль, потому что дверь в покои открылась, впуская высокого голубоглазого мужчину и… Катерину.

— Папа? — ноги сами понесли меня к нему, а руки потянулись для объятий. Таких долгожданных.

Король Дарий — мой отец был так величественен и красив, что я замерла, разглядывая его лицо. Он одарил меня искренней улыбкой.

— Доброе утро, моя заря, — крепкая рука легла на мою макушку, нежно поглаживая. — Ты выглядишь взволнованной. Всё в порядке?

Я не могла найти слов, чтобы ответить.

Взгляд постоянно метался от матери к отцу, не веря в реальность. Их не было в моей жизни. Я не знала, как они выглядят, но здесь это не было важно, потому что они были рядом. Такими, какими я себе их представляла.

Вот только вспомнить, где и когда представляла, я не могла…

Жизнь принцессы Эстериона не была лёгкой, но присутствие родных придавало сил. Я росла в любви и заботе.

Даже в те моменты, когда детское любопытство противоречило родительской опеке, мать и отец не позволяли даже повышать на меня голос.

Придворные были от меня без ума, но что-то внутри постоянно сопротивлялось их улыбкам, напоминая, что они могут быть неискренними. Я не знала, что такое предательство, но взращивала в себе стену, не подпуская никого, кроме близких.

Хотелось верить, что всё это — правда. Что это не сон, не иллюзия, не забвение, а награда за боль…

Но за какую боль?

Я снова была той девочкой, которой не нужно сражаться, убивать, выбирать между собой и чужими жизнями. Здесь меня просто любили. Просто ждали. Просто были рядом.

Откуда в моей голове вообще рождались мысли, что это могло быть неправдой, я не знала.

Но, засыпая в королевских покоях, я думала о том, что проснусь в другом мире, где всего этого не будет. Там будет что-то другое, чего я больше никогда не хочу знать.

Просыпаясь в том же месте, я улыбалась тому, что мои опасения были напрасны. Я — принцесса Эстериона, мои родители живы, а королевство процветает.

Катерина села на подоконник, поджав ноги, как в детстве. Её лицо сияло, и она лукаво подмигнула мне.

Мы только что сбежали с уроков этикета, бросив строгую преподавательницу, которая носилась по коридорам, высоко задрав подол объёмного платья.

Улыбка расплылась на губах, я засмеялась, кажется, впервые за целую вечность. Смех отозвался в стенах покоев как музыка, о которой я уже забыла.

— Здесь хорошо, правда? — спросила сестра, отвернувшись к окну.

— Ещё бы! Мама, папа, ты и я — что ещё надо? — подойдя ближе и уперев руки в подоконник, спросила я в ответ.

— А как же борьба, Фьори?

Я нахмурилась. Сердце сбилось с привычного ритма.

— Какая ещё борьба? — Я попыталась рассмеяться, но вышло фальшиво. — Мы… мы же дома, Кати. Всё же хорошо.

— Правда? — она повернула голову, и в её глазах вдруг сверкнуло нечто… чужое. — А ты уверена, что это — твой дом?

В горле образовался болезненный комок. Хотелось закричать, но ни одно слово не вырвалось из пересохшего горла.

Я не могла понять, что происходит, но Катерина ловко спрыгнула и улыбнулась ещё шире, чем обычно.

— Нам пора на урок, а то бедная леди пожалуется матушке…

Я тряхнула головой, отгоняя сомнения. Реальность вернулась. Та самая, в которой я уже научилась жить.

Время шло, я росла, превращаясь из непослушного ребёнка в прекрасную придворную даму. Кавалеры жаждали встречи со мной, отправляя любовные послания и пытаясь поймать мой взгляд на званых балах.

Принцесса была лакомым кусочком для всех, кто мечтал о власти, но, к счастью, родители не торопились выдавать меня замуж.

Отец часто говорил о том, что мой избранник должен быть выбран по любви, а не из чувства долга перед королевством.

— Твоя воля — это твоя сила, — сказал он, не глядя в глаза. — Не позволяй даже мне ею распоряжаться.

— Но вдруг боги свяжут меня с кем-то, кого я не буду любить? — отчего-то привкус горечи растёкся на языке.

Отец стал серьёзнее, языки пламени, пляшущие в камине, отражались на его лице.

— Тогда ты разорвёшь эту связь, Фьори. Обещай, что твоё сердце примет только того, кого ты сама позволишь. Не из страха, не из долга или предназначения, а потому что сама так решишь.

В ответ на просьбу отца что-то внутри щёлкнуло. Нечто глубинное и тёмное пыталось пробраться через глухую преграду, созданную мной или кем-то другим.