Синдром последнего дня

Альтер М.

Синдром последнего дня

Глава 1. Пробуждение

Первое, что он почувствовал, — это запах. Не резкий, не неприятный, но настойчивый, как будто кто-то оставил на тумбочке букет засушенных цветов и забыл о нём на несколько недель. Запах пыли, смешанной с чем-то сладковатым, почти лекарственным. Андрей открыл глаза и уставился в белый потолок с длинной трещиной, изогнутой, как вопросительный знак. Трещина была ему незнакома. Он лежал неподвижно, пытаясь вспомнить, где находится, но память услужливо подсовывала только обрывки: вчера был дождь, он стоял на остановке, ждал автобус, потом… потом всё обрывалось, как плёнка, которую кто-то резко выдернул из проектора.

Он повернул голову. Комната была небольшой, с серыми обоями в мелкий ромб, с поцарапанным паркетом и окном, за которым виднелась стена соседнего дома — кирпичная, с двумя забитыми фанерой окнами. На тумбочке стояла бутылка воды без этикетки, будильник с треснувшим стеклом и толстая тетрадь в кожаной обложке. Тетрадь выглядела старой, потрёпанной, но страницы были белыми, чистыми, как будто её только что купили и сразу же испачкали обложку. Андрей сел на кровати, чувствуя, как под ним скрипнули пружины. Голова была тяжёлой, во рту пересохло. Он потянулся к бутылке, сделал несколько глотков и только потом заметил на тетради записку, приклеенную кусочком скотча. На листке его почерком — он узнал бы эти прыгающие буквы, эту привычку загибать верхнюю петлю у «в» — было написано: «Прочитай меня. Сначала. Потом делай что угодно».

Андрей нахмурился. Он не помнил, чтобы писал эту записку. Он вообще не помнил эту комнату. Но почерк был его. Он открыл тетрадь. Первая страница была исписана тем же почерком, только более аккуратным, словно он старался выводить буквы ровно.

«Если ты это читаешь, значит, ты снова проснулся и ничего не помнишь. Не паникуй. Ты помнишь только последние двадцать четыре часа. Это не шутка и не сон. Каждый день ты просыпаешься в новом месте, в новой реальности, и помнишь только то, что случилось за последние сутки. Всё, что было раньше, стирается. Как только ты засыпаешь, память обнуляется. Ты ведёшь этот дневник, чтобы не сойти с ума. Читай его. Каждое утро. Сначала — эту страницу, потом — последние записи. Не пропускай ни строчки. И главное: не верь никому. Даже мне. Особенно мне».

Андрей оторвал взгляд от страницы. Сердце билось чаще. Он огляделся по сторонам, словно искал подтверждение, что это розыгрыш, что кто-то решил подшутить над ним. Но комната была пуста, только шкаф в углу, стул с продавленным сиденьем и дверь, обитая дерматином. Он перевернул страницу. Дальше шли записи, датированные разными числами, и все они были написаны его рукой. Он узнавал себя в интонациях, в коротких, рубленых фразах, в привычке ставить многоточия там, где не хватало слов.

«12 апреля. Проснулся в квартире с видом на реку. В дневнике написано, что вчера я был в библиотеке. Не помню. Читал записи. Кажется, я схожу с ума. Но дневник — единственное, что связывает меня с прошлым. Врач сказал, что это редкий синдром. Название не запомнил. Записал только: принимать таблетки в девять утра. Нашёл в кармане пузырёк. Выпил. Ничего не изменилось».

«13 апреля. Сегодня всё по-другому. Проснулся в комнате без окон. Стены бетонные. Дневник лежал на полу. Вчерашняя запись про реку и библиотеку — чушь. В этом дневнике вообще много странного. Такое ощущение, что я пишу разными почерками. Или это не я? Врач говорит, что это нормально, что реальность нестабильна, что я должен держаться за дневник. Но я не помню врача. В дневнике написано, что его зовут доктор Верховцев. Записал. Завтра проверю».

Андрей листал страницы. Записи были короткими, но в них чувствовалась нарастающая тревога. Он писал о том, что вещи в комнате меняются, что часы иногда идут назад, что за окном иногда видна не улица, а бесконечное поле с чёрными птицами. Он писал о таблетках, которые принимал каждое утро, но не чувствовал эффекта. Он писал о странных звонках на телефон, который каждый раз оказывался новым, незнакомым. И всё время повторял: «Не верь никому. Даже врачу».

Андрей отложил тетрадь и посмотрел на свои руки. Они были худыми, с длинными пальцами и обкусанными ногтями. На левом запястье — тонкий белый шрам, почти заживший. Он не помнил, откуда он. Он вообще ничего не помнил. Только вчерашний день: дождь, остановка, автобус. А потом — эта комната. Он посмотрел на будильник. Семь утра. За окном всё ещё было серо, как будто рассвет не мог пробиться сквозь плотные облака. Он встал, подошёл к окну. Стена соседнего дома была совсем близко — можно было дотронуться, если открыть створку. На кирпичах кто-то нарисовал мелом кривой крест. Андрей провёл рукой по стеклу. Оно было холодным. Он вздрогнул.

В дверь постучали. Три коротких удара, потом пауза, потом ещё один. Андрей замер. Он не знал, кто это мог быть. В дневнике ничего не было сказано о гостях. Он подошёл к двери, но не открыл. Спросил хрипло:

— Кто там?

— Это я, Андрей. Доктор Верховцев. Открой, пожалуйста.

Голос был мягкий, спокойный, с лёгкой хрипотцой. Андрей вспомнил: в дневнике упоминался доктор Верховцев. Но там же было написано: «Не верь никому». Он колебался. Стук повторился.

— Андрей, я знаю, что ты не помнишь меня. Это нормально. Открой, я объясню. У меня твои лекарства.

Лекарства. В дневнике было написано, что он принимает таблетки. Может быть, этот человек действительно врач. Андрей повернул ключ в замке — тот щёлкнул неохотно, как будто сопротивлялся. Дверь открылась. На пороге стоял мужчина лет пятидесяти, в сером пальто и круглых очках. У него было добродушное лицо с крупным носом и седой бородкой. В руке он держал небольшой бумажный пакет.

— Доброе утро, — сказал он, улыбаясь. — Как спалось?

Андрей отступил на шаг, пропуская его в комнату. Доктор вошёл, огляделся, поставил пакет на стол.

— Ты, как всегда, насторожен. Это хорошо. Значит, инстинкты работают. — Он повернулся к Андрею. — Ты читал дневник?

— Читал, — ответил Андрей. — Там написано, что я должен никому не верить. Даже вам.

Доктор кивнул, как будто ждал этого.

— Правильно. И это очень мудро. Но давай разберёмся. Ты помнишь, что было вчера?

Андрей попытался сосредоточиться. Вчера. Дождь. Остановка. Автобус. Он ехал куда-то. Потом — темнота. Он помотал головой.

— Почти ничего. Только обрывки.

— Это подтверждает диагноз, — сказал доктор, садясь на стул. — У тебя редкое состояние, которое мы называем «синдром последнего дня». Каждое утро твоя память очищается. Ты помнишь только последние двадцать четыре часа. Это как если бы ты жил в фильме, который каждый день начинается заново. Ты ведёшь дневник, чтобы сохранить хоть какую-то связь с реальностью. Но реальность… она тоже нестабильна. Ты заметил, что комната каждый день разная?

Андрей кивнул.

— Это часть синдрома. Твой мозг не может удержать картинку мира, и она меняется. Но это не опасно. Главное — принимать лекарства. Они помогают замедлить процесс. — Доктор достал из пакета пластиковый пузырёк с белыми таблетками. — Вот. Одна утром, одна вечером. Запивай водой.

Андрей взял пузырёк. Он был холодным. На этикетке — его имя, дозировка. Всё как положено. Но что-то царапало изнутри. Он посмотрел на доктора.

— Почему в дневнике написано, что я — убийца?

Доктор замер. Улыбка сползла с его лица, но он быстро взял себя в руки.

— Что ты имеешь в виду?

Андрей открыл тетрадь на последней странице. Там, в самом низу, была запись, сделанная крупными буквами, почти каллиграфически, но всё тем же его почерком. «Не верь никому. Ты — убийца». Он показал доктору.

— Вот. Я не помню, когда это написал. Но это мой почерк.

Доктор внимательно посмотрел на страницу. Потом вздохнул.

— Андрей, это могли написать в состоянии психоза. Ты иногда пишешь странные вещи. Это часть болезни. Не воспринимай это буквально.

— А если это правда? — тихо спросил Андрей. — Если я действительно кого-то убил?

Доктор покачал головой.

— Ты не убийца. Ты больной человек, которому нужна помощь. Я твой врач. Я здесь, чтобы помочь тебе. — Он встал. — Прими таблетку. И постарайся не думать о плохом. Я зайду вечером.

Он направился к двери. Андрей смотрел ему в спину.

— Доктор, — окликнул он. — А что было вчера? Где я был?

Доктор обернулся. В его глазах мелькнуло что-то — может быть, жалость, а может быть, страх.

— Вчера ты был здесь. Ты почти не выходишь из комнаты. Это безопаснее. — Он вышел и закрыл за собой дверь.

Андрей остался один. Он посмотрел на пузырёк с таблетками. Потом на дневник. Потом на окно, за которым стена соседнего дома казалась ещё более далёкой, чем минуту назад. Он не знал, верить ли доктору. В дневнике было написано: «Не верь никому». Но кто, если не врач, мог объяснить ему, что происходит? Андрей сел на кровать и начал писать. Он записал дату, время, всё, что помнил о сегодняшнем утре, о докторе, о странной записи. Потом перечитал. Почерк был ровным, но в конце фразы «ты — убийца» буквы дрожали.

Он закрыл тетрадь и лёг. Голова гудела. Он думал о том, что через двадцать четыре часа он забудет этот день. Забудет доктора, забудет страх, забудет эту комнату. И снова проснётся в неизвестности. Но дневник останется. И запись останется. Он должен выяснить правду. Даже если для этого придётся нарушить правило «не верь никому». Особенно себе.

Он встал и подошёл к шкафу. Внутри висела куртка, джинсы, свитер. В кармане куртки он нашёл сложенный вчетверо лист бумаги. Развернул. Это была фотография. На ней — он, Андрей, улыбающийся, с женщиной, которая держала за руку маленькую девочку. Женщина была красивой, с длинными тёмными волосами. Девочка смеялась. На обороте фотографии его почерком было написано: «Они мертвы. Ты не должен забывать». Андрей выронил фотографию. Руки задрожали. Он не помнил ни женщину, ни девочку. Но слова жгли. «Они мертвы». Кто они? И почему он не должен забывать?

Он снова открыл дневник. На первой странице, под инструкцией, была ещё одна строчка, которую он сначала не заметил, потому что она была написана очень мелко, почти неразборчиво: «Если найдёшь фотографию — сожги её. Это ложь». Андрей посмотрел на фотографию, лежащую на полу. Потом на дневник. Одна запись говорила: «Ты — убийца». Другая: «Это ложь». Он не знал, чему верить. Но он знал, что у него есть двадцать четыре часа, чтобы это выяснить. И он не собирался тратить их на таблетки.

Он оделся, сунул дневник за пазуху и вышел из комнаты. Коридор был длинным, с тусклыми лампами на потолке. Пахло сыростью. Где-то капала вода. Андрей пошёл наугад, стараясь запоминать дорогу. Он не знал, куда идёт, но чувствовал, что должен найти ответы. Даже если завтра он всё забудет. Даже если этот день — последний.Коридор тянулся дальше, чем казалось из комнаты. Стены здесь были выкрашены в бледно-зелёный цвет, местами облупившийся, и Андрей заметил, что под слоем краски проступают какие-то надписи — словно кто-то писал на стенах, а потом пытался замазать. Он остановился, присмотрелся. Буквы были мелкими, торопливыми, но разобрать можно было: «Он лжёт». И чуть ниже, другими чернилами, более размашисто: «Не глотай». Андрей провёл пальцем по шершавой поверхности. Краска была сухой, старой. Эти надписи появились здесь не сегодня. Но кто их оставил? Неужели он сам, в один из прошлых дней, о которых ничего не помнит?

Он пошёл дальше. Через несколько шагов коридор раздвоился. Прямо — ещё один отрезок с двумя дверями по бокам, налево — лестница, уходящая вниз, в темноту. Андрей прислушался. Снизу доносился слабый шум: капала вода, и ещё что-то, похожее на тихое бормотание. Он спустился на несколько ступеней. Лестница была каменной, холодной, и каждый шаг отдавался эхом. Внизу оказался подвал — низкий, с бетонным полом и трубами под потолком. В углу стоял старый продавленный диван, рядом — стол с разбросанными бумагами. Над столом висела голая лампочка, которая мигала, как будто собиралась перегореть.

Андрей подошёл к столу. На нём лежали листы, исписанные его почерком. Он взял верхний. «18 апреля. Доктор Верховцев приходил дважды. Первый раз — утром, дал таблетки. Второй — вечером, без предупреждения. Сказал, что проверяет, как я себя чувствую. Но я заметил, что он смотрел не на меня, а на дневник. Он хочет его забрать. Я спрятал тетрадь под матрас. Ночью не спал. Слушал. В коридоре кто-то ходил. Не один раз. Я не открыл. Утром проснулся в другой комнате — с окном на помойку. Дневник был на полу. Кто-то его читал. Страницы загнуты. Я никогда не загибаю страницы».

Следующий лист: «19 апреля. Сегодня я нашёл в кармане ключ. Маленький, латунный. Не помню, от чего он. Попробовал открыть дверь в конце коридора — не подошёл. Может, от почтового ящика? Или от шкафа, которого больше нет. Записал в дневник, но дневник сегодня утром был другой. Обложка та же, а страницы — новые, чистые. Как будто кто-то вырвал всё, что я написал, и вставил пустые. Я начинаю бояться не только внешнего мира, но и самого дневника. Что если это не я его веду? Что если кто-то пишет за меня?»

Андрей перевернул лист. На обороте была приписка, сделанная другим почерком — более angular, с сильным нажимом: «Ты не сумасшедший. Ты просто забываешь. Но есть вещи, которые забывать нельзя. Найди красную папку. Она в комнате, где ты спал. Под половицей у окна. Не показывай её врачу».

Андрей нахмурился. Красная папка. Он не видел никакой папки. Но он не осматривал комнату как следует. Может быть, под половицей действительно что-то есть. Он быстро поднялся по лестнице, вернулся в коридор и прошёл обратно в комнату. Дверь была приоткрыта — он сам её не закрыл. Внутри всё было по-прежнему: бутылка воды, будильник, тетрадь на тумбочке. Он подошёл к окну, присел на корточки. Половицы были старыми, скрипучими. Он нажал на одну — она поддалась. Под ней было пусто, только пыль и дохлый паук. Вторая половица тоже не поддалась. Третья, у самого края, оказалась неплотно пригнана. Андрей поддел её ногтем, потом взял со стола ложку и подковырнул. Доска отошла с сухим треском. Под ней, в узкой щели, лежала тонкая красная папка.

Он вытащил её. Папка была лёгкой, потрёпанной, с загнутыми уголками. Внутри — несколько листов, отпечатанных на машинке, и фотография, та самая, которую он уже видел: женщина с девочкой. Но на этой фотографии лицо женщины было обведено красным кружком, а внизу стояла подпись: «Она жива. Он тебе врёт». Андрей перевернул фотографию. На обороте — адрес: «ул. Лесная, 14, кв. 3». И ещё одна строчка: «Спроси у доктора, где его жена».

Он сел на пол, прислонившись спиной к стене. В голове всё путалось. Женщина на фотографии — его жена? Или просто знакомая? Почему доктор должен знать о ней? И что значит «она жива»? В дневнике было написано: «Они мертвы». А здесь — «она жива». Противоречие. Одно из двух — ложь. Или оба. Андрей вспомнил запись на стене: «Он лжёт». Может быть, это про доктора. Может быть, доктор Верховцев — не тот, за кого себя выдаёт.

Он открыл папку дальше. Там были вырезки из газет. Одна из них, пожелтевшая, с датой трёхлетней давности: «В городе пропала женщина. Елена Соколова, 34 года, ушла из дома и не вернулась. Полиция просит откликнуться свидетелей». На фотографии в газете — та же женщина, что и на снимке. Елена Соколова. Андрей прочитал текст. Муж пропавшей, Андрей Соколов, заявил, что жена ушла вечером и не вернулась. Полиция отрабатывает версию убийства. Подозреваемый — сам муж, но улик нет.

Андрей отложил вырезку. Руки дрожали. Значит, он — Андрей Соколов. И его жена пропала. И его подозревали. А теперь он просыпается каждый день в новой реальности и ничего не помнит. Может быть, это не болезнь. Может быть, это кто-то сделал с ним. Или он сам сделал с собой. Чтобы забыть. Чтобы не помнить, что он убил её. Или чтобы не помнить, что её убили другие, а он не смог защитить. В папке была ещё одна бумага — направление в клинику, подписанное доктором Верховцевым. Диагноз: «Диссоциативная амнезия с элементами бреда». Рекомендовано: «Изоляция, медикаментозная терапия, наблюдение». И приписка от руки: «Пациент опасен для себя и окружающих. Не оставлять без присмотра».

Андрей скомкал направление. Он не чувствовал себя опасным. Он чувствовал себя загнанным в угол. Он посмотрел на пузырёк с таблетками, который оставил доктор. Белые, круглые, без запаха. Что если это не лекарство? Что если это то, что стирает память? Он вспомнил надпись на стене: «Не глотай». Может быть, это писал он сам — в один из тех дней, когда сумел понять, что происходит. Может быть, доктор не лечит его, а наоборот — поддерживает болезнь, чтобы держать его под контролем. Но зачем?

Он снова открыл дневник. На последней странице, под записью «Ты — убийца», было ещё несколько строк, которые он не заметил раньше. Они были написаны очень мелко, почти неразборчиво, как будто рука дрожала: «Если я не найду ответ до заката, я убью его. У меня есть нож. Он в вентиляции. Я не хочу убивать, но иначе он убьёт меня. Он уже убил её. Я помню её глаза. Она смотрела на меня и просила помощи. А он стоял рядом и улыбался. Я должен успеть».

Андрей закрыл тетрадь. В горле пересохло. Он посмотрел на вентиляционную решётку над дверью. Она была прикручена шурупами, но один шуруп отсутствовал. Он подставил стул, забрался на него и потянул решётку. Она поддалась. Внутри, в пыльном металлическом коробе, лежал кухонный нож с деревянной ручкой. Лезвие было чистым, но на ручке виднелись бурые пятна. Андрей взял нож. Он был тяжёлым, удобным. Он не помнил, как положил его сюда. Но он знал, что это его нож. И он знал, что через несколько часов, когда стемнеет, он должен будет решить: использовать его или нет.

Он спрятал нож за пояс, прикрыл курткой. Потом сел на кровать и стал думать. Доктор Верховцев придёт вечером. Он придёт один, как обычно. Он откроет дверь, улыбнётся, спросит, как дела. И в этот момент Андрей должен будет выбрать: ударить или нет. Убить или нет. Стереть себя окончательно — или попытаться вырваться. Но куда вырваться? В мир, где каждый день всё меняется? В мир, где он не помнит ни зла, ни добра? Может быть, смерть доктора — это единственный способ остановить этот кошмар. Или наоборот — единственный способ сделать его вечным.

Он подошёл к окну. Стена соседнего дома была всё так же близко. Но теперь в одном из забитых фанерой окон виднелась щель. И в этой щели кто-то стоял. Андрей пригляделся. Это была женщина. Та самая. Елена. Она смотрела прямо на него. Её губы шевелились, но он не слышал слов. Она подняла руку и показала на дверь его комнаты, потом провела пальцем по горлу. Андрей отшатнулся. Он моргнул. Женщина исчезла. Окно снова было пустым, забитым фанерой. Но он готов был поклясться, что видел её. И она предупреждала его. Или просила. Или угрожала.

Он опустился на пол. В голове стучало. Он не знал, что реально, а что нет. Может быть, доктор прав, и он просто болен. Может быть, дневник — это его бред. Может быть, женщина на фотографии — не жена, а случайный образ. Но нож в вентиляции был настоящим. И пятна на ручке были настоящими. И страх был настоящим.

Андрей открыл дневник на чистой странице и написал: «Я не знаю, кто я. Но я знаю, что должен выбрать. И я выбираю — узнать правду. Даже если для этого придётся убить. Или умереть. Сегодня вечером я встречусь с доктором. И один из нас не выйдет из этой комнаты».

Он закрыл тетрадь, положил её на тумбочку и стал ждать. Время тянулось медленно. Будильник тикал, отстукивая секунды. За окном начало темнеть. Андрей сидел на кровати, сжимая рукоять ножа. Он ждал. И готовился.Стемнело быстро, как будто кто-то накрыл город плотным одеялом. Андрей не зажигал свет. Он сидел в темноте, прислушиваясь к каждому шороху. Где-то наверху скрипнула половица. В трубах за стеной загудело, потом стихло. Нож в руке стал тёплым от его ладони. Он держал его лезвием вниз, как учили в армии — хотя откуда он знал, что служил в армии? В дневнике об этом не было ни слова. Но руки помнили. Тело помнило. Только память подводила.

Шаги в коридоре он услышал задолго до стука. Медленные, уверенные. Доктор не торопился. Он шёл, как хозяин, который знает, что его ждут. Андрей встал, спрятал нож за спину, прислонился к стене рядом с дверью. Сердце колотилось так громко, что, казалось, его слышно в соседнем доме. Стук. Три коротких удара, пауза, ещё один. Тот же ритм, что и утром.

— Андрей, это я. Открой.

Голос звучал мягко, почти ласково. Андрей не ответил. Он ждал. Стук повторился, на этот раз настойчивее.

— Андрей, я знаю, что ты не спишь. Я видел свет в окне. Открой, нам нужно поговорить.

Свет? Он не зажигал свет. Но, может быть, доктор врал. Или проверял. Андрей сделал шаг к двери, но не открыл. Спросил через щель:

— Зачем вы пришли? Утром вы уже были.

Пауза. Потом доктор сказал тише, почти шёпотом:

— Я пришёл, потому что ты не выпил таблетку. Я вижу по глазам. Ты положил её в карман, а не проглотил. Андрей, это опасно. Ты должен принять лекарство.

Андрей усмехнулся. Значит, доктор наблюдал за ним. Следил. Может быть, через щель в стене, может быть, через окно. Он вспомнил женщину в окне напротив. Может быть, это была не галлюцинация. Может быть, это был кто-то настоящий. Кто-то, кто знал больше, чем говорил.

— Я не буду пить ваши таблетки, — сказал Андрей. — Пока вы не скажете мне правду. Кто я? И что случилось с Еленой?

За дверью стало тихо. Так тихо, что Андрей услышал, как доктор дышит. Ровно, спокойно. Слишком спокойно для человека, которого только что назвали по имени в связи с пропавшей женщиной.

— Открой дверь, Андрей. Я не могу говорить об этом через дверь. Это долгий разговор. И он не для чужих ушей.

— Здесь нет никого, кроме нас.

— Ты уверен? — Доктор помолчал. — Ты уверен, что в этой комнате только ты и я? Ты проверял шкаф? Ты смотрел под кроватью?

Андрей невольно обернулся. Шкаф был закрыт. Под кроватью темнело. Он не проверял. Он вообще не думал, что кто-то может прятаться. Но теперь слова доктора заронили зерно сомнения. Может быть, это игра. Может быть, доктор пытается его запугать. Или наоборот — предупредить.

— Я открою, — сказал Андрей. — Но если вы сделаете хоть одно резкое движение, я ударю.

— Хорошо, — согласился доктор. — Никаких резких движений. Я просто хочу поговорить.

Андрей повернул ключ. Дверь открылась. Доктор стоял на пороге, всё в том же сером пальто, но теперь без пакета. В руках у него ничего не было. Он поднял ладони, показывая, что безоружен. Андрей отступил, пропуская его, но нож не опустил. Доктор вошёл, огляделся. Увидел пузырёк с таблетками на столе — нетронутый. Вздохнул.

— Ты не принял лекарство.

— Нет.

— Почему?

— Потому что в дневнике написано, что я не должен вам верить. И потому что я нашёл кое-что. — Андрей достал из-за пазухи красную папку. — Здесь написано, что Елена Соколова — моя жена. И что она пропала. И что вы были её врачом. Вы не сказали мне об этом утром.

Доктор смотрел на папку так, как будто увидел привидение. Его лицо побледнело. Он медленно опустился на стул, не спрашивая разрешения. Провёл рукой по лицу.

— Где ты это взял?

— Под половицей. В моей комнате. Кто-то оставил это для меня. И этот кто-то знал, что я найду.

Доктор молчал. Он смотрел в пол, и его руки, лежащие на коленях, слегка дрожали. Андрей впервые видел его таким — растерянным, неуверенным. Это было странно. Врач, который утром говорил уверенно и спокойно, теперь выглядел как человек, у которого земля уходит из-под ног.

— Елена была моей пациенткой, — наконец сказал доктор. — Да. И твоей женой. Но ты не убивал её. Ты не мог. В тот вечер ты был у меня в клинике. Я сам тебя осматривал. У тебя был приступ. Ты ничего не помнил. А когда пришёл домой, её уже не было. Полиция приходила, допрашивала. Но алиби у тебя было железное. Я подтвердил.

— Тогда почему в дневнике написано, что я убийца?

— Потому что ты сам себя убедил в этом. — Доктор поднял глаза. — Ты не помнишь, но после исчезновения Елены у тебя начались провалы. Ты забывал не только события, но и собственные мысли. И в один из таких провалов ты написал эту фразу. Ты решил, что виноват. Что если жена пропала, а ты ничего не помнишь, значит, это ты. Это типично для диссоциативной амнезии. Мозг заполняет пустоты тем, чего боится больше всего.

Андрей слушал. Слова доктора звучали логично. Слишком логично. Как будто он готовился к этому разговору. Как будто у него была заготовлена история на любой вопрос.

— А фотография? — спросил Андрей. — На обороте написано: «Она жива. Он тебе врёт». Кто мог это написать?

Доктор взял фотографию. Долго смотрел на неё. Потом перевернул. Прочитал надпись. Его брови сошлись к переносице.

— Это не мой почерк. И не твой. Это почерк Елены.

Андрей почувствовал, как пол уходит из-под ног. Он схватился за спинку стула.