Пугало на продажу

Альтер М.

Пугало на продажу

Глава 1. Возвращение в Мёртвые Поля

Дорога в Мёртвые Поля всегда казалась Артёму Семёновичу Ковалёву дорогой в прошлое. Не в то прошлое, которое достают из сундука по праздникам, перебирая пожелтевшие фотографии, а в то, которое лежит закопанным под порогом, как старый больной пёс. Оно не лает, не кусается, но ты знаешь, что оно там, и от этого знания холодеет затылок.

Автобус, дребезжащий, как жестяная банка с гайками, высадил его на развилке у бетонного указателя. Указатель давно обветшал: буква «М» осыпалась, и теперь надпись читалась как «ёртвые Поля». Артём поправил лямку рюкзака, взял в руки тяжёлый чемодан на колёсиках, которые здесь, на разбитом асфальте, были бесполезны, и пошёл в сторону деревни. Позади остался шум трассы, впереди — тишина, густая, как болотная вода.

Он не был здесь двадцать лет. Двадцать лет — это срок, достаточный, чтобы забыть запах полыни и вкус колодезной воды с металлическим привкусом. Достаточный, чтобы поверить, что ты стал другим человеком. Но стоило сойти с автобуса, как тело вспомнило всё: как ноги вязнут в глине после дождя, как бабка Аксинья крестилась на церковь, которой давно нет, как отец молча курил на крыльце, глядя в сторону поля.

Артём ехал сюда не по своей воле. Точнее, по своей, но не по доброй. Полгода назад умерла мать — тихо, во сне, в городской квартире, где на подоконнике сохли пучки мяты. После похорон он разобрал бумаги и нашёл среди них старую папку с выцветшей надписью «Наследство». В папке лежали документы на дом в Мёртвых Полях и на земельный участок — три гектара, которые когда-то кормили всю семью. Артём хотел продать всё сразу, одним лотом, но риелтор, пожилой мужчина с усталыми глазами, покачал головой: «С землёй непросто. Там что-то с документами. Вам бы съездить, посмотреть. Может, соседи есть, может, что прояснится». Артём откладывал поездку месяц, другой, третий. Потом позвонил нотариус и сухим голосом сообщил, что если он не вступит в права в течение полугода, участок может отойти в муниципальную собственность. И Артём поехал.

Деревня встретила его запахом дыма. Кто-то топил печь, и этот запах — горьковатый, с ноткой сырости — ударил в нос, как только он прошёл мимо первого покосившегося забора. Дома стояли вдоль единственной улицы, которая тянулась от въезда до оврага. Когда-то здесь было сорок дворов, школа, клуб и магазин с вывеской «Продукты». Теперь Артём насчитал не больше десяти жилых домов. Остальные смотрели на дорогу слепыми окнами, заколоченными досками, и казались не домами, а надгробиями самим себе.

— Артёмка? — раздался голос сбоку.

Он обернулся. У калитки соседнего дома стояла женщина в сером платке, повязанном так низко, что он почти закрывал брови. В руках она держала оцинкованное ведро, из которого торчала ручка тяпки.

— Тётя Валя? — Артём узнал её не сразу. Валентина Петровна, соседка, когда-то полная, с румяными щеками и громким смехом, теперь выглядела как человек, которого выжали и повесили сушиться. Кожа обтягивала скулы, глаза ввалились, и в них было что-то настороженное, звериное.

— Приехал, значит, — сказала она без удивления, скорее с обречённостью. — А я думала, ты уж не появишься. Мать твоя говорила, что ты в городе, при деле. Чего ж ты?

— Дела, тётя Валя, — соврал Артём. — Надо дом посмотреть, с документами разобраться.

Женщина медленно опустила ведро на землю. Тяпка звякнула о жесть.

— С документами, значит, — повторила она, и в её голосе послышалась странная нота — не то жалость, не то предупреждение. — Ты бы это… не задерживался тут. Посмотрел — и уезжай. Пока светло.

— А что случится, когда стемнеет? — усмехнулся Артём, но усмешка вышла кривой.

Валентина Петровна не улыбнулась в ответ. Она посмотрела куда-то за его плечо, в сторону поля, и Артём автоматически обернулся. Там, за огородами, за рядами покосившихся плетней, раскинулось то самое поле. Оно уходило вдаль, к самой кромке леса, и было пустым. Только посреди него, метрах в трёхстах от деревни, торчало что-то тёмное, угловатое. Артём прищурился. Пугало. Старое, перекошенное, с палкой вместо руки. Оно стояло там, сколько он себя помнил. Но раньше оно было ближе, у дороги, а теперь словно отодвинулось вглубь, как будто кто-то переставил его ночью.

— Пугало переставили? — спросил он.

Валентина Петровна вздрогнула. Это было заметно: плечи её дёрнулись, а пальцы вцепились в дужку ведра так, что побелели костяшки.

— Какое пугало? — спросила она слишком быстро. — Нет там никакого пугала. Ты, Артём, это… иди. Иди в дом. Я потом зайду. Может быть.

Она подхватила ведро и скрылась за калиткой, прежде чем он успел что-то ещё спросить. Артём постоял ещё минуту, глядя на поле. Пугало было на месте. Оно не двигалось, не качалось на ветру — просто стояло, как стояло бы дерево или столб. И всё же Артёму показалось, что оно смотрит на него. Не в его сторону, а именно на него, будто у него были глаза.

«Глупости, — сказал он себе. — Переутомился с дороги. Надо просто войти в дом, открыть окна, вскипятить чай».

Дом Ковалёвых стоял третьим от края. Он был меньше остальных, но крепче: отец, царство ему небесное, строил на совесть, вкопал столбы глубоко, крышу перекрыл шифером, который не брала ржавчина. За двадцать лет дом осел, врос в землю, но не сдался. Только краска на наличниках облупилась, да крыльцо покосилось, да во дворе выросла высокая, по пояс, лебеда.

Артём достал из кармана ключ. Он был тяжёлый, кованый, с бородкой, стёртой до блеска. Мать хранила его в шкатулке вместе с пуговицами и старыми монетами. Замок поддался не сразу: сначала ключ вошёл до половины, потом застрял, и Артёму пришлось надавить сильнее. Что-то внутри скрипнуло, и дверь отворилась с протяжным вздохом.

В доме пахло пылью и застоявшейся сыростью. Артём шагнул через порог и сразу почувствовал, как под ногами пружинит половица — та самая, которую отец всё собирался починить, да так и не собрался. В сенях было темно, хоть глаз выколи. Он нащупал на стене выключатель, но электричества не было: лампочка под потолком только мигнула и погасла. Придётся обходиться без света, пока не разберётся с генератором. Или не купит свечей в магазине, если тот ещё работает.

Он прошёл в комнату. Здесь всё осталось так, как было при матери: круглый стол под клетчатой скатертью, диван с продавленными пружинами, телевизор «Рубин» с выпуклым экраном, накрытый вязаной салфеткой. На стене — фотографии в деревянных рамках: отец в кепке, мать в цветастом платье, сам Артём — первоклассник с огромным портфелем. Он снял со стены одну фотографию, протёр стекло рукавом. С фотографии на него смотрел мальчик, который ещё не знал, что уедет отсюда и не вернётся двадцать лет.

Артём положил фотографию на место и подошёл к окну. Окно выходило на поле. Пугало было хорошо видно отсюда, даже сквозь мутное, засиженное мухами стекло. Оно стояло неподвижно, и в сгущающихся сумерках его силуэт казался почти человеческим. Артём вспомнил, как в детстве боялся ходить мимо него. Отец смеялся: «Это же просто палка с тряпками. Чего ты?» Но Артём всё равно обходил поле стороной, особенно осенью, когда вороны собирались в стаи и кружили над пугалом, не решаясь сесть.

Он отвернулся от окна и занялся делом. Разобрал чемодан, достал из рюкзака бутылку воды, хлеб и консервы. Нашёл в шкафу старую керосинку, зажёг её — фитиль зашипел, но разгорелся ровным жёлтым пламенем. В доме стало уютнее, тени от керосинки плясали по стенам, и Артём почти поверил, что всё обойдётся.

Он как раз открывал банку тушёнки, когда в дверь постучали.

Стук был странный: не громкий, не требовательный, а какой-то осторожный, будто стучащий надеялся, что его не услышат. Артём вздрогнул и обернулся. Кто мог прийти в такой час? Валентина Петровна сказала, что зайдёт, но «может быть». Он подошёл к двери и спросил:

— Кто там?

— Это я, Артём Семёнович, — ответил мужской голос, дребезжащий, стариковский. — Сосед твой. Поговорить надо.

Артём открыл. На крыльце стоял старик в ватнике, подпоясанном верёвкой, и в резиновых сапогах, хотя было сухо. Лицо у него было морщинистое, как печёное яблоко, а глаза — светлые, почти прозрачные, но смотрели они цепко, не по-стариковски.

— Дед Матвей, — представился он. — Я тут через два дома живу. Ты меня не помнишь, поди. Мелкий был, когда уезжал.

— Помню, — сказал Артём, хотя не помнил. — Заходите.

Старик вошёл, но не разделся, не присел. Он стоял посреди комнаты, держа шапку в руках, и смотрел на керосинку так, будто видел в ней что-то своё.

— Ты надолго? — спросил он.

— Не знаю. Дня на три, может, больше. С документами разобраться.

— С документами, — протянул дед Матвей. — Это хорошо. Документы — это правильно. Только ты это… — Он замялся, пожевал губами. — Ты на поле не ходи. Особенно к пугалу.

Артём почувствовал, как по спине пробежал холодок. Снова пугало. Сначала Валентина Петровна, теперь этот старик. Они что, сговорились?

— А что с пугалом? — спросил он как можно равнодушнее.

Дед Матвей поднял на него глаза. В них не было страха — скорее усталость, как у человека, который давно несёт на плечах что-то тяжёлое и знает, что нести придётся до конца.

— Нехорошее это место, — сказал он тихо. — Ты думаешь, оно ворон пугает? Вороны-то, может, и пугаются. А вот люди… Люди пропадают. Ты заметил, сколько домов пустых? Думаешь, все уехали? Уехали, да. Только не все до города доехали. Кто в овраге сгинул, кто в лесу заблудился. А кто и просто — вышел из дома и не вернулся. И все они, Артём Семёнович, перед тем как пропасть, к пугалу ходили.

Артём хотел рассмеяться. Ну что за деревенские сказки? Двадцать первый век на дворе, интернет, самолёты, а тут — пугало, которое людей ест. Но смеяться не получилось. Слишком серьёзно смотрел старик, слишком тихо было в доме, и слишком отчётливо скрипели половицы, когда он переступал с ноги на ногу.

— Дед Матвей, — сказал Артём. — Ну какое пугало? Это же просто палка с тряпками. Я его с детства помню.

— Вот именно, — старик подался вперёд. — С детства. Ты уезжал — оно стояло. Ты приехал — оно стоит. Только тогда оно у дороги было, а теперь в поле. Кто его переставил, а? Я не переставлял. Валентина не переставляла. Больше некому. Оно само ходит, Артём Семёнович. Понимаешь? Само.

В комнате стало очень тихо. Керосинка потрескивала, отбрасывая на стены длинные тени, и эти тени качались, как живые. Артём вдруг отчётливо вспомнил, как в детстве видел пугало в разных местах поля. То у дороги, то у оврага, то почти у самого леса. Отец говорил, что это ветер его сдвигает. Но ветер не мог передвинуть вкопанный в землю столб.

— И что оно делает? — спросил Артём, сам не зная зачем.

— Собирает, — ответил старик. — Урожай собирает. Только не пшеницу. Души. Тех, кто землю бросил. Кто уехал и не вернулся. Или вернулся, да не к земле, а так — погостить. Оно чувствует, кто здесь чужой. И приходит за ними.

Артём хотел сказать, что это бред, что старик выжил из ума, что в деревне всегда рассказывали страшилки, чтобы молодёжь не уезжала. Но вместо этого он спросил:

— А почему вы мне это рассказываете?

Дед Матвей посмотрел на него долгим взглядом.

— Потому что ты уже здесь, — сказал он. — И ты уже чужой. Ты двадцать лет не был. Для него ты — спелый колос. — Он помолчал. — Я утром уеду. В город, к дочери. Поживу там. А ты… — Он махнул рукой. — Ты как хочешь. Я предупредил.

Он повернулся и пошёл к двери, но на пороге остановился.

— И ещё, — сказал он, не оборачиваясь. — Если ночью услышишь — оно скрипит. Как телега несмазанная. Не выходи. Слышишь? Не выходи.

Дверь закрылась. Артём остался один. Он постоял ещё немного, потом сел за стол и попытался есть. Тушёнка была холодной и безвкусной, хлеб чёрствым. Он съел половину банки, выпил воды и лёг на диван, не раздеваясь. Керосинку он не погасил — боялся темноты.

Сон не шёл. Артём лежал, глядя в потолок, и слушал, как в доме скрипят половицы. Скрип был тихим, размеренным, будто кто-то ходил по чердаку взад-вперёд, взад-вперёд. «Это дом оседает, — думал Артём. — Просто дом оседает. Дед Матвей нагнал страху, вот и мерещится».

Он закрыл глаза. И в этот момент услышал.

Скрип. Не в доме. На улице. Протяжный, металлический, как будто кто-то тащил по дороге несмазанную телегу. Звук приближался. Медленно, размеренно, с паузами. Скрип — пауза — скрип — пауза. Артём открыл глаза и уставился в окно. За мутным стеклом было темно, хоть глаз выколи. Луна ещё не взошла. Только где-то далеко, у самого леса, мерцал слабый огонёк. Или это не огонёк? Может, это пугало? Нет, пугало не может светиться.

Скрип повторился. Теперь он был ближе. Артём приподнялся на локте и прислушался. Сердце колотилось где-то в горле. Скрип — пауза — скрип. И вдруг — голос. Тихий, дребезжащий, как старый радиоприёмник:

— Артём… Семёнович… Выходи… Поговорим…

Артём замер. Голос был незнакомый. Он не принадлежал ни деду Матвею, ни Валентине Петровне. Он вообще не принадлежал человеку. В нём было что-то деревянное, скрипучее, будто говорила не глотка, а сухая палка, которой водили по стеклу.

— Выходи… — повторил голос. — Я же знаю, ты не спишь… Ты же слышишь…

Артём не двигался. Он вспомнил слова старика: «Не выходи. Слышишь? Не выходи». И он не вышел. Он лежал, стиснув зубы, и смотрел в окно. Скрип стих. Голос замолчал. Наступила тишина, такая полная, что в ней слышно было, как стучит кровь в висках.

А потом в окно постучали.

Три раза. Медленно. Деревянно. Тук. Тук. Тук. Артём посмотрел на стекло. За ним, в темноте, угадывался силуэт. Угловатый, с палкой вместо руки. И глаза — два тусклых огонька, как гнилушки в лесной чаще.

Артём не выходил. Он лежал до утра, не смыкая глаз, и слушал, как за окном кто-то ходит вокруг дома. Скрип, пауза, скрип. Шаги были тяжёлыми, неторопливыми. Они обошли дом три раза, а потом стихли. Только на рассвете, когда небо стало серым, Артём решился подойти к окну.

Пугало стояло на прежнем месте. Посреди поля. Но теперь оно было ближе. Метров на пятьдесят ближе, чем вчера. И на его палке-руке висело что-то маленькое и тёмное. Артём присмотрелся и с ужасом понял, что это шапка деда Матвея. Та самая, которую он держал в руках, когда приходил предупреждать.

Артём бросился к двери и выскочил на крыльцо. Утро было тихим, росистым. Дом деда Матвея через два двора стоял с открытой настежь дверью. Артём подбежал, заглянул внутрь. В доме никого не было. Только на столе лежала недоеденная буханка хлеба, да на гвозде висел старый полушубок. Дед Матвей так и не уехал в город.

Артём вернулся к себе, сел на крыльцо и закурил. Руки тряслись. Он смотрел на поле, на пугало, и вдруг отчётливо понял: он не уедет сегодня. И завтра не уедет. Потому что документы, потому что дом, потому что земля. Потому что он уже здесь, и оно уже знает его имя.

А пугало стояло и смотрело на него. И Артёму показалось, что оно улыбается.Артём докурил сигарету, вдавил окурок в перила крыльца и поднялся. Ноги были ватными, но голова, на удивление, работала ясно. Он вернулся в дом, запер дверь на щеколду — хотя что могла остановить щеколда, если за окном ходит нечто, умеющее скрипеть по-человечески? — и принялся за то, что всегда успокаивало его в детстве: за разбор старых вещей. В шкафу, в нижнем ящике, среди пожелтевших от времени простыней и наволочек, он нашёл отцовскую папку. Кожаную, с потёртыми углами, застёгнутую на металлический замочек, который давно не запирался. Внутри лежали бумаги: какие-то квитанции, старые страховые полисы, школьные тетради самого Артёма — и тонкая общая тетрадь в клетку, исписанная отцовским почерком.

Отец писал редко и неохотно. Артём помнил, как он сидел за этим столом, ссутулившись, с перьевой ручкой в руке, и что-то выводил на листах, которые потом прятал в папку. Мать говорила: «Не трогай, это его дела». Артём и не трогал. Теперь он раскрыл тетрадь и почувствовал, как холодок снова пробежал по спине.

Первые страницы были обычными: учёт сена, заметки о ремонте крыши, список долгов — кому сколько и за что. Но ближе к середине почерк отца менялся. Буквы становились мельче, словно он боялся, что кто-то прочтёт написанное. На полях появились странные рисунки: палка с перекладиной, круг с точкой внутри, крест, перечёркнутый дважды. И записи — короткие, обрывочные, похожие на бред.

«Оно снова переставилось. Было у оврага, стало у дороги. Никто не видел, чтобы кто-то трогал. Матвей говорит, что видел ночью огонёк. Я не верю Матвею, но огонёк видел и я».

«Председатель был человеком жестоким. Его боялись все. Говорят, он умер в поле, когда убирали урожай. Сердце. Упал лицом в пшеницу и не поднялся. Хоронили всем колхозом. Но могилу его не найти — будто сравняли с землёй. А пугало поставили на следующий день. Чтоб вороны не клевали зерно. Только вороны с тех пор не садятся на это поле. Ни одна».

«Сегодня пропал сосед, Пётр Ильич. Ушёл за грибами и не вернулся. Жена говорит, что перед уходом он ходил к пугалу — хотел поправить, мол, криво стоит. Я видел, как он шёл. Он шёл и разговаривал. С кем? Один был. А потом его голос стал другим. Не его голос. Деревянный».

«Оно собирает. Я понял. Оно собирает тех, кто уехал. Или собирается уехать. Тех, кто бросил землю. Земля не терпит пустоты. А он — он был председателем. Он и сейчас председатель. Только колхоз у него теперь другой. Души вместо зерна».

Артём перевернул страницу. Дальше шли записи, сделанные совсем неразборчиво, словно рука отца дрожала. Он разобрал только отдельные слова: «…не выходить…», «…скрип…», «…если увидишь огонёк — беги…», «…оно знает, кто чужой…». И в самом конце, на последней странице, большими буквами, с нажимом, так что перо порвало бумагу: «АРТЁМ, НЕ ПРИЕЗЖАЙ. ПРОДАЙ И УЕЗЖАЙ. НЕ ОГЛЯДЫВАЙСЯ».

Артём закрыл тетрадь. Пальцы у него похолодели. Отец написал это много лет назад, когда Артём был ещё подростком. Значит, он знал. Знал и молчал. И мать знала — иначе зачем бы она хранила эту папку среди наследственных бумаг? Может быть, надеялась, что сын никогда сюда не вернётся. Или наоборот — что вернётся и прочтёт.

Он вышел во двор. Солнце уже поднялось, но воздух был сырым и холодным. Артём посмотрел на поле. Пугало стояло на месте — но теперь он заметил то, чего не видел раньше: вокруг столба земля была взрыта. Свежие комья глины, тёмные на фоне серой почвы, лежали неровным кругом, будто кто-то вытаскивал столб, а потом втыкал обратно. И от этого круга к деревне тянулась едва заметная борозда — как будто что-то волокли по земле. Борозда уходила к дому деда Матвея.

Артём заставил себя подойти ближе. Шагов за сто до пугала он остановился. Теперь было видно, что это не просто палка с тряпками. На перекладине висел старый пиджак — чёрный, с орденской планкой на груди, выцветшей до белизны. Голова пугала была сделана из мешка, набитого соломой, но вместо глаз в неё были вставлены две пуговицы — большие, перламутровые, с дырочками. И эти пуговицы смотрели прямо на Артёма. Он тряхнул головой, отгоняя наваждение. Пуговицы как пуговицы. Ничего особенного.

Но когда он подошёл ещё на десяток шагов, пугало вдруг качнулось. Не от ветра — ветра не было. Оно качнулось так, будто внутри него что-то шевельнулось. Артём замер. И в этот момент услышал за спиной голос:

— Не подходи.

Он обернулся. Валентина Петровна стояла у плетня, бледная, с растрёпанными волосами, в том же сером платке, но теперь он сбился набок. В руках она держала не ведро, а старое охотничье ружьё — курки взведены, ствол смотрит в землю, но пальцы на ложе побелели.

— Тётя Валя, вы чего? — Артём поднял руки. — Я просто смотрю.

— Смотреть — смотри, — сказала она, не опуская ружья. — А подходить не надо. Оно этого не любит. Оно думает, что ты хочешь его поправить. Или снять. А кто к нему прикасается — того оно забирает.

— Кто «оно»? — спросил Артём, хотя уже знал ответ.

Валентина Петровна опустила ружьё. Плечи у неё поникли.

— Пойдём в дом, — сказала она тихо. — Поговорить надо. Только быстро. До полудня. В полдень оно особенно злое.

В доме она села на табурет у окна, положила ружьё на колени и заговорила. Голос у неё был ровный, как у человека, который давно смирился с тем, что рассказывает страшную сказку на ночь.

— Ты знаешь, кто был первый председатель? Илья Трофимович Гущин. Приехал сюда в тридцатых, из города. Молодой, злой, голодный до власти. Он колхоз поднял, да. Поля распахал, урожаи собирал — таких урожаев потом не было. Только людей он не жалел. Никого. Кто не хотел в колхоз — того раскулачивали, выселяли. Кто работал плохо — того наказывали. Он мог человека на мороз выставить, если тот мешок зерна не донёс. Говорят, он и убивал. Тихо, без суда. В поле. Никто не видел, но все знали.

Умер он в сорок седьмом. В поле, во время уборки. Сердце остановилось. Упал в пшеницу, и когда его нашли, лицо у него было спокойное, будто он всё сделал, как надо. Похоронили его с почестями. А на следующий день поставили пугало. Будто в насмешку. Или в память. Никто уже не помнит, кто поставил. Но с тех пор оно стоит.

Сначала оно ворон пугало. А потом началось. В пятидесятых пропал первый человек — бригадир, который уехал в город и вернулся только через год. Он ходил к пугалу, ругался на него, говорил, что это позор — этакое страшилище посреди поля. А через неделю его нашли в овраге. Сердце. Молодой был, здоровый.

Потом ещё один. И ещё. Они уезжали, а потом возвращались — погостить, или насовсем, и пропадали. Всегда после того, как подходили к пугалу. Оно их звало. Сначала тихо, по ночам. Скрипом. Потом голосом. А потом они сами шли.

— А вы? — спросил Артём. — Вы же здесь живёте. Вы не уезжали.

— Я не уезжала, — ответила Валентина Петровна. — И не уеду. Пока жива. Оно меня не трогает. Я здесь родилась, здесь и умру. Я ему не чужая. А ты — чужой. Ты уехал. И вернулся. Для него ты — колос, который созрел. Он придёт за тобой. Сегодня ночью или завтра. Может, днём. Он не всегда ночью ходит. Иногда и днём, если небо пасмурное.

Артём вспомнил, как прошлой ночью стучали в окно. И про шапку деда Матвея на палке.

— Дед Матвей тоже уехать хотел, — сказал он. — Его нет. Дом пустой.

Валентина Петровна кивнула, будто ждала этого.

— Матвей последний год собирался. Всё говорил: уеду, уеду. Вот и доехал. — Она перекрестилась. — Царствие ему небесное. А нам с тобой — живым быть.

— Что делать? — спросил Артём. — Уехать?

— Уехать, — сказала она. — Но не сегодня. Если ты уедешь сегодня, оно поймёт, что ты испугался. И пойдёт за тобой. В город. Оно умеет. Оно далеко чувствует. Надо, чтобы оно подумало, что ты здесь остался. Насовсем. Тогда оно успокоится.

— Как это — «остался»?

— Надо вложить в него душу, — сказала Валентина Петровна, и глаза у неё стали пустыми. — Свою нельзя. Я свою отдала давно. Поэтому я здесь. А ты… — Она помолчала. — У тебя есть что-то, что тебе дорого? Не вещь. Что-то, что ты любишь.

Артём задумался. У него была квартира в городе, машина, работа. Но любить он ничего не любил. После смерти матери он вообще перестал что-то любить.

— Нет, — сказал он.

— Тогда плохо, — вздохнула Валентина Петровна. — Тогда оно тебя самого возьмёт. Потому что ему нужно что-то живое. Или хотя бы память о живом.

Она поднялась с табурета.

— Я пойду. Мне до полудня надо вернуться. А ты сиди в доме. Не выглядывай. Если услышишь скрип — не отзывайся. Если позовёт по имени — не отзывайся. Если постучит — не открывай. Оно не может войти, если ты сам не впустишь. Но оно умеет ждать.

Она ушла. Артём остался один. Он просидел в доме до вечера, глядя в окно на поле. Пугало не двигалось. Но когда солнце начало клониться к закату, он заметил, что пугало снова стало ближе. Теперь оно стояло метрах в двухстах от дома. И на его палке-руке висела уже не шапка деда Матвея, а что-то другое. Артём присмотрелся и с ужасом узнал ружьё Валентины Петровны.

Он выбежал на улицу. Дом Валентины Петровны стоял через два двора. Дверь была открыта. Внутри — пусто. Только на столе лежал серый платок, аккуратно сложенный. А на полу, у порога, — горсть земли. Свежей, чёрной, будто кто-то принёс её на сапогах.

Артём вернулся к себе. Запер дверь. Задвинул щеколду. Придвинул к двери стол. Он понимал, что это не поможет, но руки сами делали что-то, пока голова отказывалась думать. Он сел в угол, обхватил колени руками и стал ждать.

Смеркалось. Керосинка догорала. Артём смотрел на окно и ждал, когда за ним появится угловатый силуэт. Но силуэт не появлялся. Вместо этого в доме начали скрипеть половицы. Сначала тихо, потом громче. Скрип приближался. Артём слышал, как кто-то ходит по сеням, по комнате, по коридору. Шаги были тяжёлыми, неторопливыми, будто ходил очень старый человек, которому трудно передвигать ноги.