Голоса эпохи. Избранная проза и поэзия современности. Том 3

Андрей Бурьянов

Андрей Всеволодович родился 25 октября 1943 года в Москве. Служил в воздушно-десантных войсках Советской армии.

Окончил Московский геологоразведочный институт. Кандидат геолого-минералогических наук. С 1967 по 2002 год проводил полевые сезоны в Карелии, Кузбассе, Казахстане, Средней Азии, Забайкалье, Приморском крае, Камчатке, Сахалине и на острове Кунашир.

Сейчас на заслуженном отдыхе. Живёт в России и Израиле.

От окраины к центру

(отрывок)

Значит, нету разлук.Существует громадная встреча.Значит, кто-то нас вдругв темноте обнимает за плечи,и полны темноты,и полны темноты и покоя,мы все вместе стоим над холодной блестящей рекою.Как легко нам дышать,оттого, что подобно растеньюв чьей-то жизни чужоймы становимся светом и теньюили больше того —оттого, что мы всё потеряем,отбегая навек, мы становимся смертью и раем.Вот я вновь прохожув том же светлом раю – с остановки налево,предо мною бежит,закрываясь ладонями, новая Ева,ярко-красный Адамвдалеке появляется в арках,невский ветер звенит заунывно в развешанных арфах.Как стремительна жизньв чёрно-белом раю новостроек.Обвивается змей,и безмолвствует небо героик,ледяная горанеподвижно блестит у фонтана,вьётся утренний снег, и машины летят неустанно.Неужели не я,освещённый тремя фонарями,столько лет в темнотепо осколкам бежал пустырями,и сиянье небесу подъёмного крана клубилось?Неужели не я? Что-то здесь навсегда изменилось.Кто-то новый царит,безымянный, прекрасный, всесильный,над отчизной горит,разливается свет тёмно-синий,и в глазах у борзыхшелестят фонари – по цветочку,кто-то вечно идёт возле новых домов в одиночку.Значит, нету разлук.Значит, зря мы просили прощеньяу своих мертвецов.Значит, нет для зимы возвращенья.Остаётся одно:по земле проходить бестревожно.Невозможно отстать. Обгонять —только это возможно.То, куда мы спешим,этот ад или райское место,или попросту мрак,темнота, это всё неизвестно,дорогая страна,постоянный предмет воспеванья,не любовь ли она? Нет, она не имеет названья…

……………………

Поздравляю себя!Сколько лет проживу, ничего мне не надо.Сколько лет проживу,сколько дам на стакан лимонада.Сколько раз я вернусь —но уже не вернусь – словно дом запираю,сколько дам я за грусть от кирпичной трубыи собачьего лая.1962 г.И. Бродский

Воспоминаний необорванная нить сквозь жизнь

Маленькая девочка заплакала,

когда узнала, что у прошлого нет будущего.

Кешкины кружки, Олины колокольчики

Из городов и стран, где бываем, мы привозим Кеше кружки. Ими уже увешаны две стены в кухне, и много ещё стоит в буфете. А Оле все привозили колокольчики, и они висят на потолочных балках. После смерти Оли мы перестали покупать и развешивать колокольчики.

1

Из тех, кто начинал строиться на наших дачах, остался я один. Да и у соседей то же самое. На многих дачах или дачных участках давно сменились хозяева и прежних нет уже. Оттого, что начиналось это давно, слишком давно, в году 1968-м, 1969-м. Место это, в восьми километрах к западу от станции Михнево, называлось Дураково поле потому, что будто бы на этом пупыре, водоразделе рек Каширка и Лопасня, ничего не росло и колхоз отдал эту площадь без сожаления. На самом деле история оказалась более романтическая. Местами этими когда-то владел помещик Дураков, и деревня рядом в один километр от нас, с двумя прудами, окружёнными вётлами, с липовой аллеей, ведущей когда-то к барскому дому, называлась Дураково, и поле, что рядом, тоже. Но, вероятно, не нравилось это помещику и переименовал он свою деревню в Ольгино, в честь жены. И живём мы теперь около деревни Ольгино, а поле так и осталось Дураковым, но многие об этом и не знают. Участков здесь надавали очень много, от разных предприятий, и дома стоят новые, хорошие, и всё растёт и колосится.

А начиналось всё давно и трудно. Участки давали от ГПЗ–1 – Первого государственного подшипникового завода, где тогда работал отец моей жены Оли, то есть мой тесть Пётр Петрович, человек трагической и печальной судьбы. Как сына врага народа (потом реабилитированного) его выгнали из лесотехнической академии, и он пошёл работать электриком на ГПЗ. Несмотря на все невзгоды человек он был незлобивый, талантливый, хороший спортсмен, владел английским и бренчал на балалайке, романтик, мечтатель, как гоголевский герой. На участке он ложился на раскладушку и, глядя в голубое небо, говорил: «Вот здесь, от дома до кухни, можно построить мост навесной». На дачу он приезжал с большим абалаковским рюкзаком, набитым консервами и всякой прочей едой, из бокового длинного кармана доставал перчатки и вязаную шапку. На мой вопрос, зачем в такую жару брать с собой шапку и перчатки, Пётр Петрович многозначительно отвечал: «В горах может быть всё». Помнил он свою молодость замечательную, альпинистскую, прошлое своё, но рассказывал мало. Так же ничего не говорил об отце и многом другом, по понятным причинам.

Но участок этот Пётр Петрович только получил. А строить на участке дом и сарай начал Олин дед. Купили где-то старый дом и привезли, собирали. Помогали деду родные и близкие, в том числе мой свояк, армейский друг и муж Олиной сестры Ани. Это он построил кухоньку, маленькую, покрытую согнутыми дугой листами фанеры, положил сверху рубероид и вбитыми гвоздями написал «Аня».

В первые годы строительства я был в полях и участия в стройке почти не принимал. Уже много позже, когда я мог не ездить на работу постоянно, а сидеть на даче и в полях был какой-то перерыв, я пристроил терраску вместо маленькой старой. Очень долго искал доски и брус и привёз их из Барыбино, оттого что не было строительных рынков и магазинов таких, как сейчас. Построил не очень умело, не зная законов строительства. А в 1998 году, когда появился Кешан, но ушли из жизни и тесть, и тёща моя золотая, и сестра её, и не было уже Олиных бабушек и деда, вместо старой кухни я построил хорошую, настоящую и большую кухню в двадцать два квадратных метра «в чистоте», то есть по внутренним размерам стенок, потолка и так далее. Собрать ферму мне помогли. Но фундамент я делал сам. И обшивал потом хорошей вагонкой один. И утеплитель положил, и двойной пол. По ходу, конечно, выявились недочёты. (Я плохо утеплил двойной пол, и предбанник маленький надо было сделать, чтоб были две двери, для тепла.) Позже сменил рубероидную крышу на гофрированные металлические листы тёмно-зелёного цвета, а ещё позже поставил печку хорошую. И кухня стоит уже двадцать пять лет. В 2004 году вместо старого дома фирма «Зодчий» поставила нам новый, побольше размером и, конечно, лучше прежнего. Потом много чего другого пристроили, разбирали и переделывали. Ещё соорудили сарай и внутри баню-парную, с хорошей печкой; чуть позже я обшил её липовой вагонкой, поверх сосновой. Паримся мы там часто, и друзья-знакомые приезжают.

2. Пешие прогулки, или Как быстро происходят изменения

Деревня Гридюкино в пяти километрах от нас по прямой на юго-запад. Давным-давно вдоль телеграфных деревянных ещё столбов шла туда дорога, не очень хорошая, грунтовая. Да и с других сторон в эту деревню хороших дорог не было. Добирались туда на автобусе, который шёл по бетонке в сторону Семёновского из Михнево, у села Ивановское сходили и четыре километра шли пешком. Когда появились детки и наши, и Олиных сестёр, мы стали ходить в Гридюкино за молоком, а потом и Наталья успела попить этого молока. Была у нас большая пластмассовая фляга на девять литров, и ходили мы в деревню два раза в неделю. То я, то Оля, то тёща моя. Иногда ездили на велосипеде, а когда появился мопед, то и на нём.

Как-то Оля поехала на мопеде и попала под дождь, когда уже возвращалась. Дорогу сразу развезло, и Оля тащила мопед и молоко, тогда мобильных телефонов не было и позвонить на помощь возможности тоже не было. Это время с 1970 по 1979 год, и все наши детки взращены на молоке гридюкинской пятнистой коровы Сергея Фёдоровича. Мы у него и мёд покупали замечательный. В полях неподалёку сеяли гречиху, и поля лежали бледно-розовые. К Сергею Фёдоровичу приезжал председатель колхоза, договаривался: если тот будет держать пчёл, то ему дадут несколько мешков сахара, с которым тогда было худо, а колхоз посеет гречиху, потому что без пчёл она не опыляется. Сидели мы с Сергеем Фёдоровичем часто на завалинке и беседовали. Как-то осенью я долго рассказывал ему про Сахалин, откуда только вернулся, и он крикнул жене:

– Маруся, иди сюда! Тут человек на Сахалине был, рассказывает интересно.

А в конце июля – в начале августа, когда неожиданно пошли рыжики под нашими ёлочками, я встретил его в полях. Он косил траву, заготавливая сено для своей коровы.

– Если рыжики пошли так рано, это плохо, значит, скоро дожди и сено будет гнить, – сказал Сергей Фёдорович.

А мы радовались рыжикам.

В Гридюкино, в соседних деревнях Вороново и Чирково, в богатом селе Михайловское крестьяне до революции занимались ткачеством. Держал ткацкие фабрики помещик Воронов, построил для крестьян хорошие, крепкие дома на высоких каменных подклетях. Там были подвалы для хранения еды и утвари.

Прошли годы. От бетонки проложили шоссе в Чирково и Сумароково (они рядышком и почти слились), и автобус, идущий в Семёновское, заезжает два раза в Чирково и останавливается в Гридюкино. А на большом поле, что тянулось до нас, начали строить СНТ (садоводческое некоммерческое товарищество) Сумароково–1, с хорошими домами, а чуть позже построили и Сумароково–2. Наша дорога вливается в шоссе, один конец которого выводит к Каширке, а другой когда-то давно вёл в пионерлагерь «Берёзка», почему, собственно, и это место, и наши участки называются «Берёзки». Пионерлагеря давно нет, но дорога осталась и даже обновляется, потому что кругом понастроили много садовых товариществ, окруживших маленькие и заброшенные когда-то деревни – Петрищево, Макеево и Чернышёво. Деревни эти небольшие, вытянутые, с одной улицей и с естественными или копаными прудами, от того что место наше на водоразделе Каширки и Лопасни и их маленьких притоков (Смородинки и других). И питали их ещё более мелкие ручьи и родники в лесах, но леса повсеместно вырубались под поля и пастбища, ручьи пересыхали, и родники тоже, и деревни оказались оторванными от водоёмов, и только пруд или несколько прудов цепочкой тянутся вдоль улицы. Много лет назад, когда в очередной раз взялись за поднимание сельского хозяйства, начали проводить ирригационные работы. Около деревень в понижениях, где, вероятно, когда-то текли маленькие ручейки, стали укладывать керамические трубы и трубочки, поперёк дорог вкапывали большие трубы, чтобы не мешать естественному водотоку. Буквально через несколько лет места эти стали трассироваться ивняком, а на лесных полянах, низких, слегка заболоченных, образовались естественные водоёмы.

На опушке леса, за Ольгино, километрах в двух-трёх от нас, поставили поилки для скота, появились тучные стада коров из Чирково, которые приходили на водопой. И совсем неподалёку от нас отдыхало в загоне, в лесу, другое стадо. Но с развалом Советского Союза развалилось и это, куда-то делись стада, зарос крапивой, малиной и кипреем коровник, повысыхали озёрца в лесу, опустели огромные коровники около Чирково. Остались от них только бетонные стены, когда оттуда растащили всё что можно. А вскоре, может быть и одновременно с этим, перестали распахивать и засеивать поля, и они стали быстро-быстро зарастать берёзами. Появился такой молоденький берёзовый лес, с ним вместе пришла земляника, да настоящая садовая, крупная клубника и куча подберёзовиков, а поля без распашки, пустоши «вспомнили», чем они были раньше – в пониженных местах стал расти ивняк, и можно было проследить, как он тянется прямо к деревне, где когда-то били ключи и ручейки питали пруды в деревнях. Мы уже так долго здесь живём, что поменялась не только растительность, но и общий ландшафт, геоморфология – земля где-то опускается, где-то поднимается, живя своей жизнью, не тронутая человеческим вмешательством. Мы на этих пустошах собираем много клубники, грибов, а фермерские хозяйства и агрокомплексы выращивают коров и продают молоко, обходясь меньшими полями и стадами, но молока-то стало больше при правильном и рациональном, рентабельном подходе.

3. Повороты сюжетов

По пятницам никто не работал. А придя на работу, пили с утра чай, вели разговоры и разбегались по магазинам. Конечно, это не режимное предприятие было, не завод, не фабрика, а производственная экспедиция при институте. Мы состояли в негласном договоре с государством. Оно делало вид, что платит нам деньги, а мы делали вид, что работаем. Но ещё мы удовлетворяли своё любопытство за его счёт Экспедиции, или поля, как говорят геологи, были чудом. Мы бывали в местах диких, красивых и разнообразных, куда теперь и попасть-то проблема, а нам ещё и платили полевые и коэффициент. По тем временам получалось неплохо. «Я б в Москве уран нашёл бы киркой при такой повышенной зарплате». На работе после стояния в очередях был обед, а потом те, кому надо было, уезжали на дачу, где нас ждали малые тогда ещё детки с раскрытыми, как у птенцов, ртами, куда мы и вкладывали купленные в городе фрукты и всякие разности. Многие годы я ходил на дачу пешком, правда, продукты, в основном крупы, закупались и завозились заранее, но всё равно оставалось что привозить.

Не было тогда не только дорог, но и магазинов, а первые два года нашей жизни на даче ещё и света. Готовили на керосинках, и горели лампы с керосиновыми фитилями под стеклянными абажурами. Это и не так давно всё было, в наше время, в двадцатом веке, а точнее, в семидесятых годах. Рюкзаки, что мы носили, были тяжёлые, тогда ещё без станка, типа абалаковских. В полях же приходилось носить и тридцатикилограммовые. И это помогало нам потом в доставке грузов на дачу. (И наоборот.) А мы были молодыми, здоровыми и весёлыми. И шагали бодро. Как-то на Камчатке по тропе от кальдеры вулкана Узон до деревни Жупаново, откуда нас должен был забрать вертолёт, прошли сто пять километров за три дня. По тропе среди искривлённого океанскими ветрами берёзового (пьяного) леса на базальтовом плато, где с одной стороны Тихий океан, а с другой просвечивала сквозь деревья осенняя тундра, с шикшей, жимолостью, маленькими берёзами и ярко раскрашенным разнотравьем, и бродили тёмные, почти чёрного цвета бурые медведи. А жизнь на даче потом наладилась: и дороги провели, и автобус пустили, и магазины появились рядышком, и продуктов не надо было столько завозить, и главное, что детки (спиногрызы) подросли, но появились потом внуки, которые тоже открывали свои ротики и требовали пищи, однако таскать уже приходилось меньше, конечно. И вдруг в этом году, когда внукам уже впору заводить своих деток, как-то мы расслабились и продукты (крупы, сахар, масла, мясо и так далее) кончились, и собрался у меня рюкзак тяжёлый, не такой, конечно, как в молодости, пропорционально годам и силам, но весьма приличный, и я понёс его, да ещё с сумкой в руке. И уже в вагоне метро, похлопав по карманам, понял, что телефон-то оставил дома на зарядке (а теперь жизнь без него становится почти невозможной). Я успел выскочить из вагона, пошёл домой за телефоном, и уже надо было быстро идти, чтобы успеть на поезд, и получилась очень удачная прогулка с хорошей нагрузкой и мокрой от пота рубашкой. Так вспомнилась и вернулась на короткое время молодость, и это было приятно.

4

…Вчера я вернулся с дачи в приподнятом (хорошем, значит) настроении. Оттого что хорошо протопил печь, и спать было легко; оттого что расчистил от сыпучего снега дорожки; оттого что прошёл потом, не шаркая ботинками, но пружинистой походкой (так мне казалось или хотелось, чтоб так было) восемь километров по дороге заснеженной, с рюкзаком (увы, уже с весом, чувствительным для меня). Оттого что день был хоть и морозный (десять-двенадцать градусов), но ясный и местами даже солнечный, мела позёмка и что-то сыпалось с неба и иногда искрилось на солнце, временами пробивающемся сквозь облака. Я шёл в тёплой куртке и свитере и, конечно, вспотел, но до электрички успел зайти на нашу станцию, маленькую, тёплую, с батареями и скамейками, но без туалета и кафе с булочками и чаем (что было бы совсем не плохо, а напротив, хорошо). И, невзирая на сидящих на скамье, снял куртку, футболку и свитер и переоделся в сухое термобельё, что настроение также подняло. В электричке, скоростной и тёплой, с хорошими мягкими сиденьями (это уже не должно вызывать удивления или радости, но…) быстро уснул и очнулся, уже когда подъезжали к Москве.

Дальше всё было по плану (радует, когда есть план и, главное, его выполнение). Дома в холодильнике я обнаружил банку (именно банку, а не бутылку) с тёмно-коричневой, но не мутной жидкостью и, не зная или не помня, что в ней, налил чуть-чуть и по вкусу решил, что это всё же не компот, а, возможно, настой каких-то травок, которые я приготовил себе от кашля. Потому вторую рюмку я налил уже полную и, выпив её не залпом, а глотками, начал уже подозревать, что это, вероятно, виски, и уже более уверенно не только налил ещё одну рюмку, но и достал солёный огурец. Выпил, хрустнул огурцом и, когда что-то горячее и ароматное разлилось в животе и слегка ударило в голову, я всё же понял, что это виски, которое привёз мой зять из Америки, точнее из Техаса, ещё точнее из Хьюстона. («Хьюстон, у нас проблемы» – я только недавно узнал, что это было произнесено во время полёта «Аполлона–13», которому так и не удалось прилуниться, но он благополучно вернулся на Землю.)

А виски называлось «Кипарисовая бухта» (Cypress cove), и это был бурбон, то есть виски из кукурузы, к которому у меня отношение скептическое, но это от незнания, позже я почитал кое-что и узнал, что Техас – относительно новая провинция виски и там делают его хорошо, выдерживая в дубовых бочках, а некоторые сорта ещё и пропускают сквозь дым сухих дубовых дров, что придаёт ему (виски) непередаваемый аромат – ванили, дуба и дыма. И, конечно, купажируют почти все виски и бурбоны. Односолодовых, то есть перегнанных из одного зерна – ячменя, не так уж и много, и стоит такое виски очень дорого. Я пил недавно Ballantins – знаменитое шотландское виски, так оно купажировано разным зерном, в том числе и кукурузным, но мне не понравилось совсем. А вот эта «Кипарисовая бухта» – очень; и аромат, и крепость, и послевкусие – было всё, кроме, конечно, неудачной закуски – солёного огурца, потому что хорошее виски можно вообще не закусывать, а только причмокивать от удовольствия, вдыхая аромат, и уж если закусить, то копчёным мясом или шоколадом. Я получил удовольствие, лёг спать, потому что вечером должен был общаться по скайпу с сестрой. Правда, когда я проснулся, голова моя показалась мне квадратной, болела, и как-то странно набухли веки и резало глаза. Я это всё объяснил своим возрастом, да и вскоре всё прошло. Я перелил остатки виски в его родную бутылку и успокоился. И не описывал бы так нудно и долго всю эту историю, если бы сюжет и правда резко не повернул.

Прошло два дня. Голова моя приняла обычную (не квадратную) форму, я хорошо позанимался и побегал в зале, посидел в парной и отоспался. И когда сознание окончательно вернулось, я вспомнил, что это было никакое не виски (то уже выпито давно), это был двадцатидневный водочный настой сабельника, чтобы полечить артрозные колени.

5

К восьми утра, а сейчас из-за начавшейся жары чуть пораньше, как обсохнет роса на высоких и пахучих травах, взлетают слепни и набрасываются, жужжат и атакуют словно «мессеры». Комары тоже летают и тоже кусаются, но мошка пострашнее, обкусывает глаза, уши. Футболка вскоре становится мокрой от пота. Несколько дней стоит жара – днём до тридцати пяти. Утром к началу девятого, когда я уже ухожу с «поля боя», – двадцать девять – тридцать градусов жары. За час-полтора набираю граммов восемьсот земляники (на рынке бабки продают килограмм за восемьсот рублей). Иногда со мной ходит собака Агата – не получившаяся до конца корги (мать где-то подгуляла), но создание умное, ласковое и привязанное. В траву с дороги идти не хочет (ножки короткие), приходится уговаривать. После нескольких дней походов, кажется, поняла, в чём дело, и лежит, пока я собираю ягоды и вытаптываю лужок.

Сегодня до Агаты дошло, как можно спасать меня от слепней: она или старается схватить их на лету ещё до подлёта, сбивает их как мощная артиллерия, или старается съесть их, когда они уже на мне, при этом бросается так энергично, что я чуть не падаю. Сама землянику с куста не ест (а у нас был такой пёс когда-то, который и землянику, и особенно малину любил рвать сам с куста), но если дать ягодку, принимает. Хотя всё время норовит повернуть к дому, на тропинку или на дорогу любимую, где лежит палочка, которую я должен бросать, а она находить, подбирать с диким рыком, нести ко мне и долго не отдавать, но потом всё повторяется сначала. Мне в жару хорошо, я не страдаю. К тварям, что жрут, то ли привык за время своей геолого-бродяжной таёжной жизни в Приморье и на Камчатке, то ли кровь такая. А к жаре у меня любовь на генном уровне. Спасибо далёким пращурам, что шли по Синайской пустыне с Моисеем и устроили свою жизнь на земле обетованной, в местах пустынных, пока не преобразовали их, и жарких. И спасибо уже более близким предкам – бабушке и дедушке с их родителями, что переехали в конце девятнадцатого века из Украины и Белоруссии в Среднюю Азию и потом в Москву. Потому что если не переехали бы, то в войну их бы не стало, а значит, и мы бы не появились.

6

Лариса Новосельцева где-то в клубе в Марьиной Роще пела свои новые песни на стихи И. Бунина, Я. Полонского, А. Фета, А. Майкова, А. Григорьева – о любви, одиночестве, грусти, дожде осеннем. Расстроило и тронуло меня это до слёз (много ли надо старику?), и я не остался на второе отделение, а решил рвануть на дачу, не оставаться же ночевать в Москве. Но времени было мало, чтобы успеть, и потому пошёл-побежал к метро «Достоевская», дальше с пересадками, бегом по эскалаторам вверх и вниз и успел за пять минут до отхода вечерней электрички, потому что не опускал руки (скорее, ноги) и верил, что успею.

И была причина (помимо грусти), по которой я торопился: не захотелось оставлять внука Кешу одного на ночь на даче с котом и собакой. Проблем нет, но мне казалось, что некое напряжение он испытывал. Когда Кешан спросил, что это я вдруг прискакал, я не стал называть ему причину, да и не надо было. Он был занят своим программированием, сидел не отрываясь от компьютера. И я понял, что страдания мои душевные и порывы – только мои и ничьи больше.

А день этот начинался так.

Утром, точнее в пять часов пять минут, мы с Колей тронулись и через час оказались у метро «Марьино», откуда я поехал на кладбище Хованское, где рабочий Али должен был укрепить памятник. Там всё оказалось в порядке – все наши на месте. Постоял я чуть-чуть и поехал по другим делам, попив чаю с булочкой в красивом и уютном кафе в магазине «ВкусВилл» у метро «Тёплый Стан». Да, до этого случился казус. Автобус, идущий на кладбище, ехал по другому маршруту, и, когда я это понял, он был уже у Саларьево. Я пошёл назад пешком, ещё не зная, что к концу дня у меня наберётся девятнадцать километров.

В час дня я уже сидел в кафе у метро «Новые Черёмушки» со своим старым другом Лёней. Он старше меня лет на шесть, и это чувствуется, да и болячки всякие подступили, но взгляд острый и мозги хорошо работают, правда, ходит уже с палочкой. Хорошо посидели. Лёня уже не пьёт ни вина, ни водки. Я же заказал сто пятьдесят граммов водки «Хортица», но девушка-официантка сказала, что такой порции теперь нет, а есть шоты (порция, или рюмки порционные по сорок граммов) и можно заказать или сто двадцать, или сто шестьдесят граммов, и принесут это в шотах или графинчиках. Я попросил в шотах, и на подносике, аккуратном, беленьком, принесли три рюмки по сорок граммов, не просто запотевшие, а хорошо заиндевевшие, с белым налётом.

7. И сразу другая история

Меня пригласили на концерт Рувима Островского – Вимика, выдающегося пианиста, незаслуженно нераскрученного. Надо было ехать в село Дютьково – в Музей С. Танеева под Звенигородом. Места удивительно красивые: Подмосковная Швейцария, рядом Дунино – пришвинские места, речка Сторожка в глубоком овраге. Логистика пути, которую я выстроил, была причудлива и длинна. К утренней скоростной электричке я шёл пешком с обычной своей скоростью, но в какой-то момент понял, что не успеваю, и побежал. Успел, но вспотел сильно и совершенно мокрый сидел в электричке и переживал, что не взял запасную футболку. И помыться негде, и дезодоранта нет, а мне ведь ещё немало идти до Дютьково и сидеть среди народа, слушая Вимика. Но делать было нечего, домой я не успевал, только на Белорусский вокзал и никуда кроме. На вокзале же после всяких перестроек, а скорее недостроек, подходы к железнодорожным путям были запутаны бесконечными лестничными переходами так, что я даже рад был своему раннему приезду, пока разобрался как и что. Если на вокзал заходить с улицы, всё ещё ничего, но ежели из метро, то запутано сильно, хоть и есть стрелки-указатели.