Те, кто слышит кабаргу

За спиной оставалась могила, на которой уже таял последний снег. Впереди ждали те, кто слышит кабаргу. Те, кому нужна была помощь. Те, кто не мог уйти, потому что их держала боль.

Глава 10. Разрыв

Сорок дней после смерти матери Аня жила как во сне. Точнее — как в кошмаре, от которого нельзя проснуться, потому что реальность была страшнее любых сновидений.

Она делала вид, что всё нормально. Вставала утром, чистила зубы, варила кофе (хотя пить его не могла — от одного запаха тошнило). Она сидела за ноутбуком и набирала тексты для фирмы, которые никто никогда не прочтет. Она отвечала на звонки вежливым голосом: «Да, все хорошо. Нет, я не одна. Да, я справлюсь». Она врала. Врала всем — соседям, редким знакомым, медицинской страховой, которая требовала справки. Врала Айдыну. И себе.

Айдын видел. Конечно, видел. Он жил с ней в одной квартире, спал на раскладушке в зале, каждое утро готовил завтрак, которого она почти не касалась. Он видел, как она худеет, как под глазами залегают черные круги, как взгляд становится стеклянным, пустым. Он пытался говорить с ней — по-хорошему, с нежностью, с болью.

— Аня, ты должна выплакать это. Ты держишь в себе, а нельзя. Горе должно выходить, иначе оно отравит тебя изнутри.

— Я плакала на похоронах.

— Этого мало. Ты не спала ночами, когда помогала духам. Ты отдала столько сил, что внутри не осталось ничего, кроме пустоты. А в пустоту приходят они.

— Кто?

— Ты знаешь.

Аня знала. Но не хотела думать об этом. Она закрывала глаза, и вместо мамы видела черные фигуры на стенах. Слышала шепот, который становился все громче с каждым днем. Чувствовала, как ее собственная тьма — та, которая проснулась в битве с черной женщиной, — растет, требует выхода, пищи, крови.

Иногда, по ночам, когда Айдын засыпал, а город затихал, она подходила к зеркалу и смотрела на себя. Шрамы на лице — старые, от ногтей, и новые, от той ночи, когда она рвала черную женщину. Они пересекались, образуя странный узор, похожий на древнюю руну. Аня проводила по ним пальцами и чувствовала, как под кожей что-то двигается. Живое. Голодное.

— Что ты такое? — шептала она своему отражению.

В отражении ее глаза на секунду становились черными — без белков, без зрачков, как у той женщины, которую она убила. А потом снова нормальными. Но Аня знала — это не игра света.

Она сходила с ума. Медленно, неотвратимо, как сходит снег с горных вершин — сначала маленькие трещины, потом лавина.

Все началось с мелочи. Кухонный нож, который она мыла, выскользнул из рук и упал на пол — не остро, не опасно, просто глухой стук металла о линолеум. Но Аня смотрела на него так, как будто увидела привидение. Она подняла нож, поднесла к глазам, провела пальцем по лезвию. Кровь выступила мгновенно — тонкая красная нить на подушечке указательного пальца.

— Аня, что ты делаешь? — Айдын вошел на кухню как раз в этот момент.

— Ничего, — ответила она, пряча руку за спину. — Нож упал.

— Ты порезалась. Покажи.

— Не надо. Ерунда.

Но он уже взял ее руку, разжал пальцы. Крови было больше, чем следовало — лезвие было острым, порез глубоким. Айдын промыл рану, перевязал пластырем, и все это время молчал. Аня видела, как он смотрит на нее — с тревогой, с болью, со страхом.

— Ты специально? — спросил он тихо.

— Что — специально?

— Порезалась. Ты смотрела на нож так, будто хотела проверить, острый ли он. Я видел это выражение. У людей, которые хотят почувствовать хоть что-то, кроме пустоты.

Аня выдернула руку.

— Не говори ерунды. Я не псих.

— Я не говорю, что ты псих. Я говорю, что тебе больно. И ты ищешь способы справиться с этой болью. Но порезы — не выход.

— А что выход? — закричала Аня, неожиданно для себя самой. — Скажи мне, Айдын, что выход?! Мама умерла у меня на руках! Я смотрела, как из нее высасывают жизнь, и ничего не могла сделать! А теперь ты говоришь мне, что я неправильно справляюсь с болью?! Как правильно, а?! Как?!

Она швырнула кружку об стену. Та разбилась на тысячу осколков, которые разлетелись по всей кухне, звеня, как маленькие колокольчики. Айдын не отшатнулся. Он стоял и смотрел на нее, и в глазах его была только любовь.

— Аня, — сказал он. — Я здесь. Я не уйду. Ты можешь кричать, можешь бить посуду, можешь плакать. Но не причиняй себе боль. Пожалуйста.

Аня смотрела на осколки. И вдруг увидела — в каждом отражении ее лицо. Искаженное, страшное, с черными глазами. Она зажмурилась, замотала головой.

— Мне страшно, — прошептала она. — Я не знаю, что со мной происходит. Иногда мне кажется, что я чувствую их — тех, кто умер. Не тех, кому помогаю. А тех, кто во мне. Кого я убила.

— Ты никого не убивала.

— Убила. Черную женщину. Я убила ее. И когда я смотрела на нож, я подумала — а что, если я убью себя? Тогда тьма, которая во мне, умрет вместе со мной. И никому не будет больно.

Айдын сделал шаг, обнял ее. Крепко, как когда-то обнимал отец, которого она почти не помнила.

— Ты не умрешь, — сказал он. — Я не дам. Ты нужна тем, кто страдает. Ты нужна мне.

— А мама? — спросила Аня в его плечо. — Я была нужна маме. Но я не спасла ее.

— Ты не могла ее спасти. Она сама выбрала. Она хотела защитить тебя. И она это сделала. Не обесценивай ее жертву своей смертью.

Аня подняла голову, посмотрела на него. В глазах его были слезы — первый раз за все время, что они были вместе. Сильный, молчаливый Айдын плакал. Из-за нее.

— Прости, — прошептала Аня. — Прости меня. Я постараюсь.

— Не обещай, — ответил он. — Просто будь здесь. Со мной.

Она кивнула. И они простояли так долго, посреди разбитой кружки, под пристальным взглядом осколков, в которых ее глаза то и дело вспыхивали черным.

Через неделю Аня решила, что должна вернуть мать.

Не просто вызвать ее дух — она и так чувствовала мамино присутствие иногда, ночью. Нет. Она хотела вернуть ее полностью. В тело, в этот мир, в свою жизнь. Она знала, что это невозможно. Знала, что законы природы нерушимы. Но тьма внутри шептала: «Возможно. Ты сильная. Ты можешь все. Только открой дверь».

Айдын не знал о ее планах. Он уходил на работу, и в эти часы Аня оставалась одна. Она доставала книги Тулбэра — те, которые он оставил ей на память, с запретными ритуалами, которые не для слабых духом. В них было написано о том, как вернуть мертвого. Цена была чудовищна — чужая жизнь. Но тьма нашла лазейку: «Не чужая. Твоя. Отдай часть себя, и она вернется. Не целиком, но достаточно, чтобы говорить, касаться, улыбаться».

Аня решилась.

Она выбрала ночь безлунную, когда границы между мирами тоньше всего. Айдына она усыпила отваром из трав — несильным, чтобы он просто спал крепко и не проснулся от шума. Комнату матери она превратила в алтарь — поставила ее фотографию, зажгла черные свечи, разложила кости животных, купленные на рынке у бабки-знахарки.

Мешочек с землей висел на шее и гудел, как растревоженный улей. Земля не одобряла то, что она делала. Но Аня не слушала. Она заперла дверь, задернула шторы и начала.

Кровь — свою, из вены на локте — она смешала с маминой кровью, которую сохранила с бинтов после той ночи. Она чертила круги, произносила слова на древнем языке, которые срывались с губ сами собой, как будто кто-то диктовал их изнутри. Тени в комнате сгустились, зашевелились. Они не были враждебными — они были любопытными. Они смотрели на Аню и ждали.

— Мама, — позвала Аня. — Вернись. Я отдаю половину своей жизни. Половину своего света. Только вернись.

Фотография на столе задымилась. Черный дым потянулся к потолку, сворачиваясь в кольца. И в этих кольцах Аня увидела лицо. Не мамы — чужое. Древнее. С глазами, горящими красным.

— Ты зовешь, — сказало лицо. — Мы слышим. Мы поможем. Но цена выше.

— Какая?

— Не половина жизни. Вся. Твоя жизнь за ее. Согласна?

Аня замерла. Она ожидала чего-то подобного, но не такой конкретики. Вся жизнь. Ее жизнь — за мамину.

— Мама не захочет, — прошептала она.

— Мама не узнает, — ответило лицо. — Мы сделаем так, что она будет жить своей жизнью, а ты исчезнешь. Она даже не вспомнит, что у нее была дочь.

— Это не то, что я хочу.

— Ты хочешь вернуть мать. Мы делаем это. Остальное не важно.

Аня смотрела в красные глаза, и тьма внутри нее пела. Она хотела этого. Хотела исчезнуть, раствориться, перестать чувствовать боль. Но где-то глубоко, там, где еще оставался свет, голос мамы шептал: «Нет. Не делай этого».

— Я не согласна, — сказала Аня твердо.

— Тогда мы уходим, — сказало лицо. — Но дверь, которую ты открыла, останется. И кто-то может войти. Кто-то, кто не спросит твоего согласия.

Лицо растаяло. Свечи погасли. Комната погрузилась в темноту, и в этой темноте Аня услышала шаги. Тяжелые, медленные. Кто-то шел по коридору. К квартире. К ней.

Она вскочила, схватила мешочек с землей, выбежала из комнаты. Айдын спал — она видела его в темноте, он даже не пошевелился. Ей было страшно его будить — она была одна, и это ее выбор.

Шаги остановились у двери. Аня слышала дыхание — тяжелое, хриплое, как у зверя. И запах — гнилой, сладковатый, как от давно умершего тела.

— Открой, — прошептал голос из-за двери. — Ты звала. Я пришел.

— Уходи, — ответила Аня, прижимаясь спиной к стене.

— Не уйду. Ты открыла дверь. Теперь я здесь.

Дверь начала плавиться — не гореть, а именно плавиться, как воск. В проеме показалась рука — длинная, серая, с когтями. И лицо. Без глаз, без рта, без носа. Гладкая кожа, на которой, как родинки, проступали красные точки.

— Я — То, Что Приходит После, — сказало лицо. — Я ем тех, кто открывает двери без спроса. Ты открыла. Теперь ты моя.

Аня запела. Тот самый звук — низкий, вибрирующий. Но лицо не отступало. Оно втекало в квартиру, как дым, заполняя коридор, комнаты, кухню. Аня чувствовала, как оно касается ее, холодное, липкое, мерзкое.

— Айдын! — закричала она. — Проснись!

Но он не просыпался. Трава, которой она его напоила, была слишком сильной.

— Помоги мне, — прошептала Аня, обращаясь не к Айдыну — к тьме внутри.

И тьма отозвалась.

Аня почувствовала, как ее тело меняется. Глаза стали черными, руки — тяжелыми, кожа — холодной, как лед. Она подняла руку, и из пальцев вырвались черные нити, опутали То, Что Приходит После. Лицо зашипело, задергалось.

— Ты не человек, — сказало оно.

— Нет, — ответила Аня голосом, в котором звучали тысячи. — Я — дверь. Я — тьма. Я — та, кто слышит. И я повелеваю тебе уйти.

— Ты не можешь повелевать мной, — прошептало лицо. — Я старше.

— Посмотрим.

Аня сжала пальцы. Черные нити впились в плоть лица, разрывая ее. То, Что Приходит После, завыло, заметалось, пытаясь вырваться, но тьма внутри Ани была сильнее. Она питалась ее болью, ее горем, ее отчаянием — и становилась непобедимой.

— Прошу, — прошептало лицо. — Отпусти. Я уйду.

— Никогда, — ответила Аня. — Ты не вернешься. Ты останешься здесь. Во мне. Я буду носить тебя вечно.

Она втянула черные нити обратно, и вместе с ними — То, Что Приходит После, впиталось в нее, как вода в сухую землю. Боль была невыносимой — как будто ей вливали в вены расплавленный свинец. Она упала на колени и закричала.

Айдын проснулся от ее крика. Он вбежал в коридор, увидел Аню — всю в черной слизи, с горящими глазами, с руками, которые пульсировали черными венами.

— Аня! Что ты сделала?!

— Впустила его, — прошептала она. — Чтобы защитить нас. Теперь он во мне. Как кабарга. Как черная женщина. Как все, кого я убила.

— Ты не убивала их. Ты их останавливала.

— Какая разница? — Аня подняла на него глаза — черные, бездонные. — Они внутри. Все внутри. Я — ходячий склеп. Я — кладбище духов.

Айдын опустился рядом, обнял ее, не боясь черной слизи, которая пачкала его одежду.

— Мы что-нибудь сделаем, — сказал он. — Тулбэр поможет. Я помогу. Ты не одна.

— Я уже не одна, — ответила Аня. — Внутри меня целая армия.

Она закрыла глаза и провалилась в темноту.

Она очнулась в своей постели. За окном был день — солнечный, весенний, с птицами и первыми листьями на деревьях. Айдын сидел рядом, держал ее за руку, смотрел пустыми от бессонницы глазами.

— Сколько я спала? — спросила Аня.

— Два дня. Ты бредила. Кричала на непонятных языках. Твое тело горело, как в лихорадке.

— А теперь?

— Теперь температура спала. Но ты другая. Я чувствую.

Аня приподнялась на локтях, посмотрела на свои руки. Черные вены исчезли, но кожа стала сероватой, как у мертвеца. Ногти потемнели, стали похожи на когти.

— Я чудовище, — сказала она.

— Нет, — ответил Айдын. — Ты — моя Аня. Даже если внутри тебя тьма. Даже если ты сделала что-то, чего не должна была делать.

— Ты злишься?

— Я боюсь. За тебя. Ты играешь с силами, которые не понимаешь. Ты впускаешь в себя древнее зло, думая, что сможешь его контролировать. А когда не сможешь — оно уничтожит тебя. И всех, кто рядом.

— Я знаю.

— Знаешь — и все равно делаешь.

— Потому что я не могу иначе, — сказала Аня, и голос ее сорвался. — Я не могу сидеть и смотреть, как тени пожирают мир. Я не могу жить, зная, что мама умерла, а я ничего не сделала, чтобы вернуть ее. Я не могу быть слабой, Айдын. Я должна быть сильной. Даже если эта сила — тьма.

Она заплакала. Впервые за долгое время — не тихо, не сдерживаясь, а навзрыд, как ребенок. Айдын обнял ее, и они сидели так долго, пока за окном не стемнело.

— Я не брошу тебя, — сказал он наконец. — Что бы ни случилось. Даже если ты превратишься в чудовище, я буду рядом. Потому что я люблю тебя. Ту, которая сражается. Ту, которая помогает. Ту, которая плачет по маме. Ту, которая иногда ошибается.

Аня подняла голову. В ее глазах — обычных, серых, усталых — стояли слезы.

— Любишь?

— Люблю, — сказал он. — С первого дня, как увидел тебя в тамбуре поезда. Раненую, напуганную, немую. Я понял, что готов умереть за тебя. И жить — тоже.

Аня протянула руку, коснулась его лица. Щека была колючей — он не брился все эти дни, не ел, не спал. Только сидел рядом, ждал, когда она очнется.

— Я тоже люблю тебя, — сказала она. — Только боялась признаться. Думала — если открою сердце, то потеряю. Как маму.

— Не потеряешь, — сказал он. — Я буду беречь себя. Ради тебя.

Он поцеловал ее — первый раз, нежно, как целуют хрупкое, что может разбиться. Аня ответила — и в этот миг тьма внутри затихла. Не исчезла, но отступила, давая место свету.

Тулбэр приехал через три дня. Он был не один — с ним пришли двое шаманов из соседних стойбищ, старые, морщинистые, с глазами, которые видели слишком много. Они вошли в квартиру, оглядели стены, покрытые черными пятнами, и покачали головами.

— Чем ты занималась, девочка? — спросил один из них, самый высокий, с длинной седой бородой.

— Тем, что должна была, — ответила Аня. — Защищала себя. И Айдына.

— Темной магией. Кровью. Призывами. Ты открыла двери, которые должны были оставаться закрытыми.

— А что мне оставалось? Смотреть, как нас убивают?

— Ты могла позвать нас.

— Я не знала, что вы существуете.

Старики переглянулись. Тулбэр молчал, но в его глазах была боль.

— Ты нарушила равновесие, — сказал третий шаман, самый низкий, похожий на корень дерева. — Ты впустила в себя сущность, которую даже мы не решались тревожить. То, Что Приходит После, питается теми, кто нарушает границы. Теперь оно в тебе. И будет расти.

— Я справлюсь.

— Не справишься, — жестко сказал высокий. — Оно сильнее тебя. Оно древнее. Оно сломает тебя, как ломает сухую ветку. А когда ты падешь, ты станешь новой черной женщиной. Ты будешь охотиться на таких же, как сама.

Аня посмотрела на свои руки — серые, с черными ногтями.

— Я не стану, — сказала она. — Я не позволю.

— Ты уже стала, — прошептал низкий. — Посмотри на себя. Ты наполовину мертва. Твоя душа — поле битвы. И битва еще не кончена.

Айдын шагнул вперед, заслоняя Аню.

— Не трогайте ее. Она спасла меня. Она спасла многих. Да, она ошиблась. Но она сделала это из любви. Из боли. Из желания защитить.

— Любовь не оправдание, — сказал высокий. — Темная магия всегда зло. Она развращает душу, меняет суть человека. Твоя подруга уже не человек. Она — что-то среднее между живым и мертвым.

— Тогда помогите ей, — сказал Айдын. — Вы шаманы. Вы можете.

Старики молчали. Тулбэр наконец заговорил:

— Я предупреждал ее. Я говорил, что тьма опасна. Она не слушала. Теперь цена — ее душа. Единственное, что мы можем сделать — запечатать тьму в ней, чтобы она не вырвалась наружу. Но это сделает Аню живым сосудом. Она будет чувствовать все, что чувствует тьма — голод, ярость, ненависть. И не сможет ничего с этим сделать.

— Я согласна, — сказала Аня. — Лишь бы оно не вырвалось.

— Ты не понимаешь, — сказал низкий шаман. — Это хуже смерти. Ты будешь жить в аду, который создала сама. Каждый день, каждую ночь ты будешь слышать голоса тех, кого ты убила. Тех, кого ты впустила. Они будут кричать, плакать, проклинать. И ты не сможешь заткнуть уши.

— Я привыкла к голосам, — ответила Аня. — Я носила кабаргу. Выдержу и это.

Старики переглянулись. Тулбэр кивнул.

— Делаем, — сказал он.

Ритуал проходил в подвале дома, где когда-то нашли тело девочки Кати. Место было выбрано не случайно — границы между мирами здесь были тонкими, и сила духов была близко.

Аня стояла в центре круга, выложенного из камней, костей и земли. Шаманы расположились по трем углам, ударяя в бубны и распевая заклинания. Айдын сидел в стороне, сжимая в руке нож — на случай, если ритуал пойдет не так и придется защищаться.

Аня закрыла глаза. Она чувствовала, как тьма внутри нее пробуждается, ворочается, не понимая, что происходит.

«Что они делают?» — спросила тьма голосом черной женщины.

— Запечатывают тебя, — ответила Аня. — Чтобы ты не вырвалась.

«Я не хочу быть запечатанной. Я хочу свободы».

— Ты получишь свободу, когда я умру. А пока — терпи.

«Ты пожалеешь».

— Я уже жалею.

Ритуал длился шесть часов. Аня кричала, билась в конвульсиях, изо рта у нее текла черная кровь. Тьма сопротивлялась, пыталась вырваться, но бубны держали ее, а голоса шаманов вплетались в нее, как нити, связывая по рукам и ногам.

В какой-то момент Аня увидела мать. Та стояла на краю круга, прозрачная, печальная, смотрела на дочь с такой болью, что сердце разрывалось.

— Мама, — прошептала Аня. — Прости меня.

— За что, доченька?

— За то, что не смогла защитить тебя. За то, что впустила тьму. За то, что стала чудовищем.

— Ты не чудовище, — сказала мать. — Ты — моя дочь. И я люблю тебя. Всегда буду любить. Даже когда ты станешь тенью.

Она протянула руку, и Аня почувствовала прикосновение — теплое, нежное, как в детстве. И в этот миг тьма внутри нее затихла. Не исчезла — сжалась, свернулась в клубок, как змея, которая готовится к спячке.

— Запечатано, — сказал Тулбэр, опуская бубен.

Аня открыла глаза. Она лежала на земле, в круге из камней, и над ней было небо — чистое, звездное, огромное. Она чувствовала внутри себя тяжесть — как будто проглотила камень. Тьма была здесь. Она дышала, думала, ждала. Но не двигалась.

— Я жив, — сказала Аня.

— Ты жив, — ответил Тулбэр. — Но это не жизнь. Ты стала тюремщиком. И твой узник не забудет о тебе.

— Я знаю.

Она встала, шатаясь. Айдын подбежал, обнял ее.

— Пойдем домой.

— Домой, — повторила Аня.

Она оглянулась на шаманов. Они смотрели на нее с жалостью и уважением — жалостью к тому, кем она стала, и уважением к тому, что выдержала.

— Спасибо, — сказала она.

— Не за что, — ответил высокий. — Ты теперь наша сестра. Сестра по тьме.

Аня кивнула и пошла прочь с Айдыном, держась за его руку, как слепой за поводыря. Внутри нее билась тьма. Но где-то рядом, совсем близко, билось сердце Айдына. И этого было достаточно, чтобы идти дальше.

Дни шли. Аня училась жить с тьмой внутри. Это было похоже на сосуществование с агрессивным соседом — ты слышишь его шаги за стеной, знаешь, что он там, и стараешься не злить. Тьма требовала крови — животной, человеческой, любой. Аня не давала. Она кормила ее своей болью — каждую ночь, когда засыпала, она чувствовала, как тьма пьет ее горе, как утоляет голод слезами.

Айдын не оставлял ее ни на минуту. Он бросил работу, жил на сбережения Татьяны, которых хватило бы на пару месяцев. Он готовил, убирал, стирал, держал ее за руку, когда она кричала во сне. Он был ее якорем, ее светом, ее надеждой.

— Я хочу помочь одной женщине, — сказала Аня однажды утром. — Ей звонила знакомая. У нее муж умер, а она не может отпустить. Он приходит по ночам, садится на край кровати, молчит. Она сходит с ума.

— Ты уверена, что сможешь? — спросил Айдын. — После всего?

— Я должна попробовать. Иначе зачем все это? Зачем мамина смерть? Зачем тьма внутри? Если не помогать, то какой смысл?

— Смысл в тебе, — сказал Айдын. — В том, чтобы ты была жива и здорова.

— Я не буду здорова никогда, — ответила Аня. — Но жить — буду. И помогать — буду. Пока могу.

Они поехали к той женщине — в соседний город, на электричке, через поля, леса, маленькие станции с вечно сонными кассирами. Женщина встретила их на пороге — старая, седая, с красными глазами.

— Вы Аня? — спросила она. — Та Аня, что слышит мертвых?

— Да, — ответила Аня. — Я та, кто слышит.

Она вошла в квартиру, и тьма внутри нее зашевелилась. Здесь пахло смертью — не трупной, а той, что бывает, когда душа не может уйти. В углу комнаты, на старом кресле, сидел мужчина. Прозрачный, печальный, с руками, сложенными на коленях.

— Здравствуйте, — сказала Аня ему. — Вы муж?

— Да, — ответил он. — Я не могу уйти. Она не отпускает.

— Я помогу.

Ритуал был простым — Аня села напротив женщины, взяла ее за руки и начала петь. Не тот низкий, вибрирующий звук, который заставлял отступать духов, а другую песню — тихую, печальную, о любви, которая сильнее смерти. Женщина плакала, и в ее слезах мужчина таял, становился все прозрачнее, пока не исчез совсем, оставив после себя только легкое дуновение ветра.

— Ушел, — сказала Аня. — Он в покое. И вы будете в покое, если позволите себе жить дальше.

Женщина упала на колени, обняла Аню за ноги.

— Спасибо, — прошептала она. — Спасибо, что вернули мне жизнь.

Аня гладила ее по седым волосам и чувствовала, как тьма внутри ее довольно урчит. Она накормила ее — не кровью, а чужим горем, которое переработала в освобождение. Может быть, это и есть правильный путь? Не избегать тьмы, а использовать ее для добра?

Она не знала. Но знала, что будет идти по этому пути до конца. Даже если он приведет ее в ад.

Вернувшись домой, Аня застала в квартире Тулбэра. Старый шаман сидел на кухне, пил чай и смотрел в окно.

— Я знал, что ты поедешь, — сказал он. — И знал, что вернешься.

— Вы следите за мной?

— Нет. Я просто знаю тебя.

Он повернулся к ней, и в его глазах была та же боль, что и в день похорон.

— Тьма внутри тебя растет, Аня. Ты думала, что запечатала ее, но печать слабеет. Каждый раз, когда ты помогаешь, ты открываешь дверь. И тьма питается этим.

— Я не могу не помогать.

— Тогда ты умрешь. Или станешь той, кого мы запечатывали.

Аня села напротив, взяла его руки в свои.

— Тулбэр, вы верите в судьбу?

— Я верю в выбор.

— Я выбираю помогать. Даже если это убьет меня. Потому что если я остановлюсь, то умру еще быстрее — от пустоты, от бессмысленности. Тьма внутри меня — это не враг. Это часть меня. И я сделаю ее своей союзницей.

Тулбэр долго смотрел на нее. Потом вздохнул и достал из мешка маленький предмет — кинжал с костяной рукоятью, на которой была вырезана кабарга.

— Это тебе, — сказал он. — Кинжал шамана. Он режет не плоть — тьму. Если внутри тебя что-то пойдет не так, ударь себя в сердце. Он выжжет чужеродное.

— Вы даете мне оружие против себя?

— Я даю тебе свободу выбора. Умереть человеком или жить чудовищем.

Аня взяла кинжал. Он был холодным, тяжелым, и от него пахло древностью — как от самых старых вещей, которые помнят времена, когда люди еще не умели говорить.

— Спасибо, — сказала она.

— Не благодари, — ответил Тулбэр. — Проклянешь еще.

Он встал, собрался и ушел, оставив Аню одну с кинжалом в руках и тьмой в сердце.

Айдын вошел на кухню, увидел кинжал, помрачнел.

— Зачем он тебе?

— На всякий случай.

— Какой случай?

— Когда я перестану быть собой.

— Этого не случится, — сказал Айдын. — Я не дам.

Он сел рядом, взял ее за руку. Аня сжала его ладонь и почувствовала, как тьма внутри затихает, уступая место чему-то теплому, живому. Любви. Надежде. Будущему.

— Айдын, — сказала она.

— Что?