Те, кто слышит кабаргу

— Она моя, — сказала фигура. Голос шел отовсюду — из стен, из пола, из воздуха. — Я ждал три года. Она моя.

— Она не твоя, — ответила Аня, вставая между фигурой и девушкой. — Она живая. Ты не имеешь права.

— Право дает тот, кто зовет, — прошипела фигура. — Она звала. Каждую ночь. Каждую слезу. Она открыла дверь. Я вошел. Теперь она моя.

Фигура двинулась вперед. Аня почувствовала, как холод пронзает ее тело, как руки-ветви тянутся к ней, к девушке за ее спиной.

— Айдын! — крикнула она. — Громче!

Бубен забился быстрее, громче, ритм стал бешеным, как сердцебиение загнанного зверя. Аня закрыла глаза, сжала амулет и запела. Тот самый звук, который вырвался из нее на озере. Низкий, вибрирующий, идущий из глубины, где жила кабарга.

Она пела о жизни. О солнце. О снеге. О том, как хорошо дышать, когда ты жив. О том, как больно терять, но как важно продолжать идти. О том, что смерть — это не конец, а дверь, и открывать ее нужно только тогда, когда придет время. А время еще не пришло.

Фигура замерла. Белые глаза расширились, замигали, как лампочки перед тем, как перегореть.

— Ты не человек, — сказала она. — Ты — дверь. Ты открыта. Я могу войти в тебя.

— Попробуй, — ответила Аня, не прекращая петь.

Фигура бросилась на нее. Аня почувствовала удар — не физический, духовный. Что-то холодное, липкое, злое вонзилось в ее грудь, пытаясь прорваться внутрь, занять место там, где когда-то жила кабарга.

Но кабарги там больше не было. Там была Аня. И амулет. И память о том, что она пережила.

Боль была невыносимой. Аня закричала, но не остановила пение. Она пела сквозь крик, сквозь слезы, сквозь тьму, которая пыталась поглотить ее. Айдын бил в бубен, и каждый удар отбрасывал фигуру назад, не давая ей войти полностью.

— Уйди! — закричала Аня, открывая глаза. — Уйди! Она не твоя! Никто не твой! Убирайся в свою тьму и не возвращайся!

И фигура отступила. Сначала медленно, потом быстрее, растворяясь в воздухе, как дым. Глаза ее погасли последними — два белых пятна, которые моргнули и исчезли.

Свет вернулся. Лампочка на потолке горела тускло, но горела. В комнате было холодно, но уже не по-мертвому. Аня стояла на коленях, тяжело дыша, по лицу текла кровь — она прокусила губу, когда кричала.

Девушка сидела в углу, сжавшись в комок, и плакала. Но плакала она по-другому — не безнадежно, а очищающе, как плачут, когда боль наконец выходит наружу.

Айдын подошел к Ане, помог встать.

— Ты как?

— Жива, — ответила она хрипло. — А она?

Девушка подняла голову. В ее глазах больше не было пустоты. Была боль, была усталость, но была и жизнь.

— Кто ты? — спросила она.

— Я та, кто слышит, — ответила Аня. — Та, кто пришла помочь.

— Он ушел? — спросила девушка. — Тот, с белыми глазами?

— Ушел. Он больше не придет.

— А папа?

Аня закрыла глаза. И увидела. Мужчина в плаще стоял за спиной девушки, положив руки ей на плечи. Он улыбался. Впервые за все время Аня видела его улыбку.

— Скажи ей, — прошептал он. — Скажи, что я горжусь. Что она сильная. Что я люблю ее. И что я ухожу. Теперь могу.

Аня открыла глаза.

— Он здесь, — сказала она. — Он говорит, что гордится тобой. Что ты сильная. И что он уходит. Теперь он может уйти с миром. Потому что ты отпустила.

Девушка заплакала снова, но сквозь слезы улыбнулась.

— Спасибо, — прошептала она. — Спасибо тебе.

— Не за что, — ответила Аня. — Теперь тебе нужно жить. По-настоящему. Есть, пить, выходить на улицу. Он хотел бы этого.

— Я попробую, — сказала девушка.

— Не пробуй. Делай.

Аня повернулась и пошла к выходу. Айдын — за ней. На пороге она обернулась.

— Если будет трудно — звони. Я помогу.

Она оставила свой номер на клочке бумаги, который нашла в кармане. Девушка сжала его в кулаке и кивнула.

Они вышли на улицу. Был уже вечер, снова темнело. Начался снег — легкий, редкий, кружащийся в свете фонарей. Аня шла, не разбирая дороги, и слезы текли по ее лицу, смешиваясь со снежинками.

— Ты чего? — спросил Айдын, догоняя.

— Не знаю, — ответила Аня. — Плачу. Сама не знаю почему.

— От облегчения.

— От всего. От боли. От того, что я вижу. От того, что я не могу спасти всех. Их так много. А я одна.

— Ты не одна, — сказал Айдын. — Я с тобой.

Она остановилась, повернулась к нему. Снег падал на его плечи, на волосы, на ресницы. Он был красивым. Не по-мальчишески, а по-мужски — сильным, надежным, как таежная сосна.

— Айдын, — сказала Аня.

— Что?

— Ты боишься меня? После того, что видел? После того, как я пела, и тьма отступала?

— Нет, — ответил он. — Я восхищаюсь тобой. Ты сильнее, чем любой шаман, которого я знал. Ты не училась этому. Ты просто… делаешь. Потому что не можешь иначе.

— Я схожу с ума, — сказала Аня. — Я это чувствую. Границы стираются. Я уже не понимаю, где живые, где мертвые. Они все для меня настоящие. И те, и другие.

— Это не безумие, — сказал Айдын. — Это прозрение. Ты видишь мир таким, какой он есть. Полным духов, теней, боли и любви. Большинство людей закрывают глаза. Ты — нет. Это трудно. Но это не болезнь.

Он взял ее за руку. Руки его были теплыми, несмотря на мороз.

— Пойдем домой, — сказал он. — Тебе нужно отдохнуть.

— Домой, — повторила Аня. — А где он, дом?

— Там, где тебя ждут, — ответил Айдын.

Они пошли по заснеженной улице, держась за руки. Снег все падал и падал, укрывая следы, делая мир чистым и белым, как будто ничего страшного не случилось. Как будто не было крови, и тьмы, и белых глаз без зрачков.

Но Аня знала. Это было. И это будет снова. И снова. Потому что она — та, кто слышит. И она не может закрыть уши. Не может отвернуться. Может только идти вперед, туда, где боль зовет ее, где тени ждут, где кто-то умирает от одиночества и нуждается в том, чтобы кто-то просто сказал: «Я слышу тебя. Ты не один».

Они вернулись домой поздно. Татьяна уже спала, оставив на столе ужин и записку: «Ешьте и ложитесь. Завтра поговорим».

Аня не могла есть. Села на кухне, смотрела в окно на падающий снег. Айдын сидел рядом, молчал, не мешал.

— Айдын, — сказала она вдруг.

— Мм?

— А что, если в следующий раз я не смогу? Если та тень будет сильнее? Если она войдет в меня, как тогда кабарга, но будет не кабаргой, а чем-то злым?

— Тогда я буду рядом, — ответил он. — И помогу. Ты не одна, я же сказал.

— А если ты не справишься? Если ты пострадаешь? Или умрешь? Из-за меня?

Айдын повернулся к ней, взял за подбородок, заставил смотреть в глаза.

— Слушай меня, — сказал он твердо. — Я сам выбрал этот путь. Сам решил ехать с тобой. Сам буду защищать тебя. Если я умру — это будет моя смерть. Не твоя вина. Ты поняла?

Аня смотрела в его глаза, и в них не было страха. Была решимость. И что-то еще, что заставляло сердце биться чаще.

— Поняла, — прошептала она.

— Тогда не бойся. Иди спать. Завтра новый день.

Она встала, пошла в свою комнату. Легла, укрылась одеялом, но сон не шел. Перед глазами стояла та девушка — Аня Ковалева, с пустыми глазами и старыми шрамами на запястьях. Аня подумала: «Я могла быть на ее месте. Если бы не мама. Если бы не Тулбэр. Если бы не Айдын. Я могла бы сидеть в темной квартире и ждать смерти. Но я не сижу. Я здесь. Я живу. Странно, больно, но живу».

Она закрыла глаза. И в темноте увидела кабаргу. Белую, как снег, с черными глазами. Та стояла на краю леса и смотрела на нее.

— Ты пришла? — прошептала Аня.

— Я всегда здесь, — ответила кабарга. — Я — твоя тень. Твоя сила. Твоя боль. Не забывай обо мне.

— Я не забуду.

— Тогда спи. Завтра будет новый бой.

Кабарга растаяла. Аня провалилась в сон — глубокий, без сновидений, похожий на смерть. Но утром она проснулась. Живая. И готовая к новому дню.

Она проснулась оттого, что в окно светило солнце. Январское, низкое, но яркое. Снег на подоконнике искрился, переливался всеми цветами радуги. Аня лежала, смотрела на этот свет и чувствовала, как внутри что-то меняется.

Боль не ушла. Она осталась — но стала другой. Не острой, не режущей, а тупой, фоновой, как шум далекого моря. Аня знала, что эта боль будет с ней всегда. Но она научилась с ней жить. Не бороться — сосуществовать.

Она встала, подошла к зеркалу. Шрамы на лице были бледно-розовыми, заживали. Они делали ее лицо некрасивым — но это было ее лицо. Ее история. Ее карта.

— Ты сильная, — сказала она своему отражению. — Ты справишься.

В дверь постучали.

— Аня, — раздался голос Айдына. — Вставай. Татьяна Петровна блины печет.

— Иду, — ответила Аня.

Она оделась, вышла на кухню. Там пахло мукой, молоком, теплом. Татьяна хлопотала у плиты, Айдын накрывал на стол. Обычное утро. Обычная жизнь.

— Доброе утро, — сказала Аня, садясь за стол.

— Доброе, доча, — улыбнулась Татьяна. — Как спалось?

— Хорошо. Впервые за долгое время хорошо.

Она взяла блин, откусила. Вкусно. Просто, тепло, по-домашнему. Аня смотрела на мать, на Айдына, на снег за окном, и чувствовала, как внутри разливается спокойствие.

Ненадолго. Она знала, что это ненадолго. Что где-то там, в городе, в тайге, в другом мире, ждут те, кому нужна помощь. Те, кто слышит кабаргу. Те, кто носит боль и не может ее отпустить.

Но сейчас, в эту минуту, она была просто Аней. Девушкой со шрамами на лице и даром в душе. Девушкой, которая ест блины и смотрит на снег. Девушкой, которая живет.

— Спасибо, — сказала она вслух. Не маме, не Айдыну, не кабарге. Просто — миру. За то, что он есть. За то, что она в нем есть. За то, что она может слышать.

Снег падал за окном. Солнце светило. И жизнь продолжалась.

Глава 7. Черная луна

Февраль пришел в город не с метелями и не с морозами. Он пришел с дождем. Ледяным, промозглым, который лил сутками, превращая снег в грязное месиво, а улицы — в реки, по которым плыли обрывки газет, окурки и чьи-то потерянные надежды. Небо висело низко, серое, как свинцовая плита, и давило на город с такой силой, что люди ходили сгорбленные, не поднимая глаз. Собаки не выли, птицы не пели. Даже дети перестали играть во дворах, потому что воздух стал тяжелым, как перед грозой.Но гроза не приходила.Аня чувствовала это давление кожей, каждым нервом, каждой клеткой своего израненного тела. Что-то надвигалось. Что-то огромное, темное, живое. Оно не было злым — злость была слишком мелкой эмоцией для этого существа. Оно было древним. Оно было голодным. И оно тянулось к ней, как тянутся корни дерева к подземным водам — медленно, неумолимо, на ощупь.Последние две недели она почти не спала.Каждую ночь, когда город затихал и только дождь барабанил по подоконникам, к ней приходили они. Тени. Не те, которых она отпускала на озере. Не отец Ани Ковалевой, ушедший наконец с миром. Другие. Злые. Голодные. Они не просили помощи — они требовали. Требовали внимания, крови, жизни. Они царапались в окна, скреблись в двери, шептали в темноте такие вещи, от которых хотелось выть.«Ты слышишь нас, — шептали они. — Ты всегда слышала. Но раньше ты была закрыта. А теперь ты открыта. Ты наша. Ты будешь говорить за нас. Ты будешь плакать за нас. Ты будешь умирать за нас».Аня сидела на кровати, обхватив колени руками, и раскачивалась вперед-назад, как делала в детстве, когда голоса становились невыносимыми. Амулет на шее горел, почти обжигал, но не мог защитить полностью. Тулбэр был далеко. Айдын спал в зале, но даже его присутствие не помогало — тени не боялись живых. Они боялись только ее. И ее голоса.Она пробовала петь. Тот самый низкий, вибрирующий звук, который заставлял духов отступать. Но голос садился, горло болело, и вместо пения получался хрип, похожий на кашель умирающего зверя. Она слишком много пела в последнее время. Слишком много отдавала. И теперь в ней почти ничего не осталось.— Аня, — раздался голос Айдына из темноты. — Опять не спишь?Она не слышала, как он вошел. Он всегда входил тихо, как охотник, ступая бесшумно даже на скрипучих половицах. Сейчас он сидел на корточках перед ее кроватью и смотрел ей в лицо — бледное, изможденное, с темными кругами под глазами и потрескавшимися губами.— Я боюсь закрывать глаза, — ответила Аня. — Они приходят. Каждую ночь. Они стали сильнее.— Ты стала слабее, — сказал Айдын. — Ты почти не ешь, не пьешь, не спишь. Ты отдаешь им свою силу, даже не замечая. Так нельзя.— Что мне делать? Уехать?— Нет. Нужно подпитываться. Еда, вода, сон. И нужен обряд. Тулбэр говорил, что если тень станет слишком сильной, нужно провести очищение. Кровью.Аня похолодела.— Кровью? Чьей?— Твоей.Она сжала амулет. Костяная кабарга впилась в ладонь острыми краями.— Он говорил, когда?— Вчера. Я звонил ему. Он сказал, что чувствует — над тобой сгущается тьма. Не та, что была раньше. Другая. Старше. Он сказал, что это пришло из тех мест, куда даже шаманы не ходят. Из пустоты между мирами.— Зачем оно пришло? — прошептала Аня.— Затем, что ты открыла дверь. Много дверей. Ты помогала тем, кто застрял. Ты выпускала их. Но когда открываешь дверь, через нее может войти не только тот, кого ты зовешь. Через нее может войти и то, что ты не звала.Аня закрыла глаза. Она вспомнила ту фигуру в квартире Ани Ковалевой — высокую, тонкую, с белыми глазами. Она думала, что прогнала ее. Но, может быть, она только приоткрыла дверь шире.— Тулбэр едет сюда, — сказал Айдын. — Он будет через два дня.— Через два дня? — Аня открыла глаза. — Я не продержусь два дня.— Продержишься. Я рядом. Я не дам тебе упасть.Он протянул руку. Аня взяла ее. Ладонь Айдына была теплой, шершавой, с мозолями от топора и бубна. Она сжала ее и почувствовала, как страх на мгновение отступил.— Спасибо, — прошептала она.— Не за что, — ответил он и улыбнулся. — Теперь спи. Я посижу здесь.Он устроился на полу, прислонившись спиной к кровати, и начал тихо напевать. Не словами — просто звуком, низким, убаюкивающим, похожим на жужжание пчелы в летний день. Аня слушала этот звук, и веки ее тяжелели. Впервые за много ночей она уснула без криков и видений.Но сон был недолгим.Ей приснилась тайга. Не та, которую она полюбила — светлая, снежная, с искрящимися звездами и теплым дымом из труб. Другая. Черная. Деревья стояли голые, обугленные, как после пожара. Снег был серым, как пепел. Небо — черным, без звезд, без луны, без единого просвета.Она шла по тропе, и ноги ее вязли в пепле. Вокруг было тихо — неестественно тихо, так тихо, что она слышала биение собственного сердца и шум крови в ушах. И еще она слышала дыхание. Тяжелое, хриплое, оно шло из-за спины, но когда она оборачивалась — никого не было.— Кто здесь? — спросила она, и голос ее прозвучал глухо, как в пустой комнате.Ответа не было. Только дыхание стало ближе.Она побежала. Не знала куда, но ноги сами несли ее по тропе, между черных деревьев, по пеплу, который поднимался тучами, оседая на лице, на волосах, на одежде. Она бежала долго, пока не выскочила на поляну.В центре поляны стояла кабарга. Белая, как снег, с черными глазами. Та самая, которая приходила к ней на озеро. Но сейчас она была другой — не спокойной, не мудрой. Она была искалеченной. Ее морда была разбита, как в тот вечер на трассе, из пасти текла черная кровь, и глаза ее были полны боли.— Ты пришла, — сказала кабарга. Голос ее был хриплым, надорванным. — Я ждала.— Что с тобой? — спросила Аня, протягивая руку.— Оно вернулось. То, что убило меня. То, что вошло в тебя. Оно не ушло. Оно притворилось, что ушло. Оно ждало. И теперь оно хочет забрать тебя целиком.— Кто — оно? — прошептала Аня.Кабарга не ответила. Она подняла голову и завыла. Тоскливо, страшно, как волк в зимнюю ночь. И в ответ из черного неба раздался другой вой — низкий, глубокий, от которого земля задрожала.Аня проснулась с криком.Она кричала так громко, что Айдын подскочил, как ужаленный. Татьяна вбежала в комнату, бледная, в одной ночной рубашке, с перепуганными глазами.— Аня! Анечка, что случилось?!Аня не могла ответить. Она сидела на кровати, трясясь всем телом, и смотрела на стену. Там, на обоях, было что-то черное, шевелящееся. Не тень — что-то живое. Оно ползло, расползалось, как чернильное пятно, принимая очертания. Сначала она подумала, что это кабарга. Но нет. Это было что-то другое. Большое. С рогами. С горящими белыми глазами.— Айдын! — крикнула она. — Бубен!Айдын уже бежал в зал, на ходу вытаскивая из рюкзака маленький бубен, обтянутый кожей. Он ударил в него, и звук разорвал тишину, как нож. Черное пятно на стене дернулось, сжалось, но не исчезло.— Пой! — крикнул Айдын Ане. — Пой, как тогда!Аня открыла рот, но из горла вырвался только хрип. Голос сел окончательно. Она не могла петь. Не могла говорить. Она чувствовала, как что-то в груди сжимается, душит ее, не дает дышать.— Не могу, — прошептала она. — Не могу...Пятно на стене расползалось дальше. Теперь оно занимало половину комнаты. Из него тянулись щупальца — черные, блестящие, как смола. Они тянулись к Ане, к Татьяне, к Айдыну.Айдын бил в бубен, но звук становился глуше, как будто тьма поглощала его. Татьяна закричала и бросилась к дочери, закрывая ее собой. Одно из щупалец коснулось ее плеча, и женщина замерла, открыв рот в беззвучном крике.— Мама! — заорала Аня.Она схватила со стола ножницы — единственное, что попалось под руку, — и полоснула по щупальцу. Лезвие прошло сквозь него, как сквозь воздух, но черное вещество брызнуло в стороны, как кровь. Татьяна упала на пол, хватая ртом воздух.Аня вскочила с кровати, заслоняя мать. Амулет на шее раскалился добела, и Аня почувствовала, как кожа под ним начала плавиться. Боль была невыносимой, но она не отступила. Она стояла между матерью и тьмой, сжимая ножницы в руке, и в голове у нее билась одна мысль: «Не дам. Не дам. Не дам».— Уйди! — закричала она. — Уйди, тварь! Убирайся в свою пустоту!И тьма отступила. Не сразу — медленно, нехотя, втягивая щупальца обратно в пятно. Пятно сжималось, уменьшалось, пока не превратилось в точку. И точка исчезла.На стене остались только черные потеки, похожие на копоть.Аня упала на колени рядом с матерью. Татьяна дышала, но была в сознании — только смотрела на дочь широко открытыми глазами, полными ужаса.— Мам, ты как? — спросила Аня, ощупывая ее плечо там, где коснулось щупальце. Кожа была цела, но под ней пульсировала темная вена — тонкая, как нитка, черная, как уголь.— Что это было? — прошептала Татьяна. — Аня, что это было?— Не знаю, — ответила Аня, и это была правда. — Но я не дам ему тебя забрать.Утром Аня осмотрела себя. Тело ее было покрыто странными следами — тонкими черными линиями, которые вились по рукам, по груди, по животу, как паутина. Некоторые были короткими, другие длинными, уходящими куда-то под одежду. Самая страшная была на шее — вокруг амулета, там, где кабарга обжигала кожу. Там была не линия, а настоящая рана — глубокая, не заживающая, из которой сочилась не кровь, а что-то черное, тягучее.— Что это? — спросил Айдын, глядя на ее шею.— Я не знаю, — ответила Аня. — Но это растет. Вчера было меньше.— Нужно позвонить Тулбэру.Он набрал номер, но абонент был недоступен. Попробовал еще раз — то же самое. Связь с тайгой пропала, как будто кто-то перерезал невидимый кабель.— Не отвечает, — сказал Айдын, и в его голосе впервые прозвучала тревога. — Что-то случилось.— Или кто-то не дает ему до нас добраться, — сказала Аня.Она посмотрела на свои руки. Черные линии пульсировали, как живые, и когда она смотрела на них, ей казалось, что они тянутся к ней, пытаются обвить запястья, связать их, как веревками.— Оно хочет меня, — сказала она. — Оно всегда хотело. С того самого вечера, когда я разорвала лицо.— Что хочет?— Не знаю. Но я чувствую его. Оно старое. Очень старое. Оно было здесь еще до людей. До зверей. До всего. Оно спало. А я его разбудила.Айдын взял ее за руки, посмотрел в глаза.— Мы не дадим ему тебя забрать. Поняла? Я не дам.— Айдын, — сказала Аня тихо. — Если что-то случится если я начну меняться если это возьмет надо мной верх ты должен меня остановить. Любой ценой.— Не говори так.— Обещай мне!Она сжала его руки так сильно, что побелели костяшки. Айдын смотрел на нее, и в глазах его была такая боль, что Ане захотелось заплакать.— Обещаю, — сказал он наконец. — Но я не дам этому случиться.Они сидели на кухне, пили чай, которого не чувствовали на вкус. Татьяна ушла к соседке — сказала, что нужно успокоиться, но Аня знала, что мать просто не может смотреть на ее лицо, на шрамы, на черные линии, которые с каждым часом становились все ярче.Внезапно Аня почувствовала укол в груди — резкий, как игла. Она схватилась за сердце и замерла.— Что? — спросил Айдын.— Там, — прошептала Аня, показывая в сторону окна. — Кто-то идет.Она встала, подошла к окну. На улице, посреди двора, стояла женщина. Высокая, худая, в черном плаще, с лицом, скрытым капюшоном. Она не двигалась, просто стояла и смотрела на окно, за которым стояла Аня.— Кто это? — спросил Айдын, вставая рядом.— Не знаю, — ответила Аня. — Но она не человек.Женщина подняла руку — медленно, величественно, как поднимают руку цари, приветствуя подданных. И в тот же миг все фонари во дворе погасли. Погас свет в окнах соседних домов. Погасла лампочка на кухне.Темнота стала абсолютной.Аня слышала дыхание Айдына рядом. Слышала, как он достает бубен, как его пальцы пробегают по кожаной поверхности. Слышала, как бьется ее собственное сердце — слишком быстро, слишком громко.— Не бей, — сказала она. — Погоди.— Что ты делаешь?— Хочу понять, что ей нужно.Она закрыла глаза. В темноте, за закрытыми веками, она увидела больше, чем с открытыми. Женщина в плаще была не одна. Вокруг нее роились тени — сотни, тысячи теней, тех самых, которые приходили к Ане по ночам. Они вились вокруг нее, как мотыльки вокруг пламени, и она кормила их своей тьмой.— Кто ты? — спросила Аня мысленно.Женщина подняла голову, и Аня увидела ее лицо. Оно было старым — очень старым, с морщинами, как трещины на высохшей земле. И в то же время молодым — с гладкой кожей и яркими глазами, горящими зеленым огнем.— Я та, кто была до, — ответила женщина. — Я помню времена, когда не было ни людей, ни зверей, ни богов. Только тьма. И я была этой тьмой.— Зачем ты пришла?— Ты взяла мое. Ты выпустила тех, кого я собирала веками. Ты открыла двери, которые я закрыла. Ты разрушила мое царство. Я пришла забрать то, что принадлежит мне по праву.— Я ничего у тебя не брала, — сказала Аня. — Я только помогала тем, кто страдал.— Ты помогала им уйти. А они были моей пищей. Их боль, их слезы, их отчаяние — я питалась этим. Ты отняла у меня еду. Теперь ты будешь моей едой.Аня открыла глаза. В комнате было темно, но она чувствовала — женщина уже не во дворе. Она здесь. В квартире. В коридоре. За дверью.— Айдын, — прошептала Аня. — Она здесь.Дверь в кухню открылась сама собой. Женщина в черном плаще стояла на пороге. Теперь, вблизи, Аня видела ее лучше. Под капюшоном не было волос — только голая, бледная кожа. Глаза горели зеленым, как у волка в темноте. А руки руки были слишком длинными, с пальцами, которые заканчивались когтями, черными и острыми, как лезвия.— Отдай мне свой дар, — сказала женщина. — Отдай голос. Отдай свою боль. И я уйду.— Не отдавай, — сказал Айдын, выступая вперед с бубном в руке.— Молчи, мальчик, — прошипела женщина, и Айдын замер, не в силах пошевелиться. Бубен выпал из его рук и покатился по полу.— Что ты с ним сделала? — крикнула Аня.— Заморозила. Он не сможет двигаться, пока я не позволю. Ты и я — мы одни. Решай.Аня смотрела на Айдына. Он стоял как статуя, с открытыми глазами, полными ужаса и бессилия. Она чувствовала его боль, его страх, его отчаянное желание защитить ее — и свою полную беспомощность.— Отпусти его, — сказала Аня. — Он не имеет к этому отношения.— Все, кто рядом с тобой, имеют отношение, — ответила женщина. — Ты — центр. Вокруг тебя вращается все. Его судьба — часть твоей судьбы. Если он умрет — это будет твоя вина.— Не смей его трогать!Аня бросилась вперед, заслоняя Айдына собой. Женщина рассмеялась — тихо, неприятно, как смех змеи, перед тем как укусить.— Ты смелая, — сказала она. — Это хорошо. Смелые души вкуснее.Она протянула руку и коснулась щеки Ани. Когти царапнули кожу, оставляя глубокие борозды. Аня закричала от боли, но не отступила.— Отпусти его, — повторила она сквозь зубы. — И забери что хочешь. Только отпусти.— Аня, нет! — закричал Айдын из своей замороженной позы. Губы его шевелились с трудом, как у куклы. — Не смей! Не отдавай ей ничего!— Тебе не кажется, что ты не в том положении, чтобы советовать? — спросила женщина, даже не взглянув на него.Она сжала пальцы на лице Ани, и черные линии на ее теле засветились, загудели, как провода под высоким напряжением. Аня чувствовала, как из нее вытекает что-то — не кровь, не сила, а сама жизнь. Женщина пила.— Стой, — прошептала Аня. — Пожалуйста, стой.Но женщина не слушала. Она пила, и с каждым глотком становилась моложе, красивее. Морщины разглаживались, кожа наливалась светом, глаза горели ярче. Аня же, наоборот, старела на глазах — волосы седели, кожа бледнела, руки начинали дрожать старческой дрожью.— Аня! — закричал Айдын, срываясь с места. Бубен сам прыгнул в его руку, и он ударил в него с такой силой, что стекла в окнах задрожали. Тьма в комнате сжалась, отступила на мгновение.Женщина охнула и отпустила лицо Ани. Та упала на пол, как тряпичная кукла.— Ты, — прошипела женщина, поворачиваясь к Айдыну. — Ты пожалеешь.Она взмахнула рукой, и Айдына отбросило к стене. Он ударился головой и сполз на пол, оставляя на обоях кровавый след.— Хватит! — закричала Аня, пытаясь встать. — Оставь его! Я сделаю все, что ты скажешь! Только оставь!— Слишком поздно, — сказала женщина. — Теперь я возьму вас обоих. Твою душу — за то, что ты разрушила мое царство. А его — за то, что он посмел поднять на меня руку.Она шагнула к Айдыну, и в этот момент Аня сделала то, чего сама от себя не ожидала. Она содрала с шеи амулет и швырнула его в женщину.Костяная кабарга, пропитанная ее кровью, ее болью, ее даром, полетела в воздухе, вращаясь, и ударила женщину прямо в лицо.Свет.Яркий, белый, ослепительный свет вырвался из амулета и ударил в тьму. Женщина закричала — не тихо, как раньше, а дико, на весь дом, так, что уши заложило. Она отшатнулась, закрывая лицо руками, и в этот миг оковы спали. Айдын поднялся, схватил бубен и забил в него бешено, отчаянно, как в последний раз.Аня запела. Голос вернулся к ней — не тот хриплый шепот, а тот самый низкий, вибрирующий звук, который заставлял отступать духов. Она пела о свете, о жизни, о том, что даже в самой глубокой тьме есть искра, которую нельзя погасить. Пела о кабарге, которая умерла, но не исчезла. Пела о себе — о той, кто слышит и не боится.Женщина таяла. Не исчезала — таяла, как воск, стекая на пол черными каплями. Ее лицо искажалось, глаза гасли, руки становились короче.— Ты пожалеешь, — прошептала она перед тем, как исчезнуть окончательно. — Ты думаешь, что победила. Но это только начало. Оно идет. Оно всегда идет. И когда оно придет, ты будешь молить о смерти.Она исчезла. Комната погрузилась в тишину, нарушаемую только тяжелым дыханием Ани и Айдына.Аня сидела на полу, прижав руки к груди. Амулета на шее не было. Она бросила его в женщину, и теперь он лежал в луже черной слизи, тусклый, потухший, как мертвый глаз.— Аня, — сказал Айдын, подползая к ней. — Аня, ты жива?— Да, — ответила она. — А ты?— Жив. Голова болит. Но жив.Он обнял ее, и они сидели так, на холодном полу, среди разбитой посуды и черной слизи, и молчали. За окном светало. Серая, холодная заря разгоняла тьму.— Ты спасла меня, — сказал Айдын. — Тем амулетом.— Я спасла нас, — ответила Аня. — Но теперь у меня нет защиты.Она подняла амулет. Костяная кабарга была холодной, мертвой. Черные линии на теле Ани, которые были яркими и пульсирующими, теперь потускнели, но не исчезли. Они остались. И Аня знала — это след. Той женщины. Той тьмы. Или того, кто стоял за ней.— Что теперь? — спросила она.— Ждать Тулбэра, — ответил Айдын. — И молиться, чтобы он успел.До приезда Тулбэра оставался день. Один день, который тянулся бесконечно, как жизнь перед смертью.Аня почти не вставала с кровати. Черные линии на теле, потускнев, стали сухими, как старые шрамы, но в глубине их чувствовалось движение — как будто под кожей ползали черви. Она не могла есть, не могла пить, не могла спать. Каждые несколько часов ее выворачивало наизнанку желчью, в которой плавали черные сгустки.Татьяна сидела рядом, держала за руку, плакала. Она перестала задавать вопросы — просто была рядом, и это было важнее любых слов.Айдын звонил Тулбэру каждые полчаса. Связи не было. Он пробовал другие номера — соседей, знакомых в тайге. Бесполезно. Как будто кто-то отрезал стойбище от всего мира.— Он придет, — повторял Айдын, сам не веря в свои слова. — Он обещал.— А если нет? — спросила Аня.— Тогда я сам проведу обряд. Я не шаман, но я знаю достаточно. Я не дам тебе умереть.Он говорил это твердо, но Аня видела в его глазах страх. Не за себя — за нее. Она видела, как он каждую свободную минуту листал свою тетрадь с записями — заклинания, рисунки бубнов, схемы ритуалов. Он учился десять лет, но это было не то. Не настоящее. Не живое.Ночь была самой тяжелой.Аня проснулась от того, что задыхается. Черные линии на теле горели — буквально горели, как огнем. Она вскочила с кровати, раздирая кожу ногтями, пытаясь выпустить эту боль наружу. Кровь текла по рукам, по груди, по животу, но даже кровь была черной.— Айдын! — закричала она. — Айдын!Он прибежал через секунду. Увидел ее — всю в черной крови, с разодранной в кровь кожей — и лицо его стало белым, как мел.— Терпи, — сказал он, обхватывая ее. — Терпи, Аня. Скоро утро. Скоро он придет.— Не могу, — прошептала она. — Оно внутри. Оно хочет выйти.Она посмотрела на свое отражение в окне — темном, как зеркало. И увидела не себя. Там, за стеклом, была кабарга. Искалеченная, разбитая, с вытекшими глазами и разорванной пастью. Она стояла и смотрела на Аню. Ждала.— Ты? — прошептала Аня. — Это ты?Кабарга кивнула.— Я всегда была здесь, — ответила она. — Я не уходила. Я только притворилась, чтобы ты была спокойна. Но оно сильнее меня. Оно сильнее нас обеих.— Что мне делать?— Дай мне выйти. Не борись. Дай мне выйти, и я заберу его с собой. В Нижний мир. Навсегда.— А я?— Ты умрешь. Но умрешь свободной. Без него. Без тьмы. Твое тело умрет, но душа уйдет туда, где нет боли.Аня смотрела на кабаргу, и в ней росло странное спокойствие. Смерть — это не страшно. Страшно — это жить с чужой болью внутри. Она уже сделала это однажды. Она не хотела делать это снова.— Хорошо, — сказала она. — Забирай.— Аня! — закричал Айдын, тряся ее за плечи. — Что ты говоришь?! С кем ты разговариваешь?!Она посмотрела на него. Его лицо было искажено ужасом. Он не видел кабаргу. Он видел только ее — бледную, исхудавшую, с черными венами на теле, которые пульсировали в такт сердцу.— Не мешай, — сказала Аня. — Это единственный выход.— Нет! — закричал он. — Я не позволю! Тулбэр будет здесь через несколько часов! Ты должна продержаться!— Не могу.Она упала на колени, и в этот момент дверь в комнату распахнулась. На пороге стоял Тулбэр. Замерзший, уставший, в расстегнутой шубе, с бубном в руке.— Я успел, — сказал он.Тулбэр не спрашивал, что случилось. Он видел все — черные линии на теле Ани, кровь на полу, отчаяние в глазах Айдына. Он подошел к Ане, опустился рядом и положил руку ей на голову.— Тише, девочка, — сказал он. — Я здесь. Я помогу.— Слишком поздно, — прошептала Аня. — Оно внутри. Оно не выходит.— Выйдет. Я заставлю.Он вытащил из мешка травы, камни, маленькие фигурки духов. Разложил их вокруг Ани, образуя круг. Айдын получил задание — бить в бубен, не останавливаясь, пока Тулбэр не скажет.Тулбэр запел. Его голос был низким, могучим, как рык медведя. Он пел на древнем языке, которого Аня не понимала, но который чувствовала каждой клеткой. Это был язык земли, языка, на котором говорили камни и деревья, реки и горы.Черные линии на теле Ани зашевелились. Они тянулись к Тулбэру, к его голосу, к его силе. Они хотели выйти — но не могли. Что-то держало их внутри.— Айдын, громче! — крикнул Тулбэр.Бубен забился быстрее. Ритм стал бешеным, как сердцебиение загнанного зверя. Аня чувствовала, как каждый удар отдается в ее теле, разрывает черные линии, заставляет их кровоточить. Боль была невыносимой, и она закричала.— Пусть кричит, — сказал Тулбэр. — Пусть выходит все, что накопилось.Он взял нож — маленький, острый, с костяной ручкой — и сделал надрез на своей руке. Кровь потекла по его запястью, и он протянул руку к Ане.— Пей, — велел он. — Моя кровь сильнее. Она выжжет тьму.Аня посмотрела на его руку, на кровь, которая стекала каплями на пол. Ее тошнило от одного запаха железа. Но она понимала — это единственный шанс. Она припала губами к его запястью и начала пить.Кровь была горячей, соленой, с горьким привкусом трав. Она текла по горлу, наполняя тело теплом. И в этом тепле черные линии начинали плавиться — не выходить наружу, а именно плавиться, как воск.И тогда Тулбэр закричал. Не от боли — от силы. Он встал, поднял руки к небу и начал трястись, как в припадке. Глаза его закатились, изо рта пошла пена. Он вошел в транс — глубокий, смертельный транс, из которого можно не вернуться.— Выходи! — крикнул он голосом, в котором смешались десятки голосов — мужских, женских, детских. — Выходи, тварь! Ты не нужна здесь! Убирайся в свою пустоту!Из груди Ани вырвалось что-то. Сначала она подумала, что это крик. Но нет — это было нечто черное, плотное, с горящими белыми глазами. То самое. Оно вылетело из нее, как пробка из бутылки, и повисло в воздухе, раздуваясь, как туча.— Айдын, бей! — заорал Тулбэр.Айдын ударил в бубен с такой силой, что кожа лопнула. Звук был оглушительным, как взрыв. Черная туча завыла, заметалась по комнате, врезаясь в стены, разбивая стекла.Тулбэр схватил посох — длинный, с навершием из рога оленя — и начал чертить им в воздухе знаки. Знаки загорались синим огнем, образуя клетку вокруг черной тучи. Она металось, пыталась вырваться, но огненные прутья держали.— Прошу! — завыла туча голосом той женщины. — Отпусти! Я уйду! Я больше не вернусь!— Врешь, — сказал Тулбэр. — Ты всегда возвращаешься. Я видел тебя сто лет назад. И двести. И тысячу. Ты питаешься болью и не можешь без нее. Но сейчас ты уйдешь навсегда.Он поднял посох и вонзил его в центр тучи. Синий огонь вспыхнул ярче, и туча закричала — долго, страшно, так, что окна в доме вылетели, а стены пошли трещинами. Аня закрыла уши руками, но крик проникал сквозь них, как нож сквозь масло.Потом все стихло.Туча исчезла. Осталась только черная лужа на полу, которая медленно впитывалась в доски.Тулбэр упал на колени. Лицо его было серым, из носа текла кровь, глаза ввалились. Он был жив, но едва.— Сделано, — прошептал он. — Она ушла.Аня лежала на полу, не в силах пошевелиться. Ее тело было изранено — черные линии пропали, но на их месте остались глубокие рубцы, похожие на следы от ожогов. Лицо, и без того изрезанное, покрылось новыми шрамами. Она была похожа на куклу, которую сшили из лоскутов.Татьяна, которая все это время сидела в углу, закрыв лицо руками, подползла к дочери и взяла ее за руку.— Анечка, — прошептала она. — Анечка, ты слышишь меня?— Слышу, мама, — ответила Аня. Голос был чужим, хриплым, как у старой женщины. — Я жива.— Жива, — повторила Татьяна и разрыдалась.Айдын подошел к Тулбэру, помог ему встать. Шаман шатался, но держался.— Ты как? — спросил Айдын.— Я старый, — ответил Тулбэр, вытирая кровь с лица. — Слишком старый для таких битв. Но жив. Пока жив.Он посмотрел на Аню.— Ты сильная, девочка. Я не ошибся. Такое выдержать не каждому дано.— А она? — спросила Аня. — Она ушла навсегда?— Ушла. Туда, откуда не возвращаются. Я запечатал дверь.— Но почему она пришла? Я ведь ничего не делала. Только помогала тем, кто страдает.Тулбэр сел на пол, прислонившись к стене. Глаза его были закрыты, но он говорил ясно, отчетливо.— Ты помогала тем, кто застрял между мирами. Их боль была для нее пищей. Каждый, кого ты отпускала, уменьшал ее царство. Она хотела тебя наказать. И тебя, и всех, кто был с тобой.— А теперь?— Теперь она не вернется. Но ее дети остались. Тени, которые она породила. Они будут приходить к тебе. Просить. Требовать. Ты должна быть готова.Аня закрыла глаза. Усталость была такой, что хотелось просто лечь и не просыпаться. Но она знала — не сможет. Потому что где-то там, в городе, в тайге, в других мирах, есть те, кто нуждается в ней. Те, кто слышит кабаргу. Те, кто носит боль и не может ее отпустить.— Я готова, — прошептала она и провалилась в темноту.Она проснулась оттого, что кто-то гладил ее по голове. Рука была теплой, шершавой — мамина. Аня открыла глаза. В комнате было светло, солнце било в окно — февральское, холодное, но яркое. Стекла были новые — кто-то уже вставил их за то время, пока она спала.— Сколько я проспала? — спросила она.— Два дня, — ответила Татьяна. — Мы уж думали, не проснешься.Аня села на кровати. Тело болело, но не так, как раньше — привычно, фоново. Она посмотрела на свои руки. Черные линии исчезли, оставив после себя тонкие белые шрамы, похожие на паутину.— Айдын где?— На кухне. Тулбэра накормить пытается. Тот есть не хочет, говорит, духи не велят.Аня улыбнулась. Встала, чувствуя, как дрожат ноги, и пошла на кухню, держась за стены.Тулбэр сидел за столом, бледный, но спокойный. Увидев Аню, кивнул.— Живая. Хорошо.— Спасибо вам, — сказала Аня. — Вы спасли меня.— Я сделал то, что должен был, — ответил Тулбэр. — Теперь ты должна жить дальше.Они пили чай — простой, черный, с сахаром — и молчали. За окном падал снег. Белый, чистый, покрывающий грязь и кровь, все следы той страшной ночи.Аня смотрела на снег и думала. О той женщине — той, что питалась болью. О ее детях — тенях, которые теперь будут приходить. О своей жизни, которая никогда не будет обычной.— Я больше не хочу прятаться, — сказала она вслух. — Я буду делать то, для чего рождена. Слышать. Помогать. Даже если это больно.— Это всегда больно, — сказал Тулбэр. — Но в этом и есть смысл.Он встал, опираясь на посох.— Мне пора. Дорога дальняя.— Останьтесь, — попросила Аня. — Хоть на день.— Не могу. Меня ждут.Он подошел к ней, положил руку на голову. И Аня почувствовала, как в нее вливается тепло — не то, что раньше, не чужое, а свое, родное, как материнское.— Теперь ты свободна, — сказал Тулбэр. — По-настоящему. То, что было в тебе, ушло. Осталась только ты. И твой дар.— А если оно вернется? — спросила Аня.— Не вернется. Я запечатал дверь своей кровью. Этого хватит на сто лет. А через сто лет тебя уже не будет.Он улыбнулся — впервые за все время знакомства.— Живи, Аня. Не бойся. И помни: ты не одна.Он ушел. Айдын проводил его до вокзала, а когда вернулся, Аня стояла у окна и смотрела на снег.— Ну что? — спросил он, подходя.— По-моему, наступила весна, — сказала Аня.— Еще февраль.— Я чувствую. Весна. Свет. Жизнь.Она повернулась к нему и улыбнулась — светло, открыто, впервые за долгое время. Шрамы на ее лице не исчезли, но они больше не были уродством. Они были частью ее. Ее историей. Ее силой.— Айдын, — сказала она.— Что?— Ты останешься? Не в этой квартире, я не о том. Ты останешься со мной? Вообще?Он посмотрел на нее долгим взглядом. В глазах его было что-то, от чего сердце Ани забилось чаще.— Всегда, — сказал он. — Пока ты нуждаешься во мне. Пока я жив. Я буду рядом.Она шагнула к нему и обняла. Впервые они стояли так близко — не спасая друг друга, не борясь с тьмой, а просто — обнявшись, как два человека, которым хорошо вместе.За окном падал снег. Белый, чистый, как начало новой жизни.