Те, кто слышит кабаргу

Глава 8. Пляска с тенями

Март пришел в город, как непрошеный гость — с капелью, грязью и запахом прелой листвы, которая пролежала под снегом всю зиму и теперь оживала, пугая прохожих сладковато-гнилостным ароматом. Солнце поднималось выше, дни становились длиннее, но тепла еще не было — только надежда на него, тонкая, как первый лед на лужах, который ломается под ногой.

Аня стояла у окна в своей комнате и смотрела, как с крыши соседнего дома падают сосульки, разбиваясь на тысячи осколков, сверкающих на солнце. Зима сдавала позиции, но сдавала с боем — морозы возвращались по ночам, леденили лужи, заставляли людей кутаться в шубы, которые они уже было собрались сдавать в химчистку.

Прошло три недели после той ночи.

Три недели, как Тулбэр уехал, оставив Аню с новым амулетом — не костяной кабаргой, которая сгорела в схватке с черной женщиной, а маленьким мешочком из замши, набитым травами, камнями и землей с Шаман-камня. «Это сильнее, — сказал он на прощание. — Кость можно сломать. Землю — нет. Она будет питать тебя, пока ты стоишь на ней».

Аня носила мешочек на груди, под свитером. Он грел, как живой, и иногда, когда она прикасалась к нему, ей казалось, что она слышит биение сердца земли — низкое, ровное, успокаивающее.

Черные линии исчезли. Вместо них остались белые шрамы — тонкие, как паутина, они оплетали ее тело, напоминая о том, что было. Аня больше не прятала их. Они были ее частью, и она приняла это, как принимают старость или родинки — без радости, но и без отвращения.

Айдын жил у них. Татьяна выделила ему угол в зале, и он спал там на раскладушке, каждое утро сворачивая постель и убирая в шкаф, чтобы не загромождать комнату. Он помогал по хозяйству — носил воду, чинил кран, который капал уже три года, и даже заменил замок во входной двери, потому что старый Татьяна боялась открывать после той ночи.

— Ты похож на мужа, — сказала ему однажды Татьяна, глядя, как он прибивает полку на кухне.

Айдын покраснел, но ничего не ответил. Аня, сидевшая за столом с чашкой чая, почувствовала, как внутри нее разливается тепло — не то, магическое, а простое, человеческое, от которого хочется улыбаться без причины.

Она улыбнулась.

Жизнь налаживалась. Простая, обычная жизнь, без теней по ночам и черных женщин на пороге. Аня работала удаленно — набирала тексты для фирмы, которая платила мало, но стабильно. Айдын устроился грузчиком в супермаркет — работа тяжелая, но он не жаловался, говорил, что привык к таежному труду, а здесь — ерунда.

По вечерам они сидели на кухне, пили чай и разговаривали. Обо всем и ни о чем. О том, как в тайге весной просыпаются медведи. О том, что у соседки сверху родился ребенок, и он кричит всю ночь. О том, что неплохо бы купить новые шторы.

Аня ловила себя на мысли, что счастлива. Не так, как раньше — не на грани истерики, не сквозь слезы и боль. А просто — счастлива. Потому что рядом есть люди, которым она нужна. Потому что она жива. Потому что солнце светит, и сосульки падают, и март за окном обещает весну.

Но спокойствие было обманчивым.

Звонок раздался в субботу утром, когда Аня спала дольше обычного. Телефон заверещал на тумбочке, и она, не открывая глаз, нашарила его, поднесла к уху.

— Алло? — Голос был сонным, хриплым.

— Это вы Аня? — Голос в трубке принадлежал женщине, молодой, но срывающийся, как будто она только что плакала или не спала несколько ночей. — Та Аня, которая помогает? У меня телефон дали. Сказали, вы можете помочь.

Аня села на кровати. Сердце забилось быстрее — не от страха, от предчувствия. Мешочек с землей на груди нагрелся.

— Кто вам дал мой номер? — спросила она.

— Девушка. Ваша тезка. Аня Ковалева. Сказала, что вы спасли ей жизнь. Что вы видите тех, кто ушел. И слышите тех, кто не может говорить.

Аня закрыла глаза. Аня Ковалева. Та, которую она вытащила из квартиры с белыми глазами. Та, которая три года ждала отца и чуть не умерла от горя. Она дала кому-то ее номер. Значит, верит. Значит, помнит. Значит, живет.

— Рассказывайте, — сказала Аня.

— Мой брат. Он пропал. Два месяца назад. Ушел в лес за дровами и не вернулся. Поиски ничего не дали. Милиция сказала — заблудился, замерз, весной найдем. Но я знаю — он не замерз. Он не мог замерзнуть. Он всю жизнь в тайге прожил. Он

Женщина замолчала, и в тишине Аня услышала, как она пытается сдержать рыдания.

— Он что? — мягко спросила Аня.

— Он не один ушел. С ним что-то было. Я чувствую. Каждую ночь мне снится, что он стоит у леса и зовет меня. Но не голосом — глазами. Глаза у него черные, пустые, как колодцы. Он просит о помощи. Я знаю, он жив. Не в теле — в духе. Он застрял. Как та девушка, ваша тезка. Только она ждала отца, а он его кто-то держит.

— Кто?

— Лес. Я чувствую — лес. Он не пускает его. Он хочет оставить его у себя.

Аня открыла глаза, посмотрела в окно. За стеклом было серое мартовское небо, и оно казалось ей лесным — тяжелым, древним, полным тайн.

— Где это было? — спросила она.

— В тайге. За Уралом. Деревня наша называется Верхние Ключи. Далеко, почти на границе с лесом. Приедете?

— Приеду, — сказала Аня, даже не подумав. — Дайте адрес. Я буду через два дня.

Она положила трубку и долго сидела, глядя на свои руки. На белые шрамы, которые оплетали пальцы, как нити. Мешочек с землей пульсировал — то ли сердцебиение, то ли сама земля напоминала о себе.

В дверь постучали. Вошел Айдын, уже одетый, с кружкой чая в руке.

— Кто звонил? — спросил он. — Я слышал, ты говорила про тайгу.

— Женщина. Ее брат пропал. В лесу. Два месяца назад. Она говорит, он не умер — застрял. Лес не пускает.

Айдын сел на край кровати, лицо его стало серьезным.

— Ты хочешь ехать?

— Да.

— Это опасно. Лес — не квартира в городе. Там свои законы. И духи там другие — дикие, сильные, незнакомые. Они не будут с тобой церемониться.

— Я знаю, — ответила Аня. — Но я должна. Ты слышал ее голос? Она уже похоронила брата, но не может принять это. Она чувствует, что он там. Что он зовет. Если я не помогу, она сойдет с ума. Или последует за ним.

Айдын молчал долго. Потом вздохнул.

— Когда едем?

— Завтра.

Он кивнул, встал.

— Тогда собирайся. Я куплю билеты. И возьми теплые вещи — в марте в тайге еще зима.

Он вышел, а Аня осталась сидеть на кровати, сжимая в руке мешочек с землей. Она чувствовала, как внутри нее поднимается что-то — не страх, не волнение, а древняя, первобытная сила, которая спала в ней всю жизнь и проснулась только теперь. Сила слышать. Сила видеть. Сила помогать.

— Я иду, — сказала она вслух, обращаясь к той, кого больше не было. — Ты со мной?

И ей показалось, что где-то в глубине, в самой темной комнате души, что-то шевельнулось. Тень. Легкая, как дыхание. Кабарга.

«Всегда», — прошептал невидимый голос.

Поезд шел на север, в сторону Урала, и с каждым часом за окном менялся пейзаж — от грязного, замусоренного Подмосковья до бескрайних, заснеженных лесов, которые казались нетронутыми человеком. Аня смотрела на них и чувствовала, как внутри затихает городская суета, как мысли становятся чище, а дыхание — глубже.

Айдын сидел рядом, листая книгу — старую, потрепанную, с тисненым корешком. Аня спросила, что за книга.

— Тулбэр дал. О духах леса. Здесь написано, что у каждого дерева есть свой хозяин. У сосны — один, у березы — другой, у кедра — третий. И они не любят, когда в их владения вторгаются без спроса.

— А если с спросом?

— Если с уважением — могут помочь. Показать дорогу, защитить от злых духов. Если нет — заблудишь так, что не выйдешь.

— Как тот брат?

— Может быть. А может, он просто заблудился и замерз. Не все имеет мистическое объяснение.

— Ты сам в это веришь? — спросила Аня.

Айдын закрыл книгу, посмотрел на нее.

— Я верю в то, что видел. А видел я достаточно. Тени, которые приходят по ночам. Черную женщину, которая пила твою силу. Легче было бы сказать, что это галлюцинации, что ты больна, что тебе нужны таблетки и покой. Но я видел, как бубен разрывает тьму. Я видел, как твой голос заставляет духов отступать. Это не болезнь. Это дар. Иногда проклятый, но дар.

Аня взяла его за руку.

— Айда, — сказала она. — Ты веришь в меня?

— Больше, чем в себя, — ответил он, и в глазах его было что-то, от чего Ане захотелось плакать.

Поезд мчался дальше. Лес становился гуще, темнее, и Аня чувствовала, как он зовет ее. Не голосом — присутствием. Огромным, древним, равнодушным к людям и их бедам. Она ехала туда, чтобы говорить с ним. Чтобы просить. Чтобы вернуть то, что он забрал.

Она не знала, получится ли. Но знала — должна попробовать.

Станция, на которой они сошли, была маленькой, захолустной — деревянное здание, покосившийся забор, и ни души вокруг. Только лес, подступающий к самым рельсам, и тишина. Такая тишина, что звон в ушах казался громким, как колокол.

Их встречала женщина — та самая, что звонила. Ее звали Людмила. Ей было под сорок, но выглядела она старше — седые пряди в темных волосах, глубокие морщины на лбу, уставшие глаза. Она стояла на перроне в старом тулупе и валенках, прижимая к груди сверток — видимо, еду для гостей.

— Аня? — спросила она, когда они подошли. — Вы Аня?

— Да, — ответила Аня. — А это Айдын, мой помощник.

Людмила посмотрела на Айдына, на его широкие плечи, на спокойное лицо, и кивнула.

— Хорошо, что не одна. Дорога до деревни опасная. Пойдемте, скоро стемнеет.

Она повела их по лесной тропе, уходящей от станции в глубь тайги. Аня шла, оступаясь на корнях, и чувствовала, как лес смотрит на нее. Не враждебно — внимательно. Как будто оценивает.

— Расскажите о брате, — попросила Аня, когда они прошли с полкилометра.

— Зовут Михаил. Миша. Он старше меня на десять лет. Всегда был охотником, лесным человеком. Никогда не терялся, даже в пургу. А в декабре пошел за дровами — лес у нас рядом, рукой подать. И не вернулся.

— Искали?

— Всей деревней. Три дня ходили. Нашли его топор, воткнутый в сосну. И следы. Они шли от топора в глубь леса, но не человеческие. Как будто волчьи, только крупнее. И вели они в болото. А там болото зимой не замерзает — черное, дышит. Боялись туда соваться.

— Кто боялся?

— Все. Местные говорят, что в том болоте живет дух. Старый, злой. Он забирает тех, кто заходит слишком далеко. А Миша зашел. Он всегда был упрямый.

Аня остановилась. Мешочек на груди стал горячим, почти обжигающим.

— Вы думаете, он жив? — спросила она.

Людмила посмотрела на нее, и в глазах ее была такая тоска, что Аня почувствовала боль в груди — чужую, огромную, как океан.

— Не знаю, — прошептала женщина. — Но я чувствую — он там. Не мертвый, не живой. Там, на болоте. Он зовет меня каждую ночь. Я не сплю уже две недели. Если вы не поможете, я сама пойду.

— Не надо, — сказал Айдын твердо. — Мы пойдем. Вы ждите здесь.

— Я не могу ждать.

— Сможете, — сказала Аня, беря ее за руку. — Мы вернем его. Или узнаем правду. Обещаю.

Людмила кивнула, утирая слезы, и повела их дальше, в лес, который становился все темнее, все плотнее, как будто деревья смыкались за их спинами, отрезая путь назад.

Верхние Ключи оказались маленькой деревушкой в десять домов, разбросанных по берегу замерзшей реки. Большинство домов были заброшены — хозяева уехали в город, оставив дедовские избы гнить и разрушаться. Жили только старики да несколько семей, слишком бедных или слишком упрямых, чтобы покинуть насиженные места.

Людмила привела их в свой дом — крепкий, рубленый, с резными наличниками и высокой печью, которая топилась по-черному. Внутри пахло хвоей, сушеными грибами и дымом. Аня села на лавку, прижалась спиной к теплой стене и закрыла глаза. Усталость навалилась внезапно, как снежный обвал.

— Отдыхайте, — сказала Людмила. — Завтра пойдем к болоту. Сегодня уже темно, опасно.

— Сколько километров? — спросил Айдын.

— Километров семь. Через лес. Дорога трудная, особенно сейчас — снег тает, под ним вода. Можно провалиться.

— Мы справимся, — сказала Аня, открывая глаза. — Завтра на рассвете выходим.

Они поужинали — простой едой: картошка, хлеб, соленые грибы. Людмила почти не ела, смотрела в одну точку на стене, и Аня чувствовала, как ее горе, тяжелое и липкое, впитывается в стены дома, в половицы, в потолок.

Ночью Аня не спала. Она сидела на кровати, прислушиваясь к звукам деревни. Где-то лаяла собака, где-то скрипела калитка, где-то ветер гудел в трубе. И среди этих звуков — тонкий, едва уловимый зов.

«Помоги, — шептал голос. — Я здесь. Я застрял. Помоги мне выйти».

Аня встала, подошла к окну. За стеклом была тьма — густая, непроглядная, и в ней, где-то далеко, в стороне болота, мерцал огонек. Синий, холодный, как блуждающий огонь.

— Ты видишь? — спросил Айдын, подходя сзади.

Она не слышала, как он встал. Но не удивилась — он всегда появлялся бесшумно.

— Вижу. Это он. Михаил. Он зовет.

— Завтра мы пойдем к нему.

— А если это не он? Если это ловушка? Как тогда, в городе?

Айдын молчал. Потом ответил:

— Может быть. Но мы все равно пойдем. Потому что если это он — мы должны его спасти. Если нет — должны остановить.

Аня кивнула, не отрывая взгляда от синего огонька. Он мерцал, как звезда, упавшая в болото.

— Завтра, — прошептала она. — Завтра мы узнаем.

Лес встретил их серым, бессолнечным утром. Снег под ногами был рыхлым, проваливался, и каждый шаг давался с трудом. Аня шла за Людмилой, Айдын замыкал цепочку, неся в рюкзаке бубен, травы и запас хлеба — подношения для духов.

Деревья стояли молчаливые, голые, как скелеты. Ни птиц, ни зверей — только ветер, который гулял между стволами и выл тоскливо, как собака по хозяину.

— Сколько осталось? — спросила Аня, когда они прошли уже часа два.

— Полкилометра, — ответила Людмила, не оборачиваясь. — Чувствуете запах?

Аня принюхалась. Воздух стал тяжелым, сладковато-гнилостным, как от стоячей воды. Это пахло болото — черная дыра посреди леса, которая не замерзала даже в самые лютые морозы.

Они вышли на поляну, и Аня увидела его. Болото было огромным — черное, гладкое, как зеркало, с редкими кочками, на которых рос кривой, чахлый березняк. От воды поднимался пар — густой, белый, и в нем, как в тумане, мерещились фигуры.

— Там, — сказала Людмила, показывая рукой. — Там был Миша в последний раз. Следы вели к воде. И больше никуда.

Аня подошла к краю болота. Вода была черной, маслянистой, и в ней отражалось небо — такое же черное, как она сама. Мешочек на груди нагрелся так сильно, что Аня зашипела от боли.

— Он здесь, — сказала она. — Я чувствую.

— Где? — спросил Айдын, подходя ближе.

— Везде. В воде, в тумане, в воздухе. Он не может найти выход. Он застрял между мирами.

Она закрыла глаза и начала петь. Тот самый звук — низкий, вибрирующий, идущий из глубины. Болото отозвалось — рябь пошла по черной воде, и из тумана начали проступать тени.

Сначала они были расплывчатыми, как пятна на старой фотографии. Потом — четче. Аня увидела мужчину. Лет пятидесяти, коренастого, с широким лицом и серыми глазами. Он стоял на кочке посреди болота, и ноги его были по щиколотку в воде. Он не двигался — только смотрел на Аню.

— Михаил? — спросила она.

Мужчина кивнул. Рот его открылся, но вместо слов оттуда вырвался только хрип.

— Не может говорить, — сказала Аня. — Что-то держит его.

— Что? — спросила Людмила, стоя на коленях на берегу. — Что держит его, Аня?

Аня всмотрелась в тень. И увидела. Вокруг ног Михаила, в черной воде, извивались корни. Не настоящие — теневые, черные, с тонкими, как щупальца, отростками. Они обвивали его лодыжки, колени, поднимались выше, к поясу. И тянули вниз.

— Корни, — сказала Аня. — Корни болота. Оно не отпускает его.

— Можно их перерезать? — спросил Айдын.

— Не знаю. Попробую.

Она шагнула на болото.

— Стой! — закричала Людмила. — Ты провалишься! Здесь трясина!

— Не провалюсь, — ответила Аня, чувствуя, как ноги ее ступают на что-то твердое, невидимое под водой. — Меня несут.

Она шла, и черная вода расступалась перед ней, как перед тем, кто имеет право. Мешочек на груди светился — Аня видела это сквозь свитер: теплый, золотистый свет, который отгонял тьму.

— Михаил, — сказала она, подходя к мужчине. — Я здесь. Я пришла помочь.

Он смотрел на нее, и в его серых глазах были слезы. Он не мог плакать — духи не плачут, — но слезы были. Они текли из невидимых глаз, стекали по невидимым щекам.

— Забери меня отсюда, — прошептал он, и на этот раз звук прорвался — слабый, хриплый, как у умирающего.

— Заберу, — сказала Аня. — Но ты должен помочь мне. Ты должен захотеть уйти.

— Я хочу, — сказал он. — Каждый день, каждую ночь. Но они не пускают.

Он показал на корни, которые тянулись к нему из черной воды. Аня опустилась на колени, коснулась одного из них. Корень был холодным, скользким, и под пальцами он пульсировал, как живой.

— Я сожгу их, — сказала она. — Своим голосом.

Она запела. Не тихо, как раньше, а громко, на всю поляну, на весь лес. Она пела о солнце, о весне, о жизни, которая побеждает смерть. Пела о том, что даже в самом темном болоте есть место свету. Пела о том, что душа человека не может быть рабом земли.

Корни задрожали. Они начали съеживаться, отползать от Михаила, втягиваться обратно в воду. Болото закипело, забурлило, из черной глубины поднялись пузыри — большие, черные, лопающиеся с тошнотворным звуком.

— Уходи! — закричала Аня Михаилу. — Уходи сейчас!

Мужчина сделал шаг. Корни дернулись, пытаясь удержать, но Аня запела еще громче, и они отступили. Второй шаг — третий — и вот Михаил уже на берегу, рядом с рыдающей Людмилой, которая обнимает пустоту, но чувствует — он здесь, он рядом, он вернулся.

— Я свободен, — сказал Михаил, и в голосе его было удивление. — Я могу идти.

— Куда? — спросила Аня, все еще стоя на болоте.

— Туда, куда все. В Нижний мир. К предкам. Там меня ждут.

Он посмотрел на сестру, и Аня увидела, как его тень наклонилась, поцеловала ее в лоб — невесомо, как снежинка.

— Скажи ей, — попросил он. — Скажи, что я люблю ее. Что я буду ждать. Но не скоро. Пусть живет.

— Скажу, — ответила Аня.

Михаил улыбнулся и начал таять — не больно, не страшно, как утренний туман. Исчез сначала один глаз, потом другой, потом лицо, руки, тело. И только ветер прошептал что-то на прощание и стих.

Людмила лежала на берегу, сотрясаясь от рыданий. Айдын стоял рядом, положив руку ей на плечо. Аня медленно пошла обратно, вода расступалась перед ней, и на душе было легко и пусто одновременно.

Она освободила еще одного. Еще одна душа ушла на покой. Но сколько их еще — там, в болотах, в лесах, в темных углах городов? Сколько тех, кто застрял между мирами и ждет освобождения?

— Я устала, — сказала Аня, когда ступила на твердую землю. — Я очень устала.

— Пойдем в деревню, — сказал Айдын. — Отдохнешь.

— Нет. Нам нужно ехать дальше.

— Куда?

— Домой, — ответила Аня. — А потом — снова. Всегда снова. Пока есть те, кто зовет.

Они пошли обратно через лес, оставляя за спиной черное болото, которое снова стало гладким и неподвижным, как будто ничего не случилось. Но Аня знала — случилось. Еще одна дверь открылась. Еще одна душа ушла на свободу.

Вернувшись в деревню, Аня рухнула на лавку и провалилась в сон, тяжелый, без сновидений, похожий на кому. Проснулась она оттого, что кто-то тряс ее за плечо.

— Вставай, — сказал Айдын. — К тебе пришли.

За окном была ночь — черная, безлунная. Аня с трудом поднялась, пошла в горницу. Там, за столом, сидела старуха. Очень старая, с лицом, изрезанным морщинами, как кора старого дуба. Глаза ее были светлыми, почти белыми, и смотрели они на Аню с интересом и уважением.

— Здравствуй, — сказала старуха. — Меня зовут Матрена. Я здесь самая старая. Бабка-шептуха, как меня в деревне кличут. Слышала о тебе.

— Что вы слышали? — спросила Аня, садясь напротив.

— Что ты умеешь говорить с мертвыми. Что ты вернула Мишку из болота. Что ты не боишься темноты.

— Я боюсь, — честно сказала Аня. — Просто делаю свое дело.

— Дело, говоришь, — усмехнулась старуха. — А знаешь ли ты, какое это дело? Кто тебя выбрал? И зачем?

Аня молчала. Она никогда не задумывалась об этом. Просто помогала, потому что не могла иначе.

— Я скажу тебе, — сказала Матрена. — Тебя выбрала та, кто старше всех. Старше меня, старше леса, старше даже земли. Та, кто слышит плач мира и отвечает на него. Кабарга.

— Кабарга? — удивилась Аня. — Но она умерла. Я отпустила ее.

— Она не умерла. Она ушла в тебя. И стала тобой. Ты теперь — кабарга. Ты слышишь боль. Ты забираешь ее. Ты отпускаешь души. Это твой путь. И он никогда не кончится.

Старуха встала, опираясь на клюку, и подошла к Ане. Протянула руку, коснулась ее лба. Ладонь была горячей, сухой, как летняя земля.

— У тебя будет много битв, — сказала она. — Не все ты выиграешь. Но ты должна идти. Потому что если ты остановишься, никто не пойдет дальше.

Она повернулась и вышла, оставив Аню одну в горнице, с тяжелым сердцем и странной, щемящей тоской, которая росла из глубины, из того места, где когда-то жила кабарга.

Они уехали на рассвете. Людмила провожала их до станции, молчаливая, бледная, с красными от слез глазами. На прощание она обняла Аню и прошептала:

— Спасибо. Теперь я знаю, что он в покое.

— Живите, — ответила Аня. — Он просил.

Поезд тронулся, увозя их из этого леса, с этого болота, от этой старухи с белыми глазами. Аня сидела у окна, смотрела на проплывающие сосны и думала. О том, что сказала Матрена. О кабарге, которая стала ею. О пути, который никогда не кончится.

— Ты чего такая грустная? — спросил Айдын, садясь рядом.

— Задумалась, — ответила Аня. — О будущем.

— Оно тебя пугает?

— Нет. Оно меня утомляет.

Он взял ее за руку. Рука его была теплой, надежной, и Аня почувствовала, как тоска отступает, сменяясь спокойствием.

— Мы справимся, — сказал Айдын. — Вместе.

— Вместе, — повторила Аня и улыбнулась.

Поезд мчался домой, к обычной жизни, которая ждала их в городе. Но Аня знала — это ненадолго. Где-то там, в темных углах мира, ждали другие. Те, кто слышит кабаргу. Те, кто нуждается в ней. И она придет. Обязательно придет.

Вернувшись в город, Аня ожидала передышки. Хотя бы недели тишины — чтобы выспаться, прийти в себя, побыть с мамой и Айдыном. Но тишины не было.

Тени пришли на вторую же ночь.

Сначала одна. Маленькая, похожая на ребенка, она стояла в углу комнаты и дрожала, как осиновый лист. Аня проснулась от холода — не того, что от открытой форточки, а того, что проникает в душу.

— Кто ты? — спросила она, садясь на кровати.

Тень сделала шаг вперед. И Аня увидела девочку. Лет семи, с длинными волосами и большими глазами, полными слез. Она была одета в тонкое платьице, не по погоде, и босиком стояла на холодном полу.

— Меня зовут Катя, — сказала тень. — Я потерялась. Я не могу найти дорогу домой.

— Где ты потерялась?

— В том доме, где мы жили. Папа ушел. Мама плакала. А потом она ушла. И я осталась одна. Очень долго одна. А потом пришли они.

— Кто?

— Дяди в черном. Они забрали меня. И увезли куда-то. А потом я стала здесь. Вас. Я не знаю, где мое тело.

Аня похолодела. Где-то в городе, в какой-то квартире, может быть, уже много лет лежит тело этой девочки — убитой, забытой, не похороненной. А ее душа бродит по свету, не находя покоя.

— Я помогу тебе, — сказала Аня, протягивая руку. — Ты покажешь, где это было?

Девочка кивнула. И Аня, не одеваясь, в одной ночной рубашке, пошла за ней в ночь, в холод, в темноту города, который спал и не знал, какие тайны хранят его стены.

Айдын проснулся оттого, что кровать Ани была пуста. Он выбежал на улицу, нашел ее у подъезда — бледную, замерзшую, с глазами, полными слез.

— Аня! Ты что здесь делаешь? — закричал он, накидывая на нее свою куртку.

— Она пришла, — сказала Аня. — Девочка. Ее убили. Год назад. Или два. Или пять. Она не помнит. Тело в подвале дома на соседней улице.

— Ты хочешь туда пойти?

— Да. Сейчас. Пока она здесь.

Они пошли в ночь — двое, преследуемые тенью девочки, которая вела их к месту, где оборвалась ее короткая жизнь. Дом был старым, заброшенным, с заколоченными окнами и сломанной дверью. В подвал вела узкая лестница, заваленная мусором.

Аня спустилась первой. Айдын — за ней, с фонариком на телефоне. Свет выхватывал из темноты стены, покрытые плесенью, лужи на полу, и — в самом углу — маленький сверток. Тряпье, в которое было завернуто что-то маленькое.

Аня подошла, опустилась на колени. Развернула тряпку. И увидела кости. Маленькие, хрупкие — детские кости, уже очищенные временем от плоти.