Злодейка-(не)удачница и дракон-сладкоежка

— Я заменю вам напиток, — сказала я тихо, но твёрдо. — На этот раз постараюсь, чтобы он оказался в чашке, а не на моей голове.

Я почти бегом ушла на кухню. В груди всё сжалось, дыхание сбивалось, а ушки… ушки жгло так, что хотелось выть. Я прижала к ним ладони, но от прикосновения стало только хуже.

Спокойно. Только спокойно.

Холодная вода хлестнула по коже, и я зашипела, будто обожжённый зверёныш.

На автомате открыла шкафчик, достала маленький глиняный сосуд с заживляющей мазью, что когда-то мне подарила Мидори. Холодная, с лёгким запахом мяты, она немного унимала боль. Я осторожно намазала ей покрасневшие ушки, морщась от жжения.

Я глубоко вдохнула, задержала дыхание и, собрав остатки сил, вернулась в зал.

Надо тихо убрать чашку и вытереть пол. Просто сделать свою работу. Сделать вид, что всё под контролем.

Именно в этот момент до меня донеслись обрывки разговора. Я остановилась в дверях, затаив дыхание.

— Харука, ну ты даёшь, — хихикнула одна из них, не особо стараясь быть тихой.

Девушка, к которой обращались, откинулась на спинку стула и, скривив губы в самодовольной улыбке, небрежно ответила:

— Я лишь устроила белой кошечке тёплый приём.

Я застыла, словно в меня ударила молния.

Харука.

Так звали ту самую девушку, настоящую героиню этой истории.

А «белая кошечка»… это ведь про меня. Я почувствовала, как спина покрывается холодным потом, словно невидимая рука провела когтями по позвоночнику.

Значит ли это, что именно она стоит за всем происходящим?

Внутри меня что-то болезненно кольнуло — не страх, а горькое осознание. Если это действительно Харука… если это она тянет за нити, то её цель очевидна. Она хочет вытеснить меня. Стереть. Вернуть всё «как должно быть».

Но вместе с тем пришло и другое, хищное спокойствие. Они ведь сами знают, кто я. Потому и боятся.

Если Харука решила играть со мной в эту игру… она пожалеет.

Глава 13. Сила

Эти девушки явно ждали, что я сорвусь, что покажу свою слабость.

Их жалкие попытки вывести меня из равновесия вызвали лишь легкую, почти незаметную улыбку. Как будто я наблюдала за возней котят, которые мнят себя тиграми.

Я выпрямилась, аккуратно поставила поднос на стойку и вернулась к ним с холодной, почти вежливой улыбкой. В этой ситуации она была самым сильным оружием.

— Всё ли вам нравится? — мой голос звучал ровно, без дрожи. Я гордилась тем, как спокойно он прозвучал, хотя внутри всё ещё бурлило от злости и ошеломляющих догадок.

Рыжие переглянулись, и одна из них, та, что смеялась громче всех, ехидно усмехнулась.

— О, у тебя ещё хватает сил улыбаться? Белая кошечка сильнее, чем кажется, — протянула она, будто пробуя на вкус каждое слово.

— Сильнее, чем вам хотелось бы, — ответила я тихо, но с такой твёрдостью, что их улыбки исчезли.

Они не заметили, но я видела: их зрачки едва расширились, хвосты нервно дёрнулись. Для кицуне язык тела говорил громче слов. Они боялись меня. И правильно делали.

В глубине души я ощущала, как едва заметно шевелится сила. Древняя, дикая, та самая, что всегда жила во мне. Белое пламя иллюзий, способное не только напугать, но и уничтожить.

Я почти ощущала, как образы рвутся наружу, умоляя воплотить их. Стоило лишь захотеть — и вокруг них закружились бы огненные змеи, сплетаясь в кольца, готовые оплести их шеи и сжечь до пепла. Достаточно было вздоха, и тени ожили бы, шепча им в уши слова ужаса, от которых кровь стынет в жилах. Всё это было во мне, доступное, послушное моей воле. Всё это я могла призвать, и никто бы не устоял.

Но я не сделала этого.

Я лишь шагнула ближе, глядя прямо в глаза Харуке.

— Наслаждайтесь кофе, — сказала я мягко. — Может, это последнее, что вам удастся выпить так спокойно.

Я развернулась и ушла, спиной чувствуя их взгляды. Каждое движение давалось тяжело, но я знала: сегодня я не позволю им одержать верх.

Они не ушли сразу. Напротив, сидели дольше, чем это было нужно для одной чашки кофе. Перешёптывались, посмеивались, бросали на меня косые взгляды. Я чувствовала, как каждая минута их присутствия словно вытягивает из меня силы и терпение. Даже стены кафе, обычно такие тёплые, казались холоднее.

Тануки выглянул из-за стойки, нахмурившись. Его мордочка сморщилась, хвост нервно подёргивался. Он шепнул:

— Выгони их. Они здесь не ради кофе.

— Знаю, — ответила я так же тихо, наклоняясь, будто протираю столешницу. — Но если я их выставлю, они устроят скандал. Мне это не нужно.

Тануки фыркнул и сердито захлопнул крышку кастрюли так громко, что одна из девушек обернулась.

— Милое заведение, — сказала она, громко, так, чтобы я услышала. — Жаль, хозяйка у него такая… неприметная.

Я сжала пальцы в кулак так, что ногти впились в ладонь.

— Иногда, — ответила я ровно, — именно неприметные вещи оказываются самыми ценными.

Каждое их слово было будто специально подобрано, чтобы больнее задеть. Я чувствовала, как во мне закипает раздражение и едва удерживала себя от того, чтобы не сорваться, сжимая подол фартука так сильно, что побелели костяшки пальцев.

Когда их чашки наконец опустели, они с ленивой грацией бросили на стол несколько монет и, не оборачиваясь, неспешно направились к выходу, оставляя после себя запах приторных духов.

Дверь за ними захлопнулась, и в зале наступила тишина, настолько плотная, что я услышала, как громко стучит моё сердце.

Тануки подошёл ближе, его лапы мягко зашуршали по полу.

— Юкино, — сказал он серьёзно, без привычного ворчания, — это было испытание. Они проверяли тебя.

— Проверяли? — я горько усмехнулась. — Да они едва не обварили мне голову.

Я подняла со стола пустую чашку, и в отражении мутного стекла на миг показалось, что на меня смотрит белая кошка. Та самая, мёртвая, с неподвижными глазами. Я зажмурилась, мотнула головой, и видение исчезло. Но в глубине души я знала: это не случайность.

Ночью кошмары вернулись.

Едва я закрыла глаза, меня снова втянуло в искажённый мир.

Город распадался на куски. Под ногами плескалась чёрная жижа, вязкая и холодная, и каждый мой шаг сопровождался липким чавканьем.

Их голоса я услышала ещё до того, как увидела самих.

— Юкино-о…

— Белое отродье…

— Иди к нам…

Они смеялись. Сначала тихо, будто где-то вдали, но чем дальше я шла, тем громче становился этот смех.

Сквозь густой туман начали проступать силуэты. Те самые кицуне. Их рыжие волосы горели, как языки пламени.

— Ты чужая, — прошипела одна.

— Ты не достойна его, — добавила вторая.

— Кицуне без дома… без клана… без любви, — усмехнулась третья.

Четвёртая не говорила ничего. Она просто смотрела на меня. И её глаза были слишком знакомыми. Глаза той мёртвой кошки с порога кафе.

Я попятилась, но ноги снова увязли в жиже. Чёрные щупальца поднимались из неё, хватали за лодыжки, тянули вниз. Я дернулась, закричала, но голос сорвался и утонул в вязкой тишине.

— Умри… — прошипели они все разом, и их смех превратился в вой сотни голосов.

Зеркала вокруг задрожали, словно не выдержав напряжения, и осыпались на землю.

И в тот миг внутри меня что-то изменилось. Тонкая ниточка силы ожила и рванулась наружу, словно зверь, слишком долго запертый в клетке.

Я знала: если захочу, то способна уничтожить их прямо здесь, в иллюзии. Способна вырваться, превратив их смех в отчаянный крик. Эта мысль была сладка и опасна, как яд.

Но в тот самый момент моя рука дрогнула. Я замерла, и холод пробежал по коже.

Я боялась. Но не их, а себя. Силы, которую могла выпустить. Того, кем могла стать, если позволю этой тьме развернуться во всю мощь.

Глава 14. Возвращение тепла

После ночного кошмара я чувствовала себя как выжатый лимон — дёрганая, уставшая и совершенно не собранная. Поэтому, когда в дверь внезапно постучали, сердце упало куда-то в пятки, а сама я едва не подпрыгнула на месте.

Сегодня у меня был долгожданный выходной. Я собиралась провести его в тишине и уединении: закутаться в плед, заварить чай, открыть книжку и попытаться забыть обо всём, что тянуло меня ко дну. Тем более Рэн должен был вернуться только завтра, и я заранее настроилась, что проведу день одна.

Я замерла на кухне, прислушиваясь, надеясь, что незваный гость решит уйти сам. Но стук повторился, на этот раз чуть настойчивее.

— Юкино, это я, — донёсся из-за двери знакомый бархатистый голос.

Мир будто перевернулся и снова заиграл красками. Рэн.

Не раздумывая, я рванула к двери, распахнула её настежь и, забыв про всякое достоинство, повисла у него на шее. Горячие слёзы мгновенно навернулись на глаза, я и сама не ожидала, что насколько сильно соскучилась.

— Ты вернулся… — слова прозвучали глухо, утонув в ткани его одежды.

Рэн тихо рассмеялся, тёпло и чуть удивлённо, и крепко прижал меня к себе. Его ладонь привычно легла мне на затылок, пальцы осторожно скользнули по волосам, словно он хотел убедиться, что я настоящая.

— Я ведь обещал, — просто сказал он.

А потом легко, словно я ничего не весила, подхватил меня на руки и шагнул внутрь квартиры. На улице за его спиной было серо и холодно, дождь барабанил по крышам и мостовой, а вместе с ним стало невероятно тепло и уютно.

Я зарылась лицом в его плечо, чувствуя запах дождя и знакомый запах кофе с корицей, который всегда сопровождал его. И в тот миг впервые за долгое время мне показалось, что кошмары отступили.

Он аккуратно посадил меня на диван, будто я была хрупкой фарфоровой статуэткой, и сам присел рядом. Я машинально подтянула ноги и закуталась в плед, словно хотела спрятаться не только от холода, но и от всего, что давило на меня последние дни.

Рэн внимательно посмотрел на меня. Его глаза, обычно спокойные и чуть насмешливые, сейчас были серьёзными, почти тёмными. Он, кажется, за одно мгновение заметил всё: и тени под моими глазами, и усталость, и то, что я избегаю его взгляда. Его ладонь легла на мою, и это простое прикосновение придало мне больше сил, чем я готова была признать.

— Ты выглядишь неважно, — сказал он тихо, с той мягкой заботой, от которой у меня сводило горло. — Что-то случилось, пока меня не было?

Я долго молчала, борясь сама с собой. Часть меня отчаянно хотела прижаться к нему, забыть обо всём и просто позволить себе слабость. Но другая — та, которая привыкла держаться до конца, — сопротивлялась. Я ведь столько раз клялась себе не жаловаться, не показывать никому, насколько мне страшно.

Но его взгляд… Он был слишком честным, слишком внимательным. Рэн не отводил глаз, словно ждал, пока я решусь. И я решилась.

— Вчера утром, — начала я, сжимая его пальцы, — на пороге кафе я нашла мёртвую белую кошку. Она лежала прямо у двери. Я подумала, что это… предупреждение. Или угроза.

Он нахмурился, но промолчал, давая мне выговориться.

— А вечером пришли особенные посетители. Четыре рыжие кицуне. Такие красивые, яркие… но от их взглядов становилось так холодно… Они смотрели на меня с такой брезгливостью, словно я была грязью у них под ногами. Не знаю почему, но они сразу возненавидели меня. — Я перевела дыхание, но слова уже сами рвались наружу. — Одна из них даже нарочно пролила на меня горячий кофе.

Я почувствовала, как он весь напрягся.

— А после они назвали меня «белой кошкой». Ты понимаешь, Рэн? Это всё не просто совпадение.

— Я не позволю им тронуть тебя, — произнёс он негромко, но в его голосе было столько уверенности, что внутри меня вдруг стало теплее. — Неважно, кто они и что задумали. Я рядом. И только это имеет значение.

После этих слов он осторожно заключил меня в объятия, и я почувствовала, как с моих плеч будто спадает невидимый груз.

Мы сидели в тишине достаточно долго, слушая только дыхание друг друга. Все эти события выбили меня из колеи, особенно встреча с «оригинальной» главной героиней, и я остро нуждалась в его тепле. В осознании, что он рядом, что именно я ему нравлюсь.

Позже, усадив его за стол на кухне, я поставила перед ним чашку ароматного кофе и тарелку с пирогом.

Вчера вечером, вернувшись из кафе и чувствуя, что нервы на пределе, я попыталась отвлечься: нарезала яблоки, щедро посыпала их корицей и замесила тесто. Пока пирог пёкся, запахи согревали кухню и меня вместе с ней, возвращая мне хоть какую-то почву под ногами.

Теперь же, я таяла от умиления, глядя, с каким удовольствием Рэн ел моё блюдо.

— У тебя же сегодня выходной? — спросил он, уже допивая кофе. Я кивнула, и он, чуть прищурившись, продолжил:

— Я приехал пораньше, потому что вспомнил, что сегодня в городе будет маленький фестиваль к началу осени. Не хочешь сходить?

Глава 15. Фестиваль

Фестиваль начался ближе к вечеру, когда солнце медленно опускалось за крыши домов, окрашивая улицы в золотисто-алые тона. Город оживал, повсюду развешивали бумажные фонарики, и они загорались один за другим, будто маленькие звёзды спускались с неба, чтобы осветить людские улыбки.

Мы с Рэном шли бок о бок по узким улочкам, которые на глазах преображались: лавки выставляли сладости и украшения, из соседнего переулка доносился запах жареных каштанов, а где-то впереди играли флейта и барабаны, задавая особый ритм празднику. Люди смеялись, дети бегали с хлопушками, а девушки в ярких юкатах кружились, словно цветы в осеннем ветре.

Я поймала себя на том, что впервые за долгое время улыбаюсь искренне, без усилий. Всё это казалось невероятным: я, попавшая в чужой мир, среди фонариков и песен, рядом с мужчиной, чьё присутствие делало всё вокруг значимым.

Рэн то и дело бросал на меня мягкие взгляды, чуть насмешливые, но тёплые. Однажды он наклонился ближе и негромко сказал:

— Ты смотришь так, словно впервые видишь праздник.

Хоть это прозвучало как шутка, я была уверена, что Рэн даже не подозревал, насколько точно попал в цель.

Я действительно впервые оказалась на таком фестивале. В моей прошлой жизни почти всё было серым и пустым: болезни, бессилие, бесконечная усталость от самой жизни.

А здесь, меня встретило совсем другое испытание — отторжение семьи. Они всегда ходили на праздники, смеялись, наслаждались музыкой и огнями, а меня оставляли запертой в чулане, придумывая очередной нелепый повод для наказания.

И вот теперь я стояла посреди оживлённых улиц, где в воздухе пахло сладостями, вокруг загорались бумажные фонарики, и впервые в жизни могла сказать себе: я здесь, и никто не запретит мне быть частью этого.

Я глубоко вдохнула и, чувствуя, как горло предательски сжалось, тихо ответила:

— Наверное, так и есть.

Рэн уловил что-то в моём голосе. Его глаза чуть расширились от удивления, но вместо расспросов он просто мягко улыбнулся и протянул мне небольшой бумажный фонарик с белыми лепестками, купленный у старого торговца неподалёку.

— Тогда держи, — сказал он, словно между делом, но голос его был особенно тёплым. — Пусть останется на память о твоём первом фестивале.

Я осторожно приняла фонарик, будто он был самым хрупким сокровищем на свете. Сердце билось так сильно, что я боялась, он услышит. Это был всего лишь маленький жест, простая вещь, но для меня — целая вселенная. Он не требовал ответов, не лез в мои тайны, не задавал неудобных вопросов. Просто был рядом, словно говоря без слов: ты не одна.

И в этот миг я поняла, что хочу удержать это чувство как можно дольше. Ведь раньше у меня не было ни надежды, ни права мечтать о будущем. Рядом с ним, даже самые простые моменты — его смех, тёплое прикосновение, бумажный фонарик в моих ладонях — казались мне чем-то бесконечно ценным, как дыхание новой жизни, подаренной самой вселенной.

Если мне дан ещё один шанс, я не позволю себе снова его упустить.

Пройдя мимо небольшой закусочной, мы вдруг услышали оживлённый спор. Голоса были настолько громкими и эмоциональными, что заглушали даже шум фестиваля.

— Конечно, я выиграю в конкурсе! — почти выкрикнул худощавый чопорный мужчина в дорогом, но слегка старомодном кимоно. Он размахивал руками так, что казалось, вот-вот заденет прохожих. — У меня самая знаменитая и уважаемая чайная. Наша семья поколениями осваивала искусство десертов.

Он говорил так увлечённо, что на его губах блестели капельки слюны, и мне стало даже немного неловко за его чрезмерное рвение.

Его собеседник, пухленький мужчина с мягкими чертами лица и добродушными глазами, лишь усмехался в ответ. Его спокойствие резко контрастировало с напором оппонента.

— И что с того, что вы сотни лет изучаете десерты? — протянул он лениво, будто заранее наслаждаясь победой. — За эти сотни лет ваши сладости ни капли не изменились! Люди хотят новизны, и именно это я им подарю. Так что, будьте уверены, победа уже у меня в кармане.

Я замерла, невольно задержав шаг. Слово «конкурс» прочно зацепило моё внимание. В груди загорелся интерес, но подойти и спросить напрямую у меня не хватало смелости. Я переминалась с ноги на ногу, прокручивая в голове десятки способов, как вежливо вмешаться в их спор. Но каждый раз, когда открывала рот, язык словно деревенел, и слова так и не срывались.

Рэн, конечно же, сразу всё заметил. Его взгляд скользнул по моему лицу, и в уголках губ мелькнула тёплая, чуть насмешливая улыбка. Он прекрасно знал, что я хочу спросить, но стесняюсь. И как всегда, он решил вмешаться в тот самый момент, когда мне это было нужнее всего.

Он сделал шаг вперёд, легко и уверенно, будто спорящие мужчины были его давними знакомыми. Наглая самоуверенность в его голосе заставила спорщиков немедленно замолчать и повернуться к нему.

— Господа, здравствуйте, — произнёс он, чуть склонив голову. — Ваш разговор настолько захватывающий, что мы невольно заслушались. Не подскажете, о каком конкурсе идёт речь?

Я едва удержалась, чтобы не улыбнуться. В такие моменты я особенно остро ощущала, что рядом со мной мужчина, способный разрядить любую ситуацию и поставить всё на свои места.

Оба мужчины замолчали, будто только сейчас заметили наше присутствие. Худощавый, с приподнятыми бровями и надменным видом, смерил Рэна взглядом, словно оценивая, достоин ли он вмешиваться в разговор. Пухлый же наоборот улыбнулся шире, его глаза заискрились, будто появление слушателей только подогрело азарт.

— Ах, молодой человек, вы как раз вовремя! — воскликнул пухлый, хлопнув ладонями. — Речь идёт о ежегодном конкурсе сладостей, что будет проводиться через неделю на главной площади! Победитель получает не только титул лучшего мастера десертов, но и рекламу для своего заведения на улицах города.

— Это состязание не для дилетантов. Там важна традиция, уважение к истории и тончайший вкус, проверенный временем. — фыркнул худощавый, поправляя рукава своего кимоно.

— Ха! — отмахнулся пухлый. — Людям нужны новые сочетания, новые впечатления. Мир не стоит на месте!

Я слушала их, стараясь не выдать, насколько сильно меня это зацепило. Это ведь могло быть замечательной возможностью для моего кафе. Настоящий шанс заявить о себе, выйти из тени и показать, что мои знания и умения тоже чего-то стоят.

Захотелось спросить больше, узнать, можно ли поучаствовать, или хотя бы посмотреть. Но я снова закусила губу и промолчала, боясь показаться навязчивой.

И Рэн будто прочитал мои мысли. Его губы тронула лёгкая улыбка, и он чуть повернулся к мужчинам, кивнув на меня.

— Моя спутница недавно переехала в город, — сказал он с теплотой, от которой у меня моментально вспыхнули уши. — Для неё всё это в новинку. Возможно, вы расскажете чуть больше?

В его голосе звучала лёгкая просьба, но вместе с тем и уважение, и я заметила, как даже надменный худощавый мужчина всё же смягчил выражение лица и с достоинством поправил пояс на своём кимоно.

— Конкурс проводится раз в год, — заговорил он с нарочитой важностью, словно речь шла не о простых сладостях, а о военной стратегии. — Каждый участник должен приготовить десерт, достойный предков. Оценивать будет жюри из старейшин города и хранитель храма. Побеждает не тот, кто поразит внешним блеском, а тот, кто сохранит традицию в чистоте.

Пухлый мужчина тут же закатил глаза и перебил его:

— Хватит уже о вашей «чистоте»! — отмахнулся он, и его животик слегка затрясся от смеха. — На конкурсе побеждает тот, чьи сладости оставляют вкус в памяти. Люди приходят не за прошлым, а за впечатлением! За тем, чтобы рассказать друзьям: «Я ел нечто удивительное!» Вот это и есть искусство.

Я слушала их обоих, и сердце у меня колотилось, как у школьницы. Оба были по-своему правы. Ведь именно так я и видела своё кафе — соединение старого и нового. Чайные традиции, в которые я постепенно вживалась, и рецепты, пришедшие из моей прошлой жизни. Если бы я рискнула… если бы решилась… может быть, у меня бы получилось показать, что моё место здесь не случайно.

— Звучит… очень интересно, — осторожно вставила я, всё ещё немного опасаясь их.

Но мужчины удивлённо переглянулись, словно впервые заметили, что я вообще открыла рот. И к моему изумлению, пухлый улыбнулся так широко, будто обрадовался моим словам:

— Девушка, а вы ведь тоже увлекаетесь сладостями?

Я тут же засмущалась и хотела ответить, но Рэн вдруг тихо положил ладонь на мою руку.

— Она прекрасный кондитер, — сказал он так спокойно и уверенно, будто говорил не обо мне, а о чём-то несомненном, как о смене времён года. — Если она захочет участвовать, я уверен, её десерт запомнят.

Я замерла, не в силах отвести взгляд от его глаз. У меня внутри всё перевернулось: страх, волнение и надежда смешались в странный коктейль.

Когда мы наконец отошли от закусочной и шумного спора двух кондитеров, я всё ещё не могла прийти в себя.

Я шла рядом с Рэном, крепко обхватив руками бумажный фонарик, и боялась открыть рот. В груди было столько эмоций, что казалось, я вот-вот задохнусь.

— Рэн, — наконец выдохнула я, когда мы свернули на тихую улочку, освещённую лишь фонарями, — почему ты так сказал? Что я… прекрасный кондитер? Ты ведь понимаешь, что это не так. У меня еще так мало опыта…

Он остановился и посмотрел на меня так серьёзно, что у меня ноги сами собой вросли в землю.

— А почему нет? — его голос звучал мягко, но в нём сквозила твёрдость.

Я опустила глаза, чувствуя, как щёки горят.

— Но они… — я вспомнила гордый тон худощавого мужчины и насмешливый смех пухлого. — Они занимаются этим поколениями. У них есть имя, традиция. А я… кто я?

Рэн шагнул ближе. Его пальцы осторожно коснулись моего подбородка, поднимая его, заставляя снова встретиться с его взглядом.

— Ты — это ты. Неважно, откуда пришла или какие у тебя корни. Важно то, что ты делаешь сейчас. Если ты вложишь в десерт своё сердце, он станет не хуже их древних традиций. А может даже лучше.

— Ты правда думаешь… что у меня получится? — мой голос дрогнул, и я едва не рассмеялась от собственной глупости. Казалось, я снова та маленькая девочка из чулана, которая мечтала только о том, чтобы её хоть кто-то обнял.

Он улыбнулся той самой спокойной улыбкой, которая всегда заставляла меня чувствовать себя в безопасности.

— Я не думаю, — сказал он твёрдо. — Я знаю.

Глава 16. Пропажа

Идея участия в конкурсе не давала мне покоя. Даже во сне я прокручивала варианты десертов, а проснувшись на следующее утро после фестиваля, я буквально слетела с кровати и отправилась в главное управление — записываться. Сердце колотилось, как у школьницы перед экзаменом.

Запись заняла меньше времени, чем я ожидала: вежливая девушка за стойкой подробно объяснила правила и рассказала суть испытания. Нужно будет приготовить своё оригинальное блюдо прямо на глазах у судей и горожан. Люди придут, чтобы наблюдать, как ты работаешь, а затем жюри попробует каждый десерт и вынесет вердикт.

Я нервно сжала документы в руках.

Готовить перед десятками незнакомцев?

Даже мысль об этом заставляла мои коленки дрожать.

Когда я вернулась в кафе, первым делом рассказала обо всём тануки. Он слушал меня с привычным видом равнодушного философа, хотя я знала, что за этой маской скрывается внимательный наблюдатель.

— Если так боишься, — вмешался он наконец, усевшись прямо на стойку и с важным видом начав чистить лапкой ухо, — то, может, выберешь то, что тебе будет легко приготовить? Зачем сразу замахиваться на что-то слишком сложное?

Я прикусила губу. Его слова звучали на удивление здраво. Да, может, я не стану звездой конкурса, но хотя бы не опозорюсь.

И в итоге я решила: сделаю тарталетки. Простые, но с моими акцентами вкуса и подачи. Пусть они не будут выглядеть слишком вычурно, зато я смогу показать, кто я есть.

Следующие два дня прошли в непрерывных раздумьях и пробах. Я разрабатывала и дорабатывала десерт до мелочей, снова и снова тестировала разные варианты начинки, пока результат не показался мне достойным. Остальные дни я посвятила закупке ингредиентов, тщательно выбирая каждый продукт, словно это было сокровище.