скачать книгу бесплатно
– А-ааа, – протянул «Шалтай». – Понял. Это гораздо хуже. Я не отказываюсь, но это хуже… Порядком хуже.
НА АЛЛЕЕ в спортлагере горят фонари, в умиротворяющем безветрии валит снег, Володя, Глеб и Лиза на подходе к жилым корпусам, на плечах и головах у них снег, он здесь повсюду, снег сыпется и лежит, снег гипнотизирует, взглянув на попутчиков, Лиза осознает, что она выглядит так же, и забота о внешнем виде принуждает ее счищать с себя снег – Глеб свой снег не трогает. Володя отряхивается, как пес.
– С водным поло я планирую завязывать, – сказал Володя. – Полжизни корячится в хлорке я не буду: позанимаюсь еще пару лет, чтобы закрепить красоту фигуры, и насовсем вылезу из бассейна. Посижу с книжками, поступлю в институт, у сестры не вышло, а я образование получу, без него в нужное мне кресло не сядешь.
– Денег не заработаешь, – улыбнулся Глеб.
– Водное поло отучило меня думать о больших деньгах. Если бы я даже в нем преуспел и играл на уровне сборной, миллионы бы мне не капали. У нас же не футбол, не те контракты, а нагрузки повыше, нигде таких нет.
– А в альпинизме? – спросил Глеб.
– Про альпинизм я не знаю… с ним я не сравниваю. Без воздуха шастать в пургу по горам, наверно, сложновато.
– В пургу мне не доводилось, – сказал Глеб. – Да и воздуха хватало: мне же немного надо.
– Вы альпинист? – поразился Володя.
– Не в наши дни. Сейчас я где-то в бизнесе.
– У Глеба своя фирма, – сказала Лиза.
– Насчет моей фирмы твоя сестра оговорилась, – поправил Глеб. – Она не только моя. Ее делами я фактически не занимаюсь.
– Но вы бизнесмен, – промолвил Володя. – Я не хочу им становиться. Моя мечта рассекает водоросли в ином ручье, но это не мечта… о мечте бы я не говорил – это планы… установка. Я подгоняю себя стать судьей. Федеральным! Чтобы вершить и всех нагибать, быть над всеми! Парить и сплевывать на пигмеев, тащиться от собственной неприкосновенности! С достоинством. Без ограничений!
Лиза осуждающе качает головой. Глеб усмехается над детской наивностью.
МАКСИМ Капитонов с закрытыми глазами лежит на кровати. В его свесившейся руке револьвер, но Максим не застрелился – он открыл глаза, поднял руку и, крутанув барабан, приставил дуло к виску.
Нажал на курок. Выстрела не последовало.
Щелкнувший зубами Максим свесил руку и закрыл глаза.
НА СВЕТСКОМ рауте с оттенком презентации ухоженные дамы и джентльмены болтают и дефилируют, обмениваются шутливыми поклонами, прихватывают с подносов бокалы с шампанским, чередуют натянутые улыбки с надменными взорами в спину; стоящий на месте Кирилл Суздалев следит за дверью, раз за разом скрываемую от него двигающимися телами – в карманах его элегантного серого костюма лежат плоские пачки: и в пиджаке, и в брюках.
Пристроившаяся около Кирилла женщина потаскана и сердита.
– Ты, Кирилл, чем-то томишься, – процедила Марина. – Из-за здешнего общества? Здесь же сплошные те… овладевшие сутью. Просочившиеся и присосавшиеся, беспринципные… креативные в аспекте загребать – гребут лопатой, а на благотворительные нужны выдают на крошечном совочке: примите и расходуйте экономно. Это на всех.
– У сегодняшнего вечера разве благотворительная направленность? – спросил Кирилл.
– Нет, тут типичное обмывание очередного миллиарда, хотя от вывертов мы не ограждены. На неделе я была на похожей тусовочке, и там внезапно пошел клич: все деньги, что у вас при себя, мы предлагаем вам сдать на строительство больницы… вроде бы. Говорили о людях. Не о животных – на закупку диковинных кормов не собирали, да и на стерилизацию бы не стали: не та обстановка. А на больницу давали охотно. Вытаскивали из карманов и вытряхивали кошельки, у нас же народ широкий – полезешь за их рублем, так они тебя руку откусят, а копеечки не пожалеют, сами протянут.
– Здесь до этого не дойдет? – обеспокоенно поинтересовался Кирилл. – Чтобы отдавать все деньги, что при себе.
– Говорят, дойдет, – сказала Марина. – И ничего не утаишь – обученные спецы тебя обыщут и, если ты вздумал что-то скрыть, выставят тебя на посмешище перед благородной публикой.
– Ты мне не ври, – сурово сказал Кирилл. – Подобное невозможно.
– Само собой. А чего ты разволновался? Ты настолько жадный? Сколько у тебя с собой – ведь немного, потеря несмертельна, но ты весь поджался и насупился, я расскажу моему шефу… он похохочет. Сотрудничество с твоей фирмой он не прервет – такая жадность до денег в деловом плане характеризует тебя положительно. Тебе же не насытиться, и хватку ты не ослабишь…
– Извини.
Увидев показавшегося в дверях «Шалтая» Лахонина, Кирилл Суздалев направился к нему.
– Есть? – спросил Кирилл.
– У меня есть, – ответил «Шалтай». – А у тебя?
– Я взял.
– Выйдем, – сказал «Шалтай».
Они вышли, огляделись, «Шалтай» пошел налево, Кирилл двинулся за ним, они поднялись по лестнице, завернули направо, переглянулись.
– Тут никого, – сказал «Шалтай».
Суздалев лишний раз осмотрелся и принялся доставать из карманов долларовые пачки, которые он передавал рассовывающему их по карманам «Шалтаю» Лахонину.
Всего было передано пять пачек. Получивший обещанное «Шалтай» приблизился к Кириллу и что-то прошептал ему на ухо, после чего, хлопая себя по карманам, удалился.
Кирилл Суздалев остался. Теперь у него есть информация, но напоследок Кириллу надо все обдумать. Вернее, преодолеть страх.
ЗАПРУЖЕННЫЙ и пламенеющий тысячей фар центральный проспект. На его фоне раздается голос говорящего по телефону Кирилла – он делает два звонка.
«Алло, отец, я в городе, но еду к тебя, да, сделаю одно дело… кое-кому еще позвоню и освобожусь… буду у тебя. Сначала я позвонил тебе, чтобы ты вселил в меня решимость, а потом уже туда… смеюсь я, смеюсь… пока».
«Алло, полковник Егоров? Это его номер? Ну, позовите его… о чем станем говорить? Не о личном… о возможности перехвата огромной партии наркотиков. Идите, зовите, я подожду».
КИРИЛЛ Суздалев едет по дачному поселку. Один забор переходит в другой, приличное электрическое освещение не позволяет разгуляться опустившейся на землю тьме; на дороге колдобины, Кирилл подпрыгивает и не притормаживает, он все контролирует, нужный ему забор он не проехал – выйдя из машины, Кирилл распахнул ворота и столкнулся лицом к лицу с разбрасывающим лопатой снег мужчиной в тулупе: со своим отцом. С членом-корреспондентом, проводящим эту зиму на старой двухэтажной даче.
– Здорово, – сухо сказал не избавившийся от напряжения Кирилл.
– Здорово, сын, – сказал Петр Иванович. – По телефону ты обмолвился, что заедешь, и от неожиданности я присел. Посидел, вскочил, забегал по дому и выбежал во двор с подручным инструментом. Чтобы расчистить им пространство для моей машины – ты загонишь ее на участок? Ты не на минутку?
– День-другой поживу.
– Я тебе не помешаю? – спросил Иван Петрович.
– Ты мне никогда не мешал.
– Думаю, мешал, – промолвил отец. – Не помню когда, но было, не могло не быть, бывало и меняло нас не в лучшую сторону – ты, как примерный сын, утверждаешь обратное. Ты пользуешься моей амнезией. Регулярно?
– По ситуации, – наконец-то улыбнулся Кирилл.
– Делай это с опаской. Камень, способный меня сбить, тебе с земли не поднять.
– Как там твоя монография? – рассмеявшись, спросил Кирилл. – Пишется?
– Подрастает, – кивнул Петр Иванович. – Не сказать, что без принуждения, но скорлупу уже поддавливает. Такой уродец вылупится… надеюсь, достаточно симпатичный.
В НЕПРИБРАННОЙ комнате с расшторенным окном и подкрашенной синей краской батареей Кирилл с отцом пьют чай из желтых чашек с серебряными ободками. На несвежей скатерти лежит пакет с шоколадными вафлями, облезлый чайник стоит на краю стола у блюдца с использованными пакетиками, на Кирилле Суздалеве его серый пиджак. На Петре Ивановиче несуразная малиновая водолазка.
– С мамой не созвонился? – спросил Петр Иванович.
– Мы говорили, – ответил Кирилл. – В четверг что ли… она мне гневно выговаривала за невнимание, а про тебя сказала, что ты просидишь на дачу до апреля, и тебе без нее хорошо. Когда она к тебе приезжает, она в этом убеждается.
– Твоя мама все видит.
– Ты от нее и не скрываешь, – сказал Кирилл.
– Равнодушие я выставляю, не прячу, остужаю им сразу. Не давая опомниться. И она видит – видит пыль, видит беспорядок, и вместо того, чтобы молча прибраться, начинает отчитывать своего мужа, члена-корреспондента, который все здесь запустил и живет, как в хлеву. Не тратит энергию на уборку, корпит над трудом без коммерческих перспектив, с тупым упрямством вбивает в бумагу строку за строкой – твоя мама зудит и встречает отпор. Мой ледяной взгляд.
– Без выяснений?
– Я уравновешен, – промолвил Петр Иванович. – Крупный ссор у нас не случается и врагами мы с ней не расстаемся – она возвращается в город, я плетусь к письменному столу… на морально-волевых. У меня полная свобода действий, но я избираю борьбу и включаюсь в нее с холодным рассудком.
– Сомнамбулически, – усмехнулся Кирилл.
– Что ты сказал?
– Не знаю… что-то сказал. Написанная тобой работа прогремит, и я погреюсь в лучах твоей славы с поправкой на их прохладу.
– Ах, вот в чем дело, – пробормотал Петр Иванович.
– Всего понемногу. Чай я допил, вторую вафлю даже не взял, и это вызывает мою особую озабоченность. Своего отца я не помню…
– Класс! – воскликнул Петр Иванович. – В твоей битве я бы тебя поддержал, но не смог залезть на коня! Проведем перераспределение и нарастим шерсть… по осенней роще ты шел с палкой?
– Да.
– Значит, на медведя!
– На него, – кивнул Кирилл. – Вовремя ты о медведе. Я иду на него, на медведя, убившего славную девушку с зелеными глазами и короткими волосами… его бы растрелять из автомата, но пусть хотя бы палкой отлупят. И то приятно.
– Ты о каком медведе? – заинтересовался Петр Иванович. – О существующем?
– Он является выдумкой… под стать прочему. Мы с тобой, отец, все выдумываем и шуточками обмениваемся, а медведь ревет. Его зацепили.
–
ВЫГЛЯДЯЩИЙ, как денди, и входящий в одну из преступных группировок Илья Тувимцев, находясь в автосалоне, присмотрел бежевую миниатюрную машину. Он ее увлеченно оглядывает, дружелюбно похлопывает по крыше, утяжеленными перстнями пальцами дергает дверную ручку, заглядывает в салон; Тувимцев в полном неведении касательно того, что подошедший Максим Капитонов уже стоит у него за спиной.
– Себя бы ты такую не взял, – сказал Максим. – А для любовницы в самый раз. Она бы в ней покрасовалась и раззвонила бы всем, что ты мужик не прижимистый, тебя только и успевай трясти, но взамен ты требуешь абсолютной покорности в койке, где ты оттягиваешься и куражишься. Травмируешь нежных девушек болезненными пистонами. Спихиваешь их в отстойник горького разочарования.
– Я для племянницы, – пробормотал Тувимцев. – Ты, Макс, чего… пришел показать мне справку о невменяемости? Что ты здесь делаешь?
– Я и на улице, и тут. Я же резидент.
– Кто?
– Поставщик дряни, – пояснил Максим.
– Да-да, когда-то так называли… до нас и не нас. Ты смотришь в прошлое и считаешь тех людей могучими слонами – ты без ума от слонов, но я не твой слон. Мы встретились нежданно-негаданно?
– Я за тобой следил, – ответил Максим.
– Ага… А основание?
– Долг, – сказал Максим. – Ты мне его вернешь.
– Верну, а что… не верну? Скажу, чтобы ты отваливал? На днях увидимся, и я тебе все отдам. Я бы и сегодня с тобой рассчитался, сумей я прознать, что ты срочно нуждаешься, сумма-то смешная, к чему тут из-за нее устраивать напряги. Сколько там набежало… тысяч шестьдесят, семьдесят.
– Девяносто.
– Откуда девяносто? – возмутился Тувимцев. – Я не кричу, но на девяносто я не закладывался, и из меня поперло удивление, которое было похоже на несогласие, что наказуемо… поскольку твои расчеты вернее. Долг я признаю. Девяносто тысяч зеленых.
– Когда отдашь? – спросил Максим.
– Точный день не назову, однако, коли я признал, возврат последует несомненно, беспокоиться на мой счет тебе не надо, а на свой счет озабоченность ощути. Прижало тебя, Макс, приплющило. Мечешься, шныряешь, за мной вот следишь… если с криминала доходы невелики, то ты им не ограничивайся. Заимей легальный бизнес.
– Подо мной и такой, – пробурчал Максим. – Я владею изданием… глянцевым. И оно прогорает! Изводит меня убытками.
НЕ СМОТРЯ вниз и не прикасаясь к поручням, Кирилл Суздалев стоит на балконе отцовской дачи – за его спиной горит свет. Сверху густой мрак, впереди огни и понастроенные повсюду дома, Кириллу вспоминается особняк Максима и падение Ани, в памяти воскресают разрозненные эпизоды того ужасного вечера, ненавистный образ Максима Капитонова доминирует над всем остальным; на Кирилла взирает открывший балконную дверь Петр Иванович.
– Звезд не видно? – спросил отец.
– Нет, – ответил Кирилл. – Я к этому привык. Ты бы закрыл дверь, а то простудишься и не допишешь.
– Короче, простужусь и умру – ровным счетом. Без преувеличения.
– Угу, – пробормотал Кирилл. – Закрывай.
– Я несознательный пожилой человек. Если я решу, что умираю, я поеду с тобой, и по дороге в больницу мы будем вести идейные споры, заносчиво опровергать фиктивные сущности современной аналитической философии и держать фасон, чтобы показаться девочке в приемном покое двумя крепкими мужиками.
– С признаками маразма, – усмехнулся Кирилл.
– Это, сын, наигрыш. Фундаментальная злополучность и невезучесть. Бескорыстное служение окоченению… почему ты на балконе? Ты же и летом на него не выходишь.
– Больше четырех лет не выходил, а сегодня вышел, – пробормотал Кирилл. – Преодолел… позвонил.
– Кому позвонил? – спросил Петр Иванович. – Глебу?
– Глебу я не звонил… позвонить святому Глебу вполне можно. Мысль! Я его позову, и он мне не откажет, мы с ним что-нибудь придумаем или просто поговорим… вдвоем или с тобой – он любит с тобой разговаривать.
– И я с ним, – сказал Петр Иванович. – Он, конечно, себе на уме, но толковый. Поумнее обычного святого.
ГЛЕБ с Лизой в электричке. Девушка сидит у окна, но в отличие от Глеба, она в него не смотрит; напротив них никого, людей в вагоне мало, поезд еле ползет, колени Лизы сдвинуты; закинув ногу на ногу, раздосадованный Глеб бродит взглядом по окраине мертвого леса, которому не ожить и весной; через грязное стекло лес видится еще более загубленным, чем он есть в действительности – Лиза на него взглянула и сочувствием к нему не прониклась.