Голоса эпохи. Избранная проза и поэзия современности. Том 3

Долго ли, коротко ли, но я добрался и чаю попил с хамсой, а потом долго – полтора часа – ехал до Звенигорода, затем на автобусе до Саввинской слободы мимо Саввино-Сторожевского монастыря, родника. И вспоминал, конечно, вспоминал, как мы были здесь лет пять тому назад с Лидой и детками Лушей и Тосей, а ещё раньше, в зимние каникулы, мы – я, Оля, Лида и Наташка, которой было тогда лет пять-шесть, – ходили через Москву-реку в Саввино-Сторожевский монастырь, и я вёз Олю на санках, ходить долго ей было уже трудно. Болезнь её наступала неумолимо, и чудо ещё, что продержалась Оля до две тысячи восемнадцатого года… А концерт был замечательный, и даже на раздолбанном рояле и скрипящем полу Вимик играл виртуозно – Шумана, Шуберта и Шопена. Потом мы смотрели на танеевский дом, ходили к Сторожке, и внучатая племянница Вимика Полина – чудесное создание пяти лет – даже каталась на лошадке, к своему полному восторгу.

8

НЕ ПЛАНИРУЙ ДЕЛА… ни с вечера на завтрашний день, ни утром. Может ничего не получиться, и вы расстроитесь. Это первое. А второе – уже всё спланировано давно за вас и про вас. Но я как-то на днях с утра, выспавшись и в бодром настроении, решил написать дела на день. А потом вышел с собакой на прогулку. Но чёрт (или кто другой) дёрнул меня пойти другим путём, и Агата – замечательное создание, корги-полукровка – удивлённо поглядывала на меня, когда мы пошли в другую сторону, не туда, куда обычно ходим гулять. Войдя в маленький лесок на изгибе шоссе, я увидел недавно упавшую берёзу. Она сломалась от ветра на высоте пяти-семи метров и лежала с ещё зелёными листьями и ветками прямо вдоль тропинки, метрах в ста – ста пятидесяти от дома. Оставлять её было грех и расточительство. За берёзой, за берёзовыми дровами теперь много охотников, и дома хорошие с каминами, и бани, а для бани лучше берёзовых хорошо просушенных (год – полтора) поленьев нет, ну, может, ещё дуб, но его у нас здесь пока нет. Можно, конечно, и осиной топить, но осина хороша в других делах, а жару и углей потом даёт мало. С большой энергией и с кратковременным жаром горят хвойники – ель, сосна. Хороша лиственница, мы заготавливали лиственничные дрова в Забайкалье, когда я там служил, для бани настолько хорошей, что к нам приезжало начальство из Читы.

И я это всё к тому, что планы записанные рухнули вмиг, и я пошёл за пилой и топором, а бензопилу и трогать пока не стал. Пила у меня хорошая, с удобной, дугообразной ручкой и с хорошими, с «хитрыми» зубьями, с острым полотном. И топорик мой любимый маленький, приёмистый и древний, я с ним в поля ездил в Приморье более сорока лет назад. Так что я напилился и потом натаскался лесин этих берёзовых, по сырости своей тяжёлых. Последнее длинное и более толстое помог мне донести Коля. И шли мы как Ленин на субботнике (позднее выяснилось, что участников, которые спустя годы рассказывали, как несли с Лениным бревно, набралось человек девятьсот, а на картине «Ленин на субботнике» один человек). Потом я решил завести свою бензопилу – маленькую, удобную, лёгкую (специально такую покупал, чтоб можно было держать её одной рукой, а другой подправлять или подвигать дерево). Встретил Самвела-соседа, и он поведал мне, что здесь неподалёку нашёл берёзу, однако ему надо было съездить в магазин и заправить пилу. Но я его «успокоил» или «разочаровал», тем что уже. Ему, впрочем, и не очень нужны были эти дрова. Так что без обид.

9

Купил электрический самокат, а руль не складывается. Начал забивать в «Яндексе» фразу «почему не складывается…», а интернет, не дождавшись конца предложения, выдал вопрос или утверждение: «почему не складывается жизнь». Озадачило это меня… Да складывается, складывается, уже сложилась дальше некуда, схлопывается уже. И всё сложилось. Это руль у самоката не складывается, да бензопила не заводится, да телевизор с приставкой на тысячу двести девяносто девять программ не хочет показывать, да насосная станция не тянет, и вода не льётся, коленка болит, и не бежится уже, а так всё прекрасно складывается – линолеум в комнате уложили, дом осталось чуть докрасить, окна пластиковые вставить. Печку установить, двери утеплить, дров наготовить на сырую осень и холодную снежную зиму… и много-много чего другого, и всё – спи, отдыхай. И самокат научились складывать, и телевизор показывает всё что нужно и не нужно, только смотреть некогда, и линолеум уже положили с Кешаном, и окна пластиковые стоят, и дом с двух сторон покрашен, и дрова пилю бензопилой, и дел осталось только начать и кончить.

10

И про грозу. Что-то в этот раз она была очень сильная и страшная. У Оли после увеличения дозы лекарства, что она принимала от миелолейкоза, вдруг лопнул один глаз. Всё там стало красное от крови, и видела она плохо, и решили мы поехать в больницу в Ступино, хорошо зять наш был на даче и с машиной. Для поддержки поехала с нами и дочь Наталья. Погода была ничего, даже небо ясное, но погромыхивало вдали сильно. И «Гидра» из метеоцентра просила и на улицу не выходить, и под деревьями не стоять, и под проводами. Было штормовое предупреждение. Но мы поехали, детки, в смысле внуки, остались дома. В Ступино у нас всё получилось: нас приняли и объяснили, что делать. Возвращались уже в тревоге, потому что тучи были не свинцовые, а лиловые и необычного зелёного цвета, с какой-то побежалостью двигались быстро и нагоняли нас. Грохотало пока вдали, и сверкало страшненько. По пути проезжали церковь в Киясово, старую, семнадцатого века. Сейчас она стояла у дороги подкрашенная, красивая. Мы заехали посмотреть, но только отъехали, как началось: засверкало, загрохотало, полилось, с ветром сильным и с видимостью на нуле. Мы предлагали Сергею остановиться, но он не прислушался и был прав. Ни впереди, ни сзади машин видно не было, все неслись в одном потоке. И если б мы стояли на обочине, падающее дерево могло свалиться на нас и на нашу машину. Нам как-то везло, что деревья падали после того, как мы проезжали. Надо сказать, что машина Сергея, раздолбанная «Лада», разваливалась на ходу. Одно окно не закрывалось, с крыши просто начала литься вода, гром гремел и молнии сверкали, и ветер валил деревья. Сзади Наташа – а мы сидели рядышком – начала повизгивать, Оля впереди сидела стойко. Я успокаивал, что сейчас всё пройдёт и мы доедем. Если, конечно, останемся живы. Видимости не было никакой, ещё и дворники не работали. Оля прикрывала больной глаз рукой, и вдруг Сергей говорит:

– Ольга Петровна, смотрите в оба!

Это всех рассмешило и успокоило. Даже Наталью. Мы доехали благополучно. Только детки встретили нас встревоженные, но не испуганные. Яблоня, наша старая-престарая антоновка, развалилась, и один ствол упал рядом с кухней, но никого и ничего не задел.

А фраза эта – «смотрите в оба» – стала нашей семейной присказкой, как цитаты из кинофильмов или высказывания наших деток, а потом и внуков, когда они были маленькими.

Это случилось в две тысячи семнадцатом году, а летом две тысячи восемнадцатого Оли не стало.

11. Остановившиеся и подвезшие

Холодный май – туманный октябрь, 2017 г. Жизнь

Этим летом мне часто приходилось ездить в Москву или в Михнево по всяким делам и событиям. И, чтобы вернуться быстрее, приходилось выходить рано-рано утром. Автобус ходит, но тогда в Москве оказываешься в двенадцать часов. А если выйти пораньше, то можно успеть на скоростную электричку в шесть часов пятьдесят четыре минуты и в восемь утра быть уже в Москве. Летом светлеет рано, я легко встаю, и мне нравится идти, особенно в хорошую погоду, когда солнце сквозь деревья встаёт тебе навстречу, птички поют и белки перебегают дорогу. Проезжающие машины я не останавливаю, но часто они тормозят сами и подвозят.

Мы заезжаем на дачу в конце апреля. Дача в восьми километрах от станции Михнево.

Май в этом году выдался забавный: не просто с инеем на траве по утрам, но с метелью, пургой, морозцем и ветром. Такая зелёная зима. Но обжились потихоньку. Паримся в бане. И после парной можно не обливаться водой, не нырять в водоём, а просто выйти на улицу, и пар валит от красного тела, и долго-долго тепло, а как обсохнешь и чуть замёрзнешь, можно снова в парную. Тем, кто не парится, хуже, но тоже выжили. И солнце, правда, бывало, и цветочки с трудом, но повылезали и распустились – тюльпаны и нарциссы. И то, что посадили под плёнку, – рассада цветочная и зелень всякая (укроп, петрушка, салат, морковь и свёкла) – вылезло тоже. Сейчас уже середина июля, но природа продолжает чудить, а растения, так и не дождавшись тепла, всё же потихоньку распускаются и цветут. А куда деваться-то?

А мне вскоре надо было идти в михневскую больницу, договариваться с медсестричками, чтобы взяли на анализ кровь Оли. Делаю я это раз в месяц или чаще и отвожу анализ в онкодиспансер в Москву, где врач корректирует приём лекарств в зависимости от гемоглобина, лейкоцита, тромбоцита. У Ольги с две тысячи тринадцатого года хронический миелолейкоз. (Помимо рассеянного склероза – тридцать лет в коляске. Кто-нибудь скажет, за что?)

Когда еду в Москву, тоже выхожу рано, чтобы сделать дела всякие и вернуться не очень поздно.

Первый автобус в девять часов тридцать минут. Это поздно, поэтому иду пешком, а обратно – на автобусе. Вот и в этот раз вышел рано. Погода была хорошая, ясная, морозная, мёрзли руки, я шёл быстро и согревался, стараясь не накачивать себя грустными мыслями, а ища позитив во всём происходящем, пользуясь формулой «могло быть и хуже», не зная, правда, правильная ли она. Никто не подобрал в этот раз по дороге.

Машин едет много, но уж если останавливаются и подбирают (а я не голосую), то не крутые иномарки, а раздолбанные «жигули». Сосед мой считает, что это бедные подсаживают, а богатые – нет. Бывший свояк, армейский друг, с которым мы изредка, но всё же общаемся, сказал, что просто боятся подвозить, время сейчас такое – убийцы, маньяки и просто придурочные бродят толпами, так что страшно. «И я никого не подсаживаю», – закончил он. Но меня всё же подвозят, и последний подвозивший, мне кажется, ответил правильно: «Всё зависит от человека». И с теми, кто забирает, завязывается интересный короткий, мимолётный, иногда пустой, но чаще насыщенный разговор, и много узнаёшь о другой жизни, людях и событиях.

В этот раз я дошёл пешком с плохим настроением вместе. Никто не подобрал. Около больницы, рядом с шоссе, стоит несколько трёхэтажных домов – бараков замызганных – «тяжёлое наследие прошлого», но люди живут в них до сих пор. И палисадники с цветочками, и огородики с парниками рядом, и бельё висит на верёвках, но и гаражи стоят там же, и машины все сплошь иномарки. И вот из такого дома вышла девушка, красивая и ужасно печальная, с дочкой и села в белую машину, иномарку, конечно. Я потом ещё раз видел её уже у больницы: зашла и вышла, забирая или отдавая анализы, и поехала дальше – девочку в школу, сама на работу – всё такая же красивая и печальная. Я тогда подумал: «Что же ты такая грустная и печальная, но красивая и стройная? Мужа нет или пьёт, дома всё протекает и капает, на работе плохо, а может, и нет, но печалиться-то чего? Дочка растёт, машина опять же белая, хорошая. Живи и радуйся».

Я быстро договорился в больнице и дозвонился Диме, знакомому шофёру, что стоит на станции, подвозит желающих. На следующий день он заедет за медсестрой, привезёт её к нам, а когда она возьмёт анализ, отвезёт её обратно. Я даю пятьсот рублей медсестричке и пятьсот Диме. И уж в этот день или на следующий забираю анализ. Вот такая нехитрая технология, или логистика, если сказать по-современному. До автобуса времени оставалось ещё достаточно, и я успел походить по рынку, заглядывая в разные палатки. Подошёл парень, видимо, знакомый продавщицы.

– Шоколадку какую бы мне взять, Люда?

– А вот хорошая, «Дедушкин шоколад» называется.

– О, какие девушки здесь клёвые нарисованы!

– Да, дедуля был не промах, – включился в разговор и я, посмотрев на полуобнажённых див. – Такие симпатичные, что и мне не грех на них посмотреть, а уж тебе подавно.

– Да, – засмеялся парень, – можно, пока силы есть. Спасибо, Люда, побегу.

Так мы поулыбались друг другу и разошлись, и настроение моё улучшилось, на душе полегчало…

Истории о том, как и кто подвозил меня

1

Шоколадный «лендровер» остановился, когда я прошёл три с половиной километра. За рулём пожилой мужик в потёртом свитере. Едет на рыбалку в Вельяминово, где платная рыбалка на прудах стоит две тысячи пятьсот в день, но подвёз меня прямо на станцию и разговор у нас получился печальный. Пятнадцать лет назад не стало жены, рассказывал водитель, имени которого я и не знаю, на сороковой день дочь выпила и умерла (у неё эпилепсия была), а вскоре от сердечного приступа ушёл из жизни сын.

– Вот теперь один живу и езжу на рыбалку. Что ещё делать?

Я вспомнил рассказ И. А. Бунина «Мелитон».

– Ведь ты совсем одинокий?

– Совсем-с. Была жена, да уж так давно, что и не вспомнишь.

– А дети?

– Были и дети-с, да их тоже бог прибрал в своё время…

– А ты что в такую рань в Москву?

У меня скоростная электричка (повышенного комфорта, как говорят перед отправлением) – там туалет есть в одном вагоне и мягкие высокие кресла, не изрезанные и не расписанные любителями фольклора и прикладного искусства – в шесть пятьдесят четыре, и, чтобы на неё попасть, я выхожу в пять – пять-тридцать утра.

– А я еду на похороны. Скоропостижно умерла (сгорела от рака) тренер моего внука, хорошая женщина. Я его маленького водил в Измайлово, сам бегал осенью в лесу или зимой на лыжах, пока они занимались, а потом мы пили чай в их подвале на Владимирской и много говорили с замечательным тренером и педагогом Ларисой Александровной Лелиной. Когда бегали по кругу на стадионе «Авангард», Лариса мне подсказывала, как ставить ноги, палки, как должны вести себя коленки. Но я, честно говоря, так и не научился по-настоящему ходить «коньком», а переходил на классический ход. И как-то одна маленькая девочка спросила меня: «Дяденька, а вы почему “коньком” не бегаете?» «Да не умею, и не получается что-то». «Учиться надо». – И убежала быстро-быстро.

2

Подвозили меня, правда, и до Москвы. Однажды прошёл совсем чуть-чуть, и подобрал меня чёрный «ленд-ровер».

– Всегда подвожу, всё равно еду. Ну и поговорить хочется, чтобы не скучно ехать, – говорила полноватая женщина лет сорока.

Юля, мать троих детей, – геодезист. Едет на работу, которой сейчас в связи с бурным строительством домов и дорог в Москве много, и платят за эту работу прилично. Недавно решили построить новый дом под Серпуховым, на угоре и с шикарным видом на Оку. Рубленый дом по норвежской технологии – из бруса или бревенчатый, с одной большой комнатой шесть на шесть. Это такой возврат к древним крестьянским постройкам в Норвегии. Высокий, без потолка дом, где в середине очаг с котлом, подвешенный на тросе, и дым, уходящий в дырку в потолке, и по бокам вдоль стены сундуки без крышки, кровати. Я видел такой в музее крестьянского быта на полуострове Бигдой в Осло, в Норвегии. Здесь, конечно, без очага и троса. Но с камином в большой комнате, зале, как говорит народ. А по бокам вместо сундуков небольшие, буквально три-четыре квадратных метра, комнатки-спаленки – кровать, тумбочка, ночник. Удобно, потому что легко и быстро обогреть даже маленьким обогревателем. А уж если отопление сделать, вариантов которых сейчас много, то вообще хорошо. И летняя кухня во дворе. И главное – людей пока мало рядом и Ока внизу, туман над ней по утрам и лес сзади.

3

И снова старик остановился, на хорошей иномарке.

– Садись, до Москвы доедем.

А мне в этот раз надо было сначала зайти в больницу, забрать результат анализа, сданного накануне, а уж потом в Москву.

– Спасибо, но мне в Михнево надо. На повороте я сойду.

– Ладно. А я в Москву за памперсами и пелёнками для старухи своей, до конца месяца надо получить. Наняли для неё сиделку из Украины. В Москве ещё не топят. – Это было в конце сентября, но похолодало. – И везти её в холод не хочется, здесь печка, тепло. А ты чего в такую рань?

Я рассказал ему свою историю.

– Ну как твоя? Сидит? Лежит? Моя-то лежит пластом, ничего не видит, только мычит, да и слышит плохо.

– Нет, моя сидит в коляске и всё слышит и хорошо соображает.

– Повезло тебе, мужик…

4

В этот раз «лендровер» подобрал меня на развилке, я прошёл всего два с половиной километра. Эту развилку мы зовём «у помойки».

За рулём пожилой (но моложе меня), статный, хорошо и опрятно одетый мужчина, а рядом женщина, говорливая и суетливая.

– Вы садитесь, садитесь. Только поаккуратней. Там рассада – вот везу знакомым. С одного места на другое.

И с разными вариациями, но всё про одно и то же она говорила долго-долго, не замолкая. Я молчал и даже стал подрёмывать.

– А довезём мы вас до метро «Коломенская», хорошо? Потому что потом свернём направо. Я рассаду подруге знакомой везу. Вот вырастила у себя в деревне, сами-то мы деревенские, а ей везу, обещала, – снова и снова рассказывала она.

– А вы-то с каких участков? – неожиданно заговорил водитель.

– Да с 1-го ГПЗ, с Шарика, у первого круга. А вы?

– А мы из Макеево, макеевские мы. Знаете такую деревню?

– Ну знаю, конечно, она так боком как-то стоит за Петрищево.

– Точно.

– А магазин у вас есть?

– Нет. Если надо, ходим в голубой вагончик, что на шоссе стоит, рядом с «Агатом».

– Да, знаю. А когда-то был большой и хороший магазин в Чернышёво…

– Да-а, был. Давно уж нет.

– Жалко, там работала Нинка-продавшица. Мы по молодости бегали к ней по вечерам за портвейном.

– Точно-точно, – женщина оживилась. – Вот он, – показала на водителя, – родом же отсюда и тоже бегал к Нинке. Все бегали к ней тогда за вином.

Так мы вспомнили молодость. Было это тридцать-сорок лет тому назад.

5

Одна из последних поездок. В налоговую в Ступино: Михнево – Ступино – Михнево. Конец сентября. На днях должен состояться матч «Спартак – Ливерпуль», групповой этап лиги чемпионов. Сижу в электричке, думаю, будет ли разгромный счёт или продержатся. Ещё играть с «Севильей». Тоже не сахар. Играют в Москве, правда, но Ливерпуль и Севилья входят в топ–10 мировых футбольных клубов. Спартак сейчас не в форме, от разгрома может спасти только чудо, фарт, кураж. Если поймают, жёсткое выполнение тренерских установок (порядок бьёт класс). Занятый этими мыслями, вдруг на торце полуразрушенного дома читаю надпись, сделанную масляной красной краской: «Футбол. Матч века. Жилёво – Барыбино». А вы говорите Ливерпуль, Севилья, тренерские установки. А матч века вон где. (Ошиблись, правда, все. «Спартак» несколько неожиданно разгромил тогда «Севилью», но потом играл, как всегда, ни шатко ни валко.)

Я быстро и удачно сделал всё в Ступино и вернулся в Михнево. До автобуса ещё час. Сбегал в магазин, купил соль, сахар, сыр, что-то ещё. В рюкзаке около десяти килограммов. Если идти, то вес уже чувствуется, сидеть и ждать автобуса неохота – надо идти. До автобуса осталось минут сорок, а пешком – час двадцать, значит, надо идти так быстро, чтобы пройти часть пути и успеть на вторую или третью от станции остановку, чтобы автобус по дороге не обогнал. Поэтому иду быстро как могу, обгоняю бабушку с внуком с ранцем за спиной.

– Пропусти дедушку, Вася. Смотри, как быстро идёт.

– А он что, тоже в школу торопится?

– Да нет, он на дачу торопится.

Я оглянулся на ходу, улыбнулся, махнул рукой, крикнул:

– Я своё уже отучился!

Иду дальше. На обочине стоит мужик, в траве чуть поодаль лежит сумка. Кричит мне:

– О какой молодец, здорово идёшь! Небось не пьёшь, не куришь, здоровый образ жизни ведёшь?

– Не курю, но выпить могу.

Мужик призывно машет рукой и выразительно показывает на сумку, давай, мол, присоединяйся по чуть-чуть.

– Спасибо, в другой раз, сейчас тороплюсь.

Выхожу на шоссе уже чуть взмокший. На остановке жду автобус ещё десять минут.

6

Марку машины, что остановилась, я не разобрал. За рулём очень приятный, опрятный парень, волосы с проседью и набриолиненные. Рассказывал, как на даче всё сделал, и тепло, и воду, что тёща и жена довольны. Долго работал на заводе, но потом понял, что это бесполезно – ни денег, ни работы, – и ушёл в кооператив, в частную автофирму, и не жалеет, хотя если есть руки и голова, то работу и хороший заработок найти несложно. Всё у него в порядке. Есть сын и дочь, недавно стал дедушкой. (Я думал, что ему меньше лет.)

Мы хорошо поговорили о литературе. Он цитировал Жванецкого и Фазиля Искандера. В молодости играл в футбол почти уже на профессиональном уровне в «Торпедо». Теперь, после травмы, играет только в хоккей. А потом добавил:

– Но в спорте у нас плохо, всё за деньги, спорт не развивается из-за этого. Вот отвёл сына в хоккей, а тренер говорит: «Есть бабло? Давай, и будет играть в команде».

И неожиданно для меня мой попутчик стал изъясняться совсем другим языком, чем прежде:

– Спросил я его, короче, сколько. «Пятьсот косых». Отслюнявил я ему пятьсот косых, и теперь сын играет в третьем составе. Мне мой друган, – продолжал он, – Володя Бесчастных (был такой очень хороший, сильный футболист «Спартака» и сборной – прим. авт.) говорил: «Приводят толстых, неповоротливых, платят большие деньги, и мы их берём. Без бабла никуда…» И потому со спортом у нас пока всё плохо (правда, он употребил более ёмкое слово – прим. авт.), – закончил он.

В первых числах октября, когда регулярные маршруты отменили и закрылся ближайший магазин, я пошёл по шоссе в тот, что ещё работал. Октябрь стоял хороший – тёплый, не то что май, с зелёной ещё травой и листьями на берёзах и осинах. Конечно, небо хоть и голубое, заметно выцвело, да и ветер, если дул, кружил уже жёлтые листья – всё-таки осень. Появились опята, и много, правда, уже не на деревьях, а больше на земле. Идти было недалеко, около одного километра. И вскоре я догнал бабусю в стоптанных мужских ботинках, балахонистом серо-коричневом пальто-плаще и в шапке несуразной. В одной руке у неё была сумка, а в другой – сумка-коляска. Я поздоровался.

– На станцию идёте? Что, не подвозят вас? Не останавливаются?

– А я и не голосую, – неожиданно молодо ответила она.

– Да сами должны останавливаться. Далеко же идти.

– Нормально. Дойду. – И неожиданно добавила: – Другого не дано.

«Вот именно, – подумал я, – вот именно…»

Сезон закончился. А я всё хожу и надеюсь на будущий год тоже ходить. Силы ещё есть как будто бы. И ходить хочется. Стареем ногами.

Эпилог

Меня одолевает остроеи давящее чувство осени.Живу на даче, как на острове,и все друзья меня забросили.Ни с кем не пью, не философствую,забыл и знать, как сердце влюбчиво.Долбаю землю пересохшуюда перечитываю Тютчева…Борис ЧичибабинПроходит не время, проходим мы,Проходим в печали, грусти, тревоге,Проходим в радости, страсти, любви.Конечно, в любви, но всё же в печали…Проснулся рано. Пели птицы.И капли капали с ветвей.Скрипели в доме половицы,И в такт им петли у дверей.Кругом висела тишина…И тихо плакала душа.И в сердце было столько болиОт благости такой и воли,Так, что хотелось удавитьсяИли хотя бы вдрызг напиться…И тихо плакала душа.Кругом висела тишина…

Канада. Коттедж под Квебеком. Весна, 2019 г.

«На даче Камзолкин пьёт самогонку…»

На даче Камзолкин пьёт самогонкуИ рыжики в рот отправляет вдогонку.На даче осень и листья пожухлиЕсть время для грусти…Время для грусти, тоски и печали,Сидеть и смотреть в туманные далиИли бродить по холодной росе,Грибы собирая в жёлтой листве…Сентябрь, 2019. Дача. Михнево – Берёзки

«Воздух пасмурный влажен и гулок…»

Воздух пасмурный влажен и гулок;Хорошо и не страшно в лесу.Лёгкий крест одиноких прогулокЯ покорно опять понесу.И опять к равнодушной отчизнеДикой уткой взовьётся упрёк, —Я участвую в сумрачной жизни,Где один к одному одинок!

О. Мандельштам

«От грусти, тоски и печали…»

От грусти, тоски и печали,От прошлого скрыться нельзя.Смотри, не смотри в туманные дали,Да только всё зря…Обиды копятся, обиды,Грехи, что натворил,Приходят по ночам.И люди, те, кого обидел,Кому не додал что,Стеной стоят.И жалко всех,И жизнь не в радость,И хочется плакать.И это старость.Отпрянула от вечных струн рука,Душа устала.Ощущенья сникли.Проткнуть бы ночь на резвом мотоцикле,Да нету сил рядиться в бодряка.Намедни шляпу не свою наделИ так пошёлВ соломенной – сквозь зиму.И падал снег,И ветер шелестилСудьбой моеюНевообразимой…

Г. Горбовский