Пугало на продажу

А потом из-за печки раздался голос. Тот самый — деревянный, скрипучий.

— Артём Семёнович… Ты почему не выходишь? Я же тебя жду… Я тебе урожай принёс… Хороший урожай… Спелый…

Артём зажал уши руками. Голос не стихал.

— Ты думаешь, я тебя съем? Нет… Я тебя посею… Из тебя вырастет хороший колхозник… Ты будешь работать… Работать… Работать…

Скрип раздался прямо над головой. Артём поднял глаза. На потолке, в углу, темнело пятно. Оно росло, расползалось, и вдруг Артём понял: это не пятно. Это тень. Тень человека с палкой. Она висела на потолке, хотя в комнате не было никого, кто мог бы её отбрасывать.

А потом в окно постучали. Три раза. Медленно. Деревянно.

Артём не открыл. Он просидел всю ночь в углу, глядя на тень, которая висела на потолке и не исчезала. Только к утру, когда небо стало серым, тень побледнела и растворилась. Скрип стих. Голос замолчал.

Артём поднялся. Тело болело, глаза слипались. Он подошёл к окну. Пугало стояло теперь у самого плетня. Метрах в десяти от дома. И на его палке-руке висело три вещи: шапка деда Матвея, ружьё Валентины Петровны и что-то ещё, маленькое, блестящее. Артём присмотрелся. Это была пуговица. Перламутровая, с дырочками. Такая же, как глаза пугала.

Он отшатнулся от окна. И в этот момент понял, что оно уже здесь. Оно стоит за дверью. Он слышал, как оно дышит — сухо, шуршаще, как солома. И как оно скребёт по двери — медленно, вкрадчиво, будто просит впустить.

Артём не впустил. Он отступил вглубь комнаты, взял со стола отцовскую тетрадь и прижал к груди. И вдруг вспомнил слова Валентины Петровны: «Надо вложить в него душу. Свою нельзя. Что-то, что ты любишь».

Он посмотрел на тетрадь. На отцовский почерк. На последнюю страницу, где было написано: «Артём, не приезжай».

И тогда он понял. Он любил отца. Любил, несмотря на молчание, несмотря на страх, несмотря на то, что отец так и не научил его, как жить на этой земле. И эта любовь была единственным, что у него осталось.

Артём открыл дверь. Пугало стояло на крыльце. Оно было выше, чем казалось издалека. Пиджак с орденской планкой, мешок с пуговицами, палка с тремя вещами. И от него пахло землёй и старой соломой.

— Ну что, — сказал Артём, и голос у него не дрогнул. — Поговорим?

Пугало молчало. Пуговицы смотрели на него. И в этот момент Артём сделал то, чего не делал никто из пропавших: он протянул руку и вложил тетрадь в карман пиджака пугала.

— Это тебе, — сказал он. — Вместо меня.

Пугало качнулось. Раз, другой. Пуговицы мигнули. А потом оно медленно, неуклюже, будто разучилось ходить, повернулось и пошло обратно в поле. Скрип, пауза, скрип. И с каждым шагом оно становилось меньше, будто вдавливалось в землю.

Артём стоял на крыльце и смотрел, как оно уходит. Когда пугало скрылось в утреннем тумане, он сел на ступеньку и закурил. Руки больше не тряслись. Он знал, что уедет сегодня. И что никогда не вернётся. Но перед этим он сделает ещё одно дело: найдёт могилу отца и положит на неё цветы. Потому что земля не терпит пустоты. И души — тоже.

Глава 2. Могила на краю поля

Артём собрался в дорогу быстро. Слишком быстро, как будто боялся, что если замешкается, то передумает или, хуже того, останется. Он покидал в рюкзак немногое: сменную рубаху, бритву, бутылку воды, оставшуюся половину хлеба. Отцовскую папку с бумагами он сунул туда же, на самое дно, чтобы не видеть. Тетрадь осталась у пугала — и Артём старался об этом не думать. Он запер дом на ключ, повесил его на гвоздь у калитки — пусть висит, всё равно продавать, — и пошёл по улице в сторону кладбища.

Деревня просыпалась медленно. Где-то за огородами мычала корова, звенела цепью, и этот звук казался здесь чудом — таким обыденным, таким живым. Артём шёл мимо покосившихся домов и считал: вот здесь жила тётя Шура, у неё были самые вкусные пирожки с капустой; вот здесь — дядя Коля, который чинил велосипеды; вот здесь — семья Гусевых, у них был мальчик, ровесник Артёма, с которым они вместе лазили в овраг за ежевикой. Все они уехали или пропали. Дома стояли с заколоченными окнами, и даже солнце, поднимавшееся над крышами, не могло их оживить.

Кладбище было за деревней, на пригорке, откуда видно было всё поле — до самого леса. Артём помнил, что сюда ходили на Пасху и на Троицу, приносили крашеные яйца и куличи, садились на скамейки у оград и разговаривали о том, кто умер, а кто ещё держится. Теперь скамейки сгнили, ограды покосились, и только несколько могил были ухожены — видимо, теми, кто ещё оставался в деревне.

Артём нашёл могилу отца почти сразу. Она была на краю кладбища, у самого обрыва, и от неё открывался вид на поле. Памятник — простой, из серого гранита — стоял ровно. На нём было выбито: «Ковалёв Семён Артёмович. 1949–2003. Помним. Любим». Артём сел на корточки, провёл рукой по буквам. Буквы были холодными и шершавыми. Он не принёс цветов — негде было взять. Только сорвал несколько поздних ромашек, росших у ограды, и положил их к подножию.

— Ну вот, — сказал он вслух. — Я приехал, батя. Как ты и просил. Не приезжать. — Он усмехнулся, но усмешка вышла горькой. — Ты уж прости, что не послушал.

Он посидел ещё немного, глядя на поле. Пугало отсюда казалось маленьким, не больше спичечного коробка. Но Артём знал, что это обман зрения. Оно стояло на прежнем месте, у плетня, и было недвижимо.

— Ты знал, — сказал Артём, обращаясь к памятнику. — Ты всё знал. Почему не уехал? Почему меня не забрал?

Ответа не было. Только ветер шевелил ромашки да где-то вдалеке каркнула ворона. Артём поднялся, отряхнул колени. И в этот момент заметил, что за могилой отца, чуть дальше, у самого обрыва, есть ещё одна. Маленькая, почти вросшая в землю. Без памятника. Только деревянный колышек, покосившийся и почерневший от времени. Артём подошёл ближе. На колышке была прибита жестяная табличка, но краска на ней облупилась так, что прочитать ничего было нельзя. Он наклонился, попытался разобрать хоть что-то. Буквы проступали медленно, как будто не хотели, чтобы их читали. «Гущин И. Т. 1898–1947». И ниже, мелко, почти стёрто: «Председатель».

Артём выпрямился. Вот она, могила первого председателя. Не в центре кладбища, не под крестом, а на краю, у обрыва, почти за оградой. Как будто его и здесь отодвинули, отселили подальше от людей. Или наоборот — оставили сторожить. Он вспомнил, что отец писал в тетради: «Могилу его не найти — будто сравняли с землёй». Но вот она, могила. Только сравняли не её, а память о ней. Колышек без имени, без дат, без креста.

Артём стоял и смотрел на эту могилу, и в голове у него не укладывалось: как так? Человек умер, его похоронили, поставили пугало — и с тех пор он не ушёл. Он остался в поле, в том самом поле, которое создал. И теперь собирает урожай. Только не зерна, а душ.

Он хотел уже уйти, но заметил, что у подножия колышка что-то лежит. Маленькое, серое, почти сливающееся с землёй. Артём присел и поднял. Это был камень. Обычный голыш, гладкий, отполированный водой. Но на нём было что-то нацарапано. Он повертел камень в руках и разобрал: «Помоги». Буквы были выцарапаны грубо, чем-то острым, и Артём вдруг понял, что это не надпись, сделанная давно. Земля на камне была свежей, а царапины — чёткими. Кто-то положил его сюда недавно. Может быть, вчера. Может быть, сегодня ночью.

Артём положил камень обратно. Руки у него похолодели. Он огляделся, но на кладбище никого не было. Только кресты, только серые памятники, только ветер. И тогда он решил: надо уходить. Немедленно. Прямо сейчас, не заходя в деревню, через поле — к трассе. Он знал короткую дорогу: через овраг, потом вдоль лесополосы, выйти к бетонке. Полтора часа ходьбы — и он на трассе, а там автобус, любой попутчик, что угодно. Главное — уйти.

Артём спустился с пригорка и пошёл через поле. Он старался не смотреть в сторону пугала, но ноги сами несли его по старой тропинке, которую он помнил с детства. Тропинка шла мимо оврага, потом сворачивала к лесу. Пугало оставалось в стороне, метрах в ста. Артём шёл быстро, почти бежал. Он уже миновал овраг, когда услышал за спиной:

— Артём Семёнович! Подожди!

Голос был женский, звонкий, молодой. Артём остановился. Обернулся. По полю, размахивая руками, бежала девушка. Он не сразу понял, кто это. Одета она была странно: длинное ситцевое платье, какие носили в деревне лет пятьдесят назад, платок на плечах, и босиком. Босиком по стерне! Артём пригляделся и почувствовал, как у него перехватило дыхание. Он знал эту девушку. Это была Люба, Люба Гусева, с которой он лазил в овраг за ежевикой. Только Люба должна была быть его возраста — а эта девушка выглядела лет на восемнадцать, не больше.

— Ты чего? — спросила она, подбегая. — Не узнал, что ли?

— Люба? — выдавил Артём. — Ты… Ты же уехала.

— Уехала, — согласилась она, и улыбнулась. Улыбка у неё была хорошая, открытая, но что-то в ней было не так. Слишком широкая, что ли. — Уехала, да. А потом вернулась. Соскучилась. А ты? Ты надолго?

Артём не знал, что ответить. Он смотрел на её босые ноги — на них не было ни царапины, ни пореза, хотя стерня стояла жёсткая, как проволока. И платье на ней было чистым, хотя по полю он шёл по колено в пыли.

— Я уезжаю, — сказал он. — Сейчас. Через поле.

— Через поле? — Люба покачала головой. — Не ходи через поле. Там оно.

— Кто — оно?

— Ну кто, — она засмеялась, и смех у неё был странный, дребезжащий, как будто в горле у неё что-то перекатывалось. — Пугало. Оно не любит, когда через поле ходят. Оно думает, что ты хочешь его поправить. А кто к нему прикасается…

Она не договорила. Только посмотрела на него и улыбнулась ещё шире. Артём отступил на шаг.

— Люба, — сказал он медленно. — Ты где живёшь?

— А вон, — она махнула рукой в сторону деревни. — В своём доме. Ты заходи, если что. Только не сегодня. Сегодня я занята. У меня дел много. — Она помолчала и добавила: — Оно велело.

— Кто велело?

— Ну кто, — повторила она с той же странной интонацией. — Пугало. Оно теперь у нас главный. Как председатель. Только раньше председатель был злой, а теперь добрый. Он говорит, что всех соберёт. Всех, кто уехал. И будет у нас снова колхоз. Большой. Дружный.

Артём попятился. Люба сделала шаг к нему. Босая, в ситцевом платье, с платком на плечах. И в этот момент он увидел, что тень от неё падает не в ту сторону. Солнце поднималось на востоке, и тени должны были лежать на запад. Но тень Любы тянулась к пугалу. Как будто её притягивало к нему.

— Люба, — сказал Артём, — ты живая?

Она посмотрела на него с удивлением. Потом рассмеялась. И смех её стал громче, и в нём уже не было ничего человеческого — только скрип, сухой и металлический, как будто кто-то водил палкой по стеклу.

— А ты как думаешь? — спросила она и шагнула к нему.

Артём побежал. Он не помнил, как добежал до лесополосы, как продрался сквозь кусты, как выскочил на бетонку. Он остановился только тогда, когда услышал шум трассы — далёкий, но такой желанный. Обернулся. Поле осталось позади. Люба стояла на краю его, у самого леса, и смотрела ему вслед. Она не бежала. Просто стояла и улыбалась.

И тогда Артём понял: он не уедет. Не потому, что не может. Потому что не должен. Если он уедет сейчас, оно пойдёт за ним. Оно уже послало Любу. Оно знает его имя. Оно знает, что он вернулся.

Артём достал из рюкзака телефон. Сети не было. Он набрал номер риелтора, но звонок не прошёл. Тогда он написал сообщение: «Продаю дом и участок. Срочно. Торг уместен». И нажал отправить. Сообщение ушло, хотя сети не было. Артём уставился на экран. Одна палочка. Едва-едва. Достаточно, чтобы отправить. Недостаточно, чтобы позвонить.

Он вернулся в деревню к вечеру. Шёл медленно, уже не боясь. Усталость взяла своё. Дом стоял на месте, ключ висел на гвозде. Артём отпер дверь, вошёл, зажёг керосинку. Сел за стол. И только тогда заметил, что на столе лежит что-то, чего утром не было. Маленький серый камень. Гладкий, отполированный водой. С царапинами: «Помоги».

Артём взял его в руки. Камень был тёплым. Как будто его только что держали в руке. Он перевернул его. На обратной стороне было ещё что-то, чего он не заметил на кладбище. Мелкие буквы, почти неразборчивые: «Сожги пугало. Освободи нас».

Артём положил камень на стол и долго смотрел на него. Потом встал, подошёл к окну. Пугало стояло на прежнем месте. У плетня. И на его палке-руке больше ничего не висело. Ни шапки, ни ружья, ни пуговицы. Всё исчезло. Только пиджак с орденской планкой, мешок с пуговицами да палка. И от него по-прежнему пахло землёй и соломой.

Артём закрыл окно. Задёрнул занавеску. Сел на пол, спиной к двери, и стал ждать утра. Он знал, что оно придёт. И знал, что не откроет. Но теперь у него был план. Плохой, опасный, но план. Он вспомнил слова Валентины Петровны: «Надо вложить в него душу». И слова с камня: «Сожги пугало». Два совета, которые противоречили друг другу. Или нет?

Он думал об этом всю ночь. А утром, когда солнце поднялось над лесом, он вышел во двор, взял топор, который нашёл в сарае, и пошёл к пугалу. Он не знал, что будет делать. Он просто шёл. И пугало смотрело на него. И ждало.Артём шёл по полю, и стерня хрустела под его сапогами, как сухие кости. Топор он держал в правой руке, и лезвие его тускло поблёскивало в утреннем свете. Он не знал, что будет делать, когда дойдёт. Срубить столб? Подпалить пиджак? Или просто поговорить — так, как говорил вчера на крыльце? Он не знал. Но он шёл.

Пугало ждало. Оно стояло у плетня, и теперь, когда Артём подошёл ближе, он увидел то, чего не замечал раньше. Столб, на котором держалось пугало, был не просто вкопан в землю. Онрос из земли. Кора на нём была живой, тёмной, влажной, как на старом дубе. А перекладина, на которой висел пиджак, была не прибита, а привязана — верёвкой, сплетённой из чего-то бурого, похожего на высохшие жилы. И мешок на голове был не мешком. Это была голова. Настоящая голова, обтянутая кожей, с пуговицами вместо глаз и ртом, зашитым суровой ниткой.

Артём остановился шагах в пяти. Топор вдруг показался ему очень тяжёлым. Он опустил его, уперев лезвие в землю.

— Ну, — сказал он. — Я пришёл. Говори.

Пугало молчало. Пуговицы смотрели на него. И вдруг Артём услышал голос — не из пугала, а откуда-то изнутри, из глубины поля. Голос был тихий, но отчётливый, как будто кто-то говорил ему прямо в ухо.

— Ты пришёл, — сказал голос. — Хорошо. Я ждал тебя. Долго ждал. Двадцать лет.

Артём не отвёл взгляда. Пуговицы не мигали.

— Ты — Гущин? — спросил он.

— Гущин, — согласился голос. — Илья Трофимович. Председатель. Ты знаешь, кто я. Ты читал отцовскую тетрадь.

— Читал, — сказал Артём. — И что?

— А то, что отец твой был глупый человек, — голос стал жёстче. — Он думал, что можно уехать и забыть. Но земля не забывает. Земля помнит всех, кто на ней работал. И тех, кто бросил, — тоже помнит. Я собрал многих. И буду собирать дальше. Пока колхоз не станет прежним. Пока поле не оживёт.

— Поле мёртвое, — сказал Артём. — Ты его убил.

— Нет, — возразил голос. — Я его оживил. Оно было мёртвым, когда люди начали разбегаться. Когда дома опустели, когда школа закрылась, когда магазин перестал работать. Я вернул ему силу. Я собираю души, и поле снова родит. Ты видел, какая здесь трава? Какая земля? Она живая. Потому что я её кормлю.

Артём посмотрел на землю под ногами. Земля была чёрной, жирной, влажной. И трава на ней росла густая, высокая, ярко-зелёная — такая не растёт на заброшенных полях. Он вспомнил, что за всё время, что он здесь, он не видел ни одной вороны. Ни одной птицы. Только пустое небо.

— Ты убиваешь людей, — сказал он.

— Я их собираю, — поправил голос. — Как урожай. Они уехали, но их души остались здесь. Я даю им работу. Они работают. Они счастливы.

— Люба не счастлива, — сказал Артём. — Она босая ходит по стерне и смеётся деревянным смехом.

— Люба — моя лучшая работница, — в голосе послышалась гордость. — Она пришла ко мне сама. Её родители уехали, а её оставили с бабкой. Бабка умерла, а Люба осталась одна. Она хотела уехать, но не могла. Я помог ей. Теперь она здесь. Навсегда.

Артём почувствовал, как к горлу подкатывает тошнота. Он вспомнил Любу — живую, весёлую, с растрёпанными косичками, которая тащила его в овраг за ежевикой и хохотала так, что птицы разлетались. А теперь она стоит на краю поля и улыбается деревянной улыбкой.

— Отпусти их, — сказал Артём. — Отпусти всех.

— Не могу, — голос стал печальным. — Они мои. Я их собрал. Я их вырастил. Они — мой урожай. Я не могу его бросить. Иначе поле умрёт. И я умру. А я не хочу умирать. Я уже умирал один раз. В поле. В пшенице. Сердце остановилось, и я лежал, и никто не пришёл. Никто не помог. Они все были рады, что я умер. Они думали, что теперь заживут. А я не умер. Я остался. Я ждал. И когда меня похоронили, я понял, что могу вернуться. Через пугало. Через то, что они поставили, чтобы меня забыть. Они хотели забыть меня, а я стал их памятью. Их совестью. Их наказанием.

Артём поднял топор. Не для удара, а просто чтобы чувствовать его в руке. Тяжесть металла успокаивала.

— Ты не совесть, — сказал он. — Ты просто злой старик, который не хочет уходить.

— А ты? — голос стал насмешливым. — Ты кто? Ты приехал сюда, чтобы продать дом. Продать землю. Ты хочешь отдать её чужим. Людям, которые не будут на ней работать. Они построят здесь коттеджи или склад. И поле умрёт окончательно. Ты хочешь этого?

Артём молчал. Он и правда хотел продать. Но теперь, стоя на этой земле, чувствуя её запах, её сырость, её живую тяжесть, он уже не был так уверен.

— Я хочу, чтобы люди жили, — сказал он. — А ты их убиваешь.

— Я их не убиваю, — голос стал тихим, вкрадчивым. — Я их собираю. Как колосья. Из колосьев получается хлеб. Из душ получается урожай. Ты не понимаешь. Ты слишком долго был в городе. Ты забыл, что такое земля. Я могу тебе напомнить. Останься. Вложи в меня свою душу. И я сделаю тебя своим помощником. Ты будешь ходить по полю и собирать. Как я. Вместе мы вернём сюда людей. Всю деревню. Все дома. Все поля.

Артём покачал головой. Топор в его руке дрогнул.

— Нет, — сказал он. — Я не останусь.

— Тогда уходи, — голос стал холодным. — Уходи и не возвращайся. Но сначала отдай мне то, что взял.

— Что я взял?

— Камень, — сказал голос. — Ты взял камень с моей могилы. Положи его обратно. Или я не смогу закончить урожай.

Артём вспомнил серый голыш с надписью «Помоги». Он лежал у него в кармане, тёплый, как живой. Артём достал его и посмотрел. Надпись на камне изменилась. Теперь на нём было написано: «Не отдавай».

Артём сжал камень в кулаке.

— Это не твой камень, — сказал он. — Это камень тех, кого ты собрал. Они просят помощи. Они хотят освободиться.

— Они лгут, — голос стал злым. — Они мои. Я их создал. Они не могут хотеть освободиться. Они хотят работать. Они хотят быть со мной.

— Тогда почему они написали «помоги»? — спросил Артём. — Если они счастливы, зачем просить о помощи?

Пугало молчало. Пуговицы не мигали. И вдруг Артём услышал шорох. Он обернулся. Со всех сторон, из-за плетней, из-за домов, из леса выходили люди. Много людей. Мужчины и женщины, старики и дети. Они были одеты в старую одежду — такую носили в пятидесятых, шестидесятых. Они шли медленно, неуклюже, как марионетки на ниточках. И у всех у них были деревянные лица. Или не лица, а маски — гладкие, без выражения. Только глаза горели тусклым светом, как гнилушки.

Люба шла впереди. Она больше не улыбалась. Она смотрела на Артёма, и в её глазах было что-то, чего он не видел раньше. Страх.

— Не надо, — сказала она тихо, и голос у неё был уже не деревянный, а живой, дрожащий. — Артём, не надо. Он нас всех заберёт. И тебя заберёт. Уходи. Пожалуйста. Уходи, пока можешь.

Артём посмотрел на неё. Потом на остальных. Они стояли вокруг, и их было много — десятки, может, сотни. Все, кто уехал и не вернулся. Все, кто пропал. Они стояли и смотрели на него, и в их глазах был страх.

Артём поднял топор.

— Я не уйду, — сказал он. — Пока не освобожу вас.

— Тогда ты умрёшь, — сказал голос из пугала. — И станешь одним из них. Будешь работать на меня. Вечно.

Артём размахнулся и ударил топором по столбу. Лезвие вошло в дерево с глухим стуком. Но столб не поддался. Топор застрял, и Артём дёрнул его, пытаясь вытащить. Из щели в дереве потекла тёмная жидкость, густая, как дёготь. Она пахла землёй и железом.

— Ты не сможешь меня срубить, — сказал голос. — Я в земле. Я в поле. Я везде.

Артём выдернул топор и ударил снова. И снова. И снова. Он рубил столб, и с каждым ударом из него текла тёмная жидкость, и пугало вздрагивало. Люди вокруг застонали. Они подняли руки, и Артём увидел, что их пальцы — это не пальцы, а сухие ветки. Они тянулись к нему, и он отступал, отбиваясь топором.

— Сожги его! — крикнула Люба. — Сожги!

Артём вспомнил про керосинку. Он бросил топор, побежал к дому, схватил керосинку и спички. Когда он вернулся, люди стояли на том же месте, но их было больше. Они выходили из леса, из оврага, из-за домов. И пугало стояло, и пуговицы его горели.

Артём плеснул керосином на пиджак, на мешок, на столб. И чиркнул спичкой. Огонь вспыхнул сразу, ярко, жадно. Пугало закричало. Это был не голос, а вой — высокий, пронзительный, как будто горела не солома, а живая плоть. Люди вокруг тоже закричали. Они падали на землю, корчились, и их маски трескались, и под ними оказывались настоящие лица — испуганные, измученные, но живые.

Пугало горело. Столб трещал, пиджак скручивался в чёрные хлопья. И вдруг из огня вырвался столб дыма, густого, чёрного, и в этом дыму Артём увидел лицо. Старик с жёсткими глазами и плотно сжатыми губами. Он смотрел на Артёма и улыбался.

— Ты думаешь, ты меня победил? — сказал он. — Ты думаешь, огонь меня убьёт? Я в земле. Я в каждом колосе. Я в каждой борозде. Ты можешь сжечь пугало, но ты не сожжёшь поле. Я вернусь. Я всегда возвращаюсь.

Дым рассеялся. Пугало догорело. На земле осталась только горсть пепла да обугленный столб. Люди вокруг медленно поднимались. Они смотрели на Артёма, и в их глазах больше не было страха. Только пустота. Они стояли и молчали, и Артём понял, что они не знают, что делать дальше. Они были здесь так долго, что забыли, как жить.

Люба подошла к нему. Она была бледная, исхудавшая, но живая. Настоящая.

— Спасибо, — сказала она. — Ты его сжёг.

— Он сказал, что вернётся, — ответил Артём.

— Вернётся, — согласилась Люба. — Он всегда возвращается. Но теперь мы знаем, как с ним бороться. Мы будем жечь его каждый раз. Как только увидим, что он снова встал. Мы не уедем. Мы останемся. Мы будем работать на земле. И тогда ему нечего будет собирать. Потому что никто не будет чужим.

Артём посмотрел на неё. Потом на людей. Они стояли вокруг, и их было много — десятки, может, сотни. Все, кто вернулся. Все, кого он освободил. И они ждали, что он скажет.

— Я останусь, — сказал Артём. — На время. Помогу вам. А потом уеду. Но я вернусь. Обещаю.

Люба улыбнулась. На этот раз улыбка была настоящая.

— Хорошо, — сказала она. — Мы подождём.

Артём посмотрел на поле. Оно было пустым. Пугала больше не было. Только пепел да обугленный столб. Но где-то в глубине, в самой земле, что-то шевелилось. Что-то ждало. И Артём знал, что это ещё не конец. Это только начало.Артём остался. Он сам не поверил себе, когда произнёс это вслух, но слова уже были сказаны, и отступать было поздно. Люба смотрела на него с благодарностью, остальные — с надеждой. Они стояли вокруг обугленного столба, босые, в старых одеждах, и ждали, что он сделает дальше. Артём чувствовал себя самозванцем. Он не был ни героем, ни спасителем. Он был просто человеком, который хотел продать дом и уехать. Но теперь у него была цель, и эта цель держала его крепче любого замка.

Первым делом он отвёл Любу в сторону.

— Сколько вас? — спросил он.

Люба огляделась, будто считала.

— Двадцать три, — сказала она. — Было больше, но некоторые не выдержали. Они рассыпались. Когда пугало горело, они просто… рассыпались в прах. Как будто их не было.

— Кто они были?

— Те, кто умер давно, — Люба опустила глаза. — Те, кто был с ним дольше всех. Они уже не помнили себя. Только работу. Он их совсем выпил.

Артём кивнул. Двадцать три человека. Двадцать три души, которые нужно было вернуть к жизни. Он не знал, как это делается. Но он знал, с чего начать.

— Где вы живёте? — спросил он.

— Кто где, — Люба пожала плечами. — В своих домах. Только они все полусгнили. Мы не чинили. Он не велел. Говорил, что ремонт — это лишнее. Главное — работа.

Артём посмотрел на деревню. Десять жилых домов, остальные — развалины. Двадцать три человека. Значит, места хватит. Если привести дома в порядок.

— Сегодня отдыхайте, — сказал он. — Завтра начнём разбирать завалы. Кто может работать — будет работать. Кто не может — будет помогать чем сможет.