Те, кто слышит кабаргу

Стойбище жило своей зимней жизнью. Из труб шел дым, на поляне суетились собаки, кто-то рубил дрова — мерные удары топора разносились далеко вокруг. Аня увидела Айдына возле сарая — он таскал охапки сена для коз.

— Доброе утро! — крикнула она, подходя.

Айдын обернулся, улыбнулся. На морозе его лицо казалось моложе, румянец играл на скулах.

— Доброе. Выспалась?

— Да. А ты чего так рано?

— Рано? — удивился он. — Уже девять. Тулбэр давно на ногах, в чуме сидит, с духами говорит. Сегодня день особенный.

— Какой?

— Солнцестояние. Самая длинная ночь в году. День, когда мир замирает перед тем, как повернуть к весне. Духи сегодня близко. Очень близко.

Аня поежилась, но не от холода. Слова «духи близко» больше не пугали ее, но заставляли внутренне собраться, как перед прыжком в холодную воду.

— Можно посмотреть? — спросила она. — На чум? Или это тайна?

Айдын покачал головой.

— Не тайна. Тулбэр не запрещает. Только смотреть тихо и не мешать. Пойдем, я провожу.

Они пошли через поляну к чуму — конусообразному жилищу, крытому шкурами и берестой. Рядом с чумом висели на шестах разноцветные ленты — подношения духам. Они трепетали на ветру, создавая ощущение, что кто-то невидимый постоянно дергает их, привлекая внимание.

Чум был закрыт — вход затянут тяжелой шкурой. Изнутри доносился тихий, монотонный гул — Тулбэр пел на своем гортанном языке. Аня села на бревно у входа, Айдын пристроился рядом. Холод пробирал даже сквозь тулуп, но уходить не хотелось.

— О чем он поет? — спросила Аня шепотом.

— О пути, — так же тихо ответил Айдын. — О том, как солнце умирает в самую длинную ночь, а потом рождается заново. О том, что даже в самой глубокой тьме есть свет. И о тех, кто ушел, но не забыт.

— О духах?

— О людях. Духи — это и есть люди. Просто другие. Они не исчезают, они меняются. Как вода — то пар, то лед, то река.

Аня задумалась. Она никогда не думала о смерти так. В городе, в больницах, врачи говорили о конце, о прекращении жизнедеятельности, о биологической смерти. Здесь же смерть была просто переходом. Дверью, которую открываешь, чтобы войти в другую комнату.

Гул внутри чума стих. Через минуту шкура откинулась, и показался Тулбэр. Он был в ритуальной одежде — длинном плаще из грубой ткани, расшитом бусами и подвесками, с бубном в руке. Лицо его было спокойным, но в глазах горел тот странный огонь, который Аня видела только у него — огонь, который смотрит сквозь время.

— Аня, — сказал он. — Зайди.

Она вошла. Внутри чума было темно и пахло дымом, можжевельником и чем-то сладким, похожим на мед. В центре, на земляном полу, тлели угли, от которых поднимался тонкий, едва заметный дымок. Тулбэр жестом велел ей сесть на шкуру напротив.

— Сегодня особенный день, — сказал он, садясь напротив. — Ты чувствуешь?

— Да, — ответила Аня. — Что-то изменилось. Воздух стал… плотнее, что ли.

— Воздух всегда плотный, — усмехнулся Тулбэр. — Это границы стали тоньше. Миры сближаются. Сегодня можно увидеть то, что обычно скрыто. Услышать то, что молчит.

Он помолчал, потом спросил:

— Ты видела тени на озере?

— Да. И кабаргу.

— Что она тебе сказала?

— Ничего. Просто смотрела. А потом ушла.

Тулбэр кивнул, как будто ожидал этого ответа.

— Она ушла не навсегда. Она теперь будет приходить, когда ты нужна. Не она тебе — ты ей. Ты стала проводником. Ты слышишь боль. Но слышать — это только начало. Нужно еще и понимать, что с этой болью делать.

Аня молчала, ожидая продолжения.

— Сегодня ночью, — сказал Тулбэр, — мы пойдем на озеро. Не я — ты. Одна. Это твое испытание.

— Испытание? — Аня почувствовала, как внутри холодеет. — Какое?

— Ты увидишь тех, кому нужна помощь. Тех, кто носит боль и не может от нее избавиться. Ты должна будешь выслушать их. И отпустить. Не взять себе — отпустить. Поняла?

— А если я не смогу?

— Сможешь. Ты сильнее, чем думаешь. Ты уже прошла через главное — через зверя внутри. Теперь остальное — легче.

Он протянул руку и коснулся амулета на ее шее.

— Эта кабарга будет тебя хранить. Не снимай ее. Даже в бане.

Аня кивнула. Она вышла из чума, и свет зимнего солнца ударил в глаза, ослепив на мгновение. Айдын стоял у входа, прислонившись к бревну.

— Ну что? — спросил он.

— Ночью иду на озеро, — ответила Аня. — Одна.

Айдын посмотрел на нее долгим взглядом. В его глазах было беспокойство, но он ничего не сказал. Только положил руку ей на плечо и сжал.

— Я буду рядом, — сказал он. — Не на озере, но рядом. Если что — кричи.

— Я не умею громко кричать, — улыбнулась Аня.

— Научишься, — усмехнулся Айдын.

День тянулся медленно, как смола. Аня помогала по хозяйству — носила воду из проруби, колола лучину для растопки, кормила собак. Работа отвлекала от мыслей о предстоящей ночи, но страх все равно сидел где-то под ложечкой, сосущий и холодный.

К трем часам начало темнеть. Солнце, не успев подняться высоко, снова покатилось к горизонту, окрашивая снег в розовые и сиреневые тона. Аня стояла на краю стойбища и смотрела на закат. Красиво было так, что дух захватывало — и страшно одновременно. Потому что она знала: когда уйдет последний свет, начнется то, ради чего она приехала.

Тулбэр вышел к ней, неся в руках небольшой узелок.

— Вот, — сказал он, протягивая узелок. — Возьми с собой. Там сухари, кусочек сала, немного трав. Не для тебя — для тех, кого встретишь. Духам нужно подношение, чтобы они говорили.

— А что я им скажу? — спросила Аня.

— Ничего. Ты будешь слушать. Иногда молчание — лучший ответ.

Он помолчал, потом добавил:

— Иди к озеру, когда луна поднимется. Иди по тропе, не сворачивай. Если позовут сбоку — не ходи. Если заплачут — стой и слушай. Если увидят — не бойся.

— А если испугаюсь?

— Испугаешься — закрой глаза и тронь амулет. Он напомнит тебе, кто ты.

Тулбэр развернулся и ушел в дом. Аня осталась одна на морозе, сжимая в руках узелок. Снег под ногами скрипел, как будто кто-то шептал ей что-то на непонятном языке.

В доме было тепло и людно. Собрались все, кто жил в стойбище — несколько семей, которых Аня видела в первый приезд. Старики, женщины, дети. Накрывали стол — нехитрую снедь: лепешки, рыбу, ягоды, чай. Аня сидела в углу, пила горячий отвар из шиповника и слушала разговоры. Говорили о том, о чем говорят в деревнях везде — о скотине, о дровах, о погоде. Но иногда речь заходила о духах, и тогда голоса понижались, люди оглядывались на окна, за которыми сгущалась тьма.

— В такую ночь, — шептала старуха с морщинистым лицом, — лучше не выходить. Духи ходят, ищут, кого бы забрать. В прошлом году у Егоровой корова пропала. Нашли только весной, кости одни. И все сломанные, будто кто-то играл.

— Не пугай девушку, — осадил ее дед, сидевший у печи. — Она не простая, она слышит. Ей можно.

Аня опустила глаза. Ей было неловко, что о ней говорят в третьем лице, как о чем-то необычном. Она все еще не привыкла к тому, что здесь ее дар не считают болезнью.

Айдын подсел к ней, положил на колени теплую шкуру.

— Замерзла?

— Немного. Волнуюсь.

— Это нормально. Я в первый раз, когда к озеру ходил, чуть штаны не намочил от страха.

Аня фыркнула, прикрывая рот рукой.

— Ты? Боишься?

— А ты думала, я бесстрашный? — усмехнулся Айдын. — Я тоже человек. Просто я научился делать свое дело, даже когда страшно. Это и есть смелость — не когда не боишься, а когда боишься, но идешь.

— А что ты там видел? На озере?

Айдын посерьезнел.

— Разное. Тени. Голоса. Однажды ко мне вышла девушка. Молодая, красивая. Сказала, что ее убили, и просила найти того, кто это сделал. А я не умею таких вещей. Я только слушать умею. Она поняла, заплакала и ушла. И я плакал потом три дня. Не мог успокоиться. Тулбэр сказал, что это она во мне осталась, частичка. И нужно было не плакать, а отпустить.

— И ты отпустил?

— Со временем. Но научился ставить стену. Не пускать чужую боль в сердце. Пропускать через себя, но не задерживать. Как воду сквозь сито.

Аня посмотрела на свои руки. Тонкие, бледные, с обкусанными ногтями — привычка детства, которую она никак не могла побороть.

— А я смогу? — спросила она.

— Сможешь. Ты уже смогла с кабаргой. А это было страшнее, чем любая тень на озере.

Луна взошла. Аня увидела ее в окно — огромную, желтую, висящую низко над горизонтом, как будто кто-то подвесил фонарь на самую высокую сосну.

— Пора, — сказал Тулбэр, появляясь из сеней. — Иди.

Аня встала. Оделась. Проверила узелок — на месте. Амулет на шее — теплый. Она подошла к матери, которая сидела у стола с бледным лицом и сжимала кружку так, что костяшки побелели.

— Мам, я скоро, — сказала Аня.

Татьяна кивнула, не в силах говорить. Она взяла дочь за руку, сжала, потом отпустила.

Аня вышла на улицу. Мороз ударил в лицо, но она почти не чувствовала его. Луна освещала поляну, превращая снег в серебро. Тени от домов лежали на земле черные, резкие, как вырезанные ножницами.

Она пошла по тропе к озеру. Снег скрипел под ногами, но этот скрип казался ей музыкой — тихой, печальной, древней. Сзади, у крайнего дома, стоял Айдын. Он не пошел за ней, только смотрел вслед. Аня оглянулась на миг — увидела его силуэт на фоне освещенного окна и пошла дальше.

Озеро встретило ее тишиной. Такой тишины Аня не слышала никогда в жизни. Она стояла на берегу, и ей казалось, что звуки вообще исчезли из мира — нет ветра, нет скрипа снега, нет даже биения ее собственного сердца. Тишина была плотной, осязаемой, как стена.

Озеро не замерзало. Черная вода парила в морозном воздухе, и пар этот не рассеивался, а клубился над поверхностью, принимая причудливые формы. При свете луны он казался живым — двигался, дышал, менял очертания.

Аня опустилась на колени прямо в снег. Она вспомнила наставления Тулбэра: «Сядь, закрой глаза, открой уши. Слушай не ушами — слушай нутром».

Она закрыла глаза. Тишина стала еще плотнее. Аня почувствовала, как амулет на груди нагревается, становится горячим, почти обжигающим.

И тогда они пришли.

Сначала был звук. Тонкий, высокий, похожий на плач ребенка. Он шел откуда-то из центра озера, из самой глубины. Потом к нему присоединился второй — ниже, печальнее. Потом третий, четвертый, десятый. Хор голосов, нечеловеческих, но таких знакомых, как будто Аня слышала их всю жизнь.

Она открыла глаза.

Озеро кипело. Не водой — тенями. Они поднимались из черной глубины, сотни, тысячи, тянули руки к берегу, к ней. У них не было лиц, только очертания — кто-то высокий, кто-то низкий, кто-то с длинными волосами, кто-то сгорбленный. И все они плакали. Не рыдали — плакали тихо, безнадежно, как плачут, когда уже нет сил на слезы.

— Кто вы? — спросила Аня. Голос ее прозвучал громко в этой тишине, и тени замерли.

Ответа не было. Но Аня вдруг поняла — она знает. Эти тени — те, кто умер с болью в сердце. Не своей болью — чужой. Те, кто взял на себя чужое горе и не смог его отпустить. Те, кто не ушел в Нижний мир, потому что их держала привязанность к тем, кого они любили.

Одна тень отделилась от остальных и поплыла к берегу. Она была маленькой, ростом с ребенка, и Аня вдруг поняла — это девочка. Лет десяти. Она утонула? Замерзла? Аня не знала. Но чувствовала, как боль этой девочки проникает в нее, холодная и острая, как льдинка.

— Ты пришла, — сказала тень. Голос у нее был тонкий, как струна. — Мы ждали.

— Кто вы? — повторила Аня.

— Мы те, кого не слышали. Мы кричали, но никто не услышал. Мы умирали, и никто не плакал. Мы ушли, и нас не отпустили.

— Кто вас не отпустил?

— Те, кто остался. Они держат нас своей болью. Они плачут по нас, и мы не можем уйти. Мы слышим их слезы даже здесь, в темноте. И возвращаемся. Снова и снова.

Аня поняла. Эти тени — не злые духи, не монстры. Это просто умершие люди, которые не могут найти покой, потому что живые не могут их отпустить.

— Что я могу сделать? — спросила она.

— Скажи им. Скажи, что мы ушли. Что нам хорошо. Что мы не хотим, чтобы они плакали. Что мы просим их жить дальше. За нас.

— Я не знаю, как, — прошептала Аня. — Я не умею говорить с живыми так, чтобы они слышали.

— Ты умеешь, — сказала тень. — Ты слышишь. А тот, кто слышит, может и говорить. Не словами — сердцем.

Тень растаяла, растворилась в пару. Но другие остались. Они стояли на берегу, на воде, в воздухе — везде, куда падал лунный свет. И смотрели на Аню. Ждали.

Аня встала на ноги. Она не знала, что делать, но тело знало. Руки сами поднялись к амулету, пальцы сжали костяную фигурку. И она запела.

Не словами — звуком. Тем самым звуком, который вырвался из нее в чуме Тулбэра, когда она была проводником. Низким, вибрирующим, идущим не из горла, а из самой глубины, из того места, где жила кабарга. Она пела о боли, о любви, о прощании. Пела о том, что нужно отпустить тех, кто ушел. Пела о том, что жизнь продолжается даже после смерти.

Тени слушали. Они перестали плакать. Они замерли, как будто впервые за долгое время услышали то, что хотели услышать.

И одна за другой они начали уходить. Не исчезать — уходить. В озеро, в глубину, в Нижний мир. Туда, где их ждали покой и забвение. Последней ушла та, маленькая девочка. Она обернулась на мгновение, и Ане показалось, что сквозь тень она видит улыбку.

— Спасибо, — сказала девочка. — Передай маме, что я ее люблю.

И исчезла.

Аня осталась одна на берегу. Озеро снова стало черным и гладким. Луна висела высоко. Тишина вернулась, но теперь она была другой — не плотной и давящей, а прозрачной, как стекло.

Аня упала на колени и заплакала. Плакала она долго, навзрыд, сотрясаясь всем телом. Это были не ее слезы — чужие, сотен умерших, которые она пропустила через себя. Но они выходили, вытекали, оставляя внутри пустоту и облегчение.

Когда слезы кончились, Аня поднялась. Было холодно, ноги замерзли, пальцы не гнулись. Но внутри горел огонь — тихий, теплый, живой. Она сделала то, для чего была рождена. Услышала. Отпустила.

Она повернулась и пошла обратно в стойбище, оставляя за собой цепочку следов на девственном снегу.

Она не дошла до стойбища.

Тропа, по которой она пришла, петляла между деревьями, и Аня шла по ней, не глядя по сторонам. Луна светила ярко, снег отражал свет, и все было видно как днем. Но на полпути она услышала шаги.

Кто-то шел за ней.

Аня остановилась, прислушалась. Шаги тоже остановились. Она пошла дальше — шаги возобновились. Она резко обернулась — никого. Только деревья, снег, луна.

— Кто здесь? — спросила она. Голос ее дрожал, но не от страха — от холода.

Молчание. Потом из-за ствола ближайшей сосны вышла тень. Не похожая на тех, что были на озере. Эта тень была плотной, почти осязаемой, с четкими очертаниями. Человек. Мужчина. Высокий, широкоплечий, в длинном плаще, с лицом, скрытым капюшоном.

— Ты хорошо спела, — сказал он. Голос был низким, глухим, как будто доносился из глубокого колодца. — Давно я не слышал такого пения.

— Кто ты? — повторила Аня, чувствуя, как амулет на груди нагревается, предупреждая об опасности.

— Я тот, кто слушает. Как и ты. Только ты слушаешь боль, а я слушаю тишину. Тишину после боли.

Он сделал шаг вперед, и Аня увидела его лицо. Оно было красивым — правильные черты, высокий лоб, тонкие губы. Но глаза... глаза были пустыми. Черными, как озерная вода, без зрачков, без блеска. В них не было жизни.

— Не бойся, — сказал он, заметив ее испуг. — Я не причиню вреда. Я пришел попросить тебя о помощи.

— О помощи? — Аня не верила. Каждая клетка ее тела кричала об опасности. Амулет стал горячим, почти обжигающим.

— Да. У меня есть тот, кого я не могу отпустить. Тот, кто держит меня в этом мире. Ты помогла другим. Помоги и мне.

— Кто это?

— Моя дочь.

Тень сделала еще шаг. Аня попятилась.

— Она умерла? — спросила Аня.

— Да. И нет. Она застряла между. Как и я. Только она не знает, что умерла. Она ходит по дому, зовет меня, плачет. А я не могу ответить. Не могу сказать ей, что меня больше нет.

— Ты... ты тоже умер? — прошептала Аня.

Тень кивнул.

— Давно. Три года. Сердце остановилось. А душа не ушла. Дочь держит. Она не может отпустить. И я не могу уйти, пока она не поймет.

Аня смотрела на него, и страх постепенно уходил, сменяясь жалостью. Он не был злым. Он был потерянным. Как кабарга. Как те тени на озере.

— Где она? — спросила Аня. — Твоя дочь?

— Далеко. В городе. В той же квартире, где мы жили. Она сидит в моей комнате, не выходит, не ест, не говорит. Она ждет, что я вернусь.

— А ты не вернешься.

— Нет. Но я не могу уйти, пока она ждет. Ты должна ей сказать. Ты умеешь.

— Я не умею говорить с живыми, — повторила Аня. — Только с мертвыми.

— Ты умеешь и с теми, и с другими, — сказала тень. — Ты просто еще не знаешь об этом. Твой дар больше, чем ты думаешь. Ты слышишь не только боль. Ты слышишь связь. Между живыми и мертвыми. И ты можешь говорить с обеими сторонами.

Аня молчала, переваривая услышанное. Тень ждала.

— Я попробую, — наконец сказала она. — Но не сейчас. Я уезжаю через несколько дней. Я найду ее. Поговорю.

— Спасибо, — сказала тень. — Я буду ждать.

Она начала таять, растворяться в воздухе, как утренний туман.

— Постой! — крикнула Аня. — Как ее зовут? Где она живет?

— Аня, — ответила тень перед тем, как исчезнуть окончательно. — Ее зовут Аня. Как тебя. Она живет там же, где и ты. В том же городе. Найди ее. Пожалуйста.

И он исчез.

Аня стояла посреди тропы, глядя на пустое место, где только что была тень. Снег скрипел под ногами. Луна светила. Где-то далеко завыла собака — тоскливо, протяжно, как будто оплакивала кого-то.

Аня пошла дальше. Ноги несли ее сами, голова была пустой и ясной одновременно. Одна мысль билась в ней, как птица в клетке: «Аня. Ее зовут Аня. Как меня».

В стойбище ее ждали. На поляне горел большой костер, вокруг которого сидели люди. Тулбэр поднялся, когда Аня вышла из леса, и пошел к ней навстречу.

— Ты сделала это, — сказал он, глядя ей в глаза. — Я вижу. Ты отпустила их.

— Да, — ответила Аня. — Но там было еще кое-что. Человек. Мужчина. Мертвый. Он просил о помощи.

— Расскажи.

Они сели у костра. Айдын подал ей кружку горячего чая, и Аня, отогревая замерзшие пальцы, рассказала все — о тени в лесу, о дочери, которая не может отпустить отца, о просьбе.

Тулбэр слушал молча, и лицо его было серьезным.

— Это опасно, — сказал он наконец. — То, о чем он просит. Вмешиваться в связь между живым и мертвым — не каждый шаман решится. А ты не шаман. Ты просто человек с даром.

— Но если я не помогу, она умрет, — сказала Аня. — Он сказал, она не ест, не выходит из комнаты. Она ждет его.

— Она и так умрет, — жестко сказал Тулбэр. — Не сегодня, так завтра. Не от голода, так от горя. Это ее путь. Ты не можешь выбирать за других.

— Я не выбираю. Я просто хочу поговорить с ней. Сказать то, что он просил.

Тулбэр долго смотрел на нее. Потом вздохнул.

— Ты похожа на меня в молодости, — сказал он. — Такой же упрямый. Таким же добрый. Это и есть твой путь, Аня. Не мой. Твой. Если ты чувствуешь, что должна — иди.

Он протянул руку и коснулся ее лба. Пальцы его были горячими, почти обжигающими.

— Я дам тебе знак, — сказал он. — Когда найдешь эту девушку, ты поймешь, что делать. Слушай свое сердце. И не бойся. Ты не одна.

Аня кивнула. Она чувствовала странную усталость — не физическую, а душевную, как после долгой и тяжелой работы. Хотелось спать, просто спать, провалиться в темноту и не видеть снов.

Айдын взял ее за руку.

— Пойдем, — сказал он. — Отдохнешь. Завтра поговорим.

Она позволила увести себя в дом. Татьяна уже ждала, сбиваясь с ног от беспокойства. Увидев дочь живой и невредимой, она заплакала, обняла, засуетилась с чаем и одеялами.

Аня легла на лежанку, укрылась шкурой и закрыла глаза. Айдын сидел рядом, молчал, и его присутствие успокаивало, как тепло от печи.

— Айдын, — прошептала она, уже засыпая.

— Мм?

— Ты веришь, что я смогу ей помочь?

— Верю, — ответил он. — Ты помогаешь всем, кого встречаешь. Даже не зная этого.

Аня улыбнулась и провалилась в сон — глубокий, без сновидений, такой же черный, как озеро в полночь.

Первый день нового года встретил стойбище морозом под сорок. Воздух замерз настолько, что пар от дыхания оседал на ресницах и волосах мелкими кристалликами льда. Солнце встало багровым шаром, не грело, но радовало глаз — хотя бы потому, что оно вообще было.

Аня проснулась поздно. Тело ломило, как после тяжелой тренировки, но внутри было спокойно и ясно. Она полежала немного, глядя в потолок, потом встала, оделась и вышла.

На улице было тихо и празднично. Кто-то повесил на шест у центральной поляны разноцветные ленты — подношение духам за хороший год. Собаки лежали в снегу, свернувшись калачиком, и только провожали Аню сонными взглядами.

Айдын нашел ее у колодца. Он нес ведро с водой, и пар валил от воды так, что казалось, будто он несет дым.

— С новым годом, — сказал он, ставя ведро на снег. — Как спалось?

— Хорошо, — ответила Аня. — А у вас здесь празднуют?

— Не очень. Мы больше старый Новый год любим, по-своему. Но сегодня Тулбэр сказал, что будет общий обед. Все собираются. Ты останешься?

— До завтра. Послезавтра поезд.

Айдын кивнул, но в глазах его мелькнула грусть.

— Жалко, — сказал он. — Ты быстро привыкаешь. К тебе.

— Ко мне нельзя привыкнуть, — улыбнулась Аня. — Я странная.

— Лучшая странная, которую я знаю.

Они пошли к дому, и снег скрипел под ногами в такт их шагам. Аня смотрела на Айдына, на его широкие плечи, на заиндевевшие брови, на то, как он легко несет тяжелое ведро, и чувствовала, как внутри разливается тепло. Не то тепло, которое от печи — другое, глубокое, живое.

— Айдын, — сказала она.

— Что?

— Ты когда-нибудь уезжал отсюда? Насовсем?

Он задумался.

— Нет. Я пробовал, когда учился в городе. Два года в Абакане, в колледже. Не смог. Город давит. Людей много, шума много, а леса нет. Я без леса как без воздуха. Умираю.

— А я без леса не знаю, — сказала Аня. — Я всю жизнь в городе. Но теперь… теперь мне тоже кажется, что в городе душно.

— Приезжай сюда, — просто сказал Айдын. — Живи здесь.

Аня посмотрела на него. Он не смотрел на нее — смотрел на дорогу, на снег, на лес вдали. Но его рука, свободная от ведра, чуть коснулась ее локтя. Случайно? Или нет?

— Я подумаю, — ответила Аня.

День прошел в хлопотах. Готовили общий стол — женщины пекли лепешки, варили рыбу, собирали ягоды. Мужчины чистили снег, носили дрова, что-то мастерили. Дети носились по поляне, играли в снежки, смеялись.

Аня помогала на кухне. Она не умела печь лепешки, но умела чистить рыбу и резать овощи. Старухи сначала косились на нее — городская, чужая, — но к вечеру привыкли, даже начали учить своим премудростям.

— Ты, главное, тесто не мни сильно, — наставляла одна, с морщинистым лицом и цепкими пальцами. — Оно любит ласку. Как мужчина.

Женщины засмеялись, Аня покраснела, но тоже улыбнулась.

За столом собрались все — человек пятнадцать, включая детей. Тулбэр сидел во главе, молчаливый и сосредоточенный. Он мало ел, больше смотрел на людей, на Аню, на Айдына. И в его взгляде было что-то странное — как будто он видел то, что другие не видят.

После обеда, когда стемнело, Тулбэр вышел на середину поляны и зажег большой костер. Пламя взметнулось вверх, рассыпая искры, и люди встали вокруг, взявшись за руки.

— Сегодня первый день нового года, — сказал Тулбэр. — Мы не знаем, что он принесет. Но мы знаем, что мы вместе. И пока мы вместе — ничего не страшно.

Он начал петь. Не ритуальную песню, а простую, народную — о тайге, о зиме, о том, как хорошо сидеть у костра в морозную ночь. Люди подхватили. Аня не знала слов, но мелодия была простой, и она подпевала тихо, почти беззвучно.

Айдын стоял рядом. Их руки соприкоснулись, и он не убрал свою. Аня чувствовала его тепло даже сквозь толстые рукавицы.

В какой-то момент она подняла голову к небу. Звезды висели огромные, яркие, почти живые. И среди них, прямо над озером, она увидела одну — особенно яркую, мерцающую синим. Она смотрела на нее, и ей казалось, что звезда смотрит в ответ.

— Ты видишь? — спросил Айдын, проследив за ее взглядом.

— Да. Что это?

— Души тех, кто ушел. Тулбэр говорит, что самые яркие звезды — это те, кого не отпустили. Они ждут. Светят, чтобы их заметили.

— А моя кабарга там? — спросила Аня.

— Может быть. А может, она уже ушла дальше. В Нижний мир. Там нет звезд, там только тишина.

Аня задумалась. Ей хотелось верить, что кабарга там, среди звезд. Что она смотрит на нее и радуется. Что ее боль наконец закончилась.