Тьма внутри меня

Рядом, нарушив тишину комнаты, на старой скрипучей раскладушке заворочался Тёмка. Брат сладко, по-детски потянулся всем телом, шумно зевнул и повернулся лицом ко мне. Его заспанные, чистые глаза уставились на меня с мягким любопытством.

— Диан, ты ещё спишь?

Я медленно моргнула, с трудом сбрасывая оцепенение, и повернула голову в его сторону.

— Нет — устало, почти беззвучно сказала я, будто выдохнула вместе с этим словом остатки последних сил.

— Давай в школу сегодня не пойдём, — Тёма лениво перевернулся на другой бок, поудобнее устроился на подушке и умоляюще сложил ладошки под щекой.

— Надо, Тёма, надо…

— Я не хочу, — обиженно надулся мальчик, утыкаясь носом в одеяло, и тихо, с неохотой добавил: — В школе говорят… что от меня воняет.

По моему сердцу словно с размаху резануло лезвием. Я устало закрыла глаза и беззвучно закричала внутри собственной головы: «Только не это! Господи, пожалуйста… Не подвергайте его тому же аду, через который каждый божий день прохожу я! Не ломайте его! Он ведь ещё совсем ребёнок!»

Жестокость одноклассников, вычисляющих бедноту по запаху дешёвого стирального порошка или заношенным вещам, была страшнее любых Падальщиков.

Тёма шмыгнул носом и, заметив моё молчание, умоляюще протянул:

— Ну пожалуйста, Диан…

Я тяжело вздохнула, собирая в кулак всю свою волю, и резко, жестоко отрезала, хотя на самом деле меньше всего на свете хотела ранить его маленькое, преданное сердце:

— От того, что ты не пойдёшь в школу один день, ничего в твоей жизни не изменится. Проблемы нужно встречать лицом к лицу.

— Ладно… — разочарованно пробубнил брат.

Он послушно поднялся с раскладушки, волоча ноги по полу по пути щёлкнул выключателем, и поплёлся в сторону ванной. Я проводила его взглядом, чувствуя, как невидимая петля затягивается вокруг моей шеи. Понедельник требовал идти на уроки.

Полежав ещё немного в утренней тишине, я нехотя поднялась с дивана. Откидывая край старого одеяла, я инстинктивно сжала правую ладонь в кулак — и её мгновенно, до искр из глаз, прострелила резкая, обжигающая боль.

Я испуганно посмотрела на руку, затем на вторую, и мои глаза округлились даже не от страха или паники, а от какого-то другого, дикого, всепоглощающего чувства.

На моих запястьях чёткими багрово-синими кольцами проступали тёмные разводы синяков — точь-в-точь как от наручников, к которым меня пристегнул куратор. Но хуже было другое. Вся моя правая ладонь была наискось, глубоко разрезана… осколком. Это страшное слово всплыло в моей голове чьим-то чужим, холодным и властным голосом. Воспоминание о том, как я сжимала кинжал разбитого зеркала и пронзила им голову монстра, обожгло подсознание.

— Диан, кушать пошли, — в комнату неожиданно заглянула тётя Валя, вытирая руки о фартук.

От неожиданности я крупно вздрогнула и резко спрятала обе руки за спину, а сама испуганно уставилась на неё широко распахнутыми глазами.

— С тобой всё нормально? — тётя Валя нахмурилась, заметив моё странное поведение и то, как я тяжело дышу.

— Д-да… — охрипшим голосом подтвердила я, с трудом сглотнув вязкую слюну.

— Какая-то ты напуганная. Мышь, что ли, увидела? — улыбнулась старушка, пытаясь разрядить обстановку.

— Вставай давай, я кашу манную сварила. Поедите с Тёмкой перед школой, а то знания в голове не отложатся.

С этими простыми, тёплыми словами женщина вышла из комнаты, прикрыв за собой дверь. А я, оставшись в одиночестве, снова медленно перевела взгляд на свои руки, вытаскивая их из-за спины.

Я зажмурилась, открыла глаза — и обомлела. На моих ладонях и запястьях не было ни единой царапинки. Кожа оставалась абсолютно чистой, гладкой и бледной. Синяки от наручников и глубокий порез от зеркала исчезли, словно их никогда и не было.

***

Я молча ковырялась ложкой в тарелке с манной кашей, совершенно не чувствуя вкуса еды, в то время как Тёма за обе щёки уплетал уже вторую порцию. Тётя Валя ещё вчера вечером перестирала добрую половину отданных нам вещей. Те на редкость быстро высохли к утру на батарее и теперь были надеты на нас. На Тёмке сидел чистый, аккуратный свитер, а в прихожей ждали своего часа тёплая верхняя одежда и ботинки. «Наконец-то у Тёмы появилась нормальная осенняя куртка и обувь», — подумалось мне, но совсем не оптимистично, а как-то заунывно.

Проблемы реальности отступали перед наползающей тенью сна, и радоваться этой мелкой бытовой победе у меня просто не оставалось сил. Я не помнила, когда в последний раз я нормально отдыхала. Моё сознание днем и ночью обрабатывало кучу информации, от которой хотелось отмыться. Я была уставшей, не выспавшейся, злой, но эту злость мне было тяжело проявлять открыто, как и любые другие эмоции. Я хотела быть живым человеком, но с каждым днем превращалась в набитую соломой куклу.

— Диан, ешь давай, — внезапно перебила мои мрачные мысли тётя Валя, недовольно покачав головой.

— Ты посмотри на себя, одна кожа да кости остались! А синячищи-то какие…

Женщина всплеснула руками, а я от неожиданности крепко ухватилась за слово «синячищи». В голове мгновенно вспыхнул недавний образ багровых колец от наручников на моих запястьях, которые волшебным образом исчезли.

Сердце пропустило удар, и я перевела на неё свой потухший, взгляд:

— Где?! — голос предательски сорвался на хрип. Я едва не заглянула под стол, боясь, что следы металлических оков ВАЭТН проступили на моём теле заново.

— Ну как где? Под глазами! — всерьёз констатировала женщина, убирая со стола пустую кастрюлю. — Чернющие, на пол-лица. Ой-ой, Господи, за что ж вам, малюткам, мать-то такая досталась…

Старушка горестно запричитала, привычно виня во всём беспробудное пьянство матери, а я облегчённо выдохнула и вновь поспешно уткнулась в свою тарелку. Значит, это просто обычные следы бессонной ночи и изнеможения, а не метка. На смену облегчению мне пришло сожаление, о том, что синяки и рана исчезли. Если бы они сохранились, это хоть как-то бы доказывало тот факт, что мир из сна реален так же, как и мой. Но их не осталось, а в груди появилось тянущее неприятное чувство. В горло кусок не лез, сколько бы я ни пыталась проглотить несчастную кашу.

В носу неприятно защипало, а глаза начало нестерпимо жечь от подступающих слёз. Мне было так горько, так обидно за Тёмку, за себя, за эту несправедливую, жизнь… Но я вовремя взяла себя в жёсткие руки и не разревелась. Я должна быть сильной. На Дессе меня учили выживать, а здесь я должна была любой ценой показать маленькому брату пример и никогда не сдаваться перед трудностями. Но от этих горестных, разрывающих мыслей комок в горле разросся до невероятных размеров, а слюна во рту внезапно стала вязкой и горькой.

Это была уже не просто обида на судьбу. Я физически почувствовала, как к горлу подкатила тошнота.

Поняв, что меня сейчас вывернет наизнанку прямо на клеёнку стола, я резко вскочила, опрокинув стул, и рванула из кухни в коридор, пока не поздно, прямиком к унитазу.

Сначала не выходило ничего, кроме тягучей слюны. Затем желудок начал мучительно сжиматься, выталкивая наружу горькую жёлчь с едкой примесью непереваренной каши. Из глаз не переставая лились слезы, а кожу по всему телу начало мелко, болезненно покалывать от стремительно отливающей от лица крови. Меня буквально выворачивало наизнанку.

Минут через пять, я кое-как поднялась на ватных, подкашивающихся ногах и, тяжело дыша, бессильно прислонилась спиной к холодной стене. В дверь ванной настойчиво постучали.

— Дианочка, что с тобой? — в который раз за это утро обеспокоенно спросила женщина.

Я заставила себя сделать глубокий вдох, вытерла губы тыльной стороной ладони, ополоснула лицо, прополоскала рот и только тогда медленно открыла дверь, будучи белой как снег. На меня тут же в упор уставились две пары глаз: лазурно-голубые братишки и выцветшие, полные жалости ореховые глаза соседки.

— Ты заболела? — испуганно пискнул Тёма, крепко прижимая к себе кота Тигра

Я вымученно, из последних сил улыбнулась ему, пытаясь скрыть своё состояние.

— Нет, мелкий. Всё нормально… Иди одевайся.

— Диана, куда одевайся?! — всплеснула руками тётя Валя, преграждая мне путь.

— Давай-ка я лучше сама Тёмку в школу отведу, а ты иди на диван, полежи. Может, поспишь ещё часок, полегчает…

— Нет! — вскрикнула я так неожиданно, что соседка даже отшатнулась. Слово «спать» прозвучало для меня как смертный приговор. Именно сейчас я не хотела никого видеть из них, не слышать их рассказов и уж тем более не спасаться от монстров

— Только не спать! Я лучше сама… Мне нужно прогуляться на свежем воздухе, правда. Станет легче.

— Ну, смотри, — замялась растерянная тётя Валя, недоверчиво оглядывая мою бледное лицо. — Если вдруг станет опять плохо, бросай всё и возвращайся сюда, ко мне. Хочешь, я учительнице твоей позвоню, отпрошу тебя на сегодня?

— Не надо, правда. Спасибо, тёть Валь. Мне уже легче, — протиснулась я мимо неё в узкий коридор, стараясь делать вид, что мне полегчало. Каждое земное мгновение сейчас было на вес золота, и я не могла тратить его на сон.

— Тём, ты оделся? — крикнула я вглубь квартиры. Брат послушно выбежал в прихожую, и потянулся за своей новой курткой, а я в свою очередь начала обуваться под мерное гудение в своей голове.

Когда я тоже была готова, мы тихо попрощались с тётей Валей и вышли из дома на пронизывающий, колючий воздух.

Ноябрь уже вовсю вступал в свои права, выкрасив город в мрачные тона и посыпая разбитые мокрые тротуары редкой ледяной крупой. Механически перебирая ногами, я старалась не делать глубоких вдохов, чтобы не спровоцировать новый приступ тошноты. Так мы и дошли до школы.

Там, в шумной и душной раздевалке первого этажа, я, как обычно, бережно помогла брату раздеться, поправила воротник его свитера, подала пакет со сменной обувью и отправила Тёму в класс. Его молодая учительница, проходившая в этот самый момент мимо вешалок, на секунду остановилась. Она окинула мою тощую фигуру с огромными чёрными синяками под глазами долгим взглядом, полным брезгливости и отвращения, но так ничего и не решилась сказать. Для неё мы с Тёмкой были всего лишь детьми из неблагополучной семьи.

Я в ответ тоже молча проводила её холодным, недобрым взглядом и стремительно вышла на улицу, громко хлопнув школьной дверью. В этот день я снова твёрдо решила прогулять все уроки. И мне было абсолютно наплевать, что мне будет за это от классухи или завуча. Теперь это уже не имело никакого значения. Я не сдалась, но и светлого будущего для себя не видела. Школа казалась теперь такой мелкой, бессмысленной, суетой по сравнению с той бездной, которая медленно разрывалась моей голове.

***

Не торопясь, я дошла до остановки «Школьный переулок» и через пять минут запрыгнула в сорок четвёртый автобус. Ехать пришлось тоже не долго, всего лишь четыре остановки, после чего я вышла на «Кладбище Орлы». Встав на обочине окружного шоссе, где не было домов, магазинов или тротуаров я огляделась. С обеих сторон от дороги меня обступил густой плотный лес. В начале ноября смешанные перелески берёз, осин и елей выглядели серо, мрачно и безжизненно, под стать моему настроению.

Втянув холодный воздух, я напоролась взглядом в главные кладбищенские ворота, находившиеся в пятидесяти метрах от асфальта. Немного постояв, я решительно двинулась по короткой грунтовой дорожке к бескрайним, усыпанным словно конфетти могилам с яркими ритуальными венками и искусственными выцветшими цветами. Здесь царила тишина и покой, прерывающаяся лишь редким рокотом проезжающих мимо фур, автобусов и машин.

Могилу бабушки я нашла быстро, безошибочно петляя между оградками. Благодаря тому, что мы жили не так уж далеко от кладбища, я ездила к ней достаточно часто. Возвышаясь над могилой, я зябко укуталась в тонкую куртку, и с грустью заметила, что простой деревянный крест, который мы вскладчину купили с тётей Валей, казалось, ещё совсем недавно, уже сильно почернел и покосился от осенних дождей.

Земляной холмик густо оплетала жухлая, сухая трава, а живые цветы, что я приносила в прошлый раз, превратились в чёрные гнилые веники. Я опустилась на колени прямо в подмёрзшую грязь и бережно, краем рукава протерла от пыли маленькую овальную фотографию:

— Привет, бабуль…Как там у тебя дела? — горестно спросила я, до боли вглядываясь в чёрно-белое фото на овальном металлокерамическом бланке.

— Наверное, хорошо. Там, у тебя, по крайней мере спокойно. Не то что у нас…

Бабушка умерла давно, когда мне было всего шесть лет. Она уходила мучительно и страшно — от рака поджелудочной железы. Денег на дорогостоящее импортное лечение у нашей семьи, разумеется, никогда не было, её копеечной пенсии не хватало даже на самые простые, базовые лекарства, а бесплатная государственная медицина мало чем смогла ей помочь. Когда её состояние ухудшилось до критического, врачи лишь развели руками и отправили её умирать домой.

Она сгорела буквально за три дня на моих глазах. Я до сих пор отчётливо помню те жуткие дни. Завешанные плотной чёрной тканью зеркала в коридоре, кучу незнакомого народа в нашей тесной квартире и то, как все вокруг были одеты в чёрную одежду. В той самой комнате, где мы с Тёмкой спим теперь, тогда стоял огромный, накрытый белой скатертью поминальный стол.

Мать, несмотря на то что у неё на руках оставалась шестилетняя я, а сама она была на восьмом месяце беременности, хлестала палёную водку стопка за стопкой, окончательно проваливаясь в свой бесконечный хмельной запой.

Я судорожно мотнула каштаново-рыжей головой, отгоняя эти липкие, тягостные воспоминания детства, и тихо, с надрывом сказала:

— Если бы не Тёмка… я бы давно уже пришла к тебе, бабуль. Мне тебя так сильно не хватает.

Я почувствовала, как горячие слёзы безудержным потоком потекли по моим насквозь замёрзшим, бледным щекам. Размазав их грязными пальцами, я окончательно сломалась и навзрыд разрыдалась, сжимаясь от удушающей, щемящей тоски глубоко в груди.

Я абсолютно не знала, что мне делать со своей жизнью, как защитить брата от пьяной матери и как спастись от своих снов, которые затягивали меня в самый ад. Совсем отчаявшись, я бессильно склонилась над сырой землёй, стоя на коленях прямо в осенней грязи перед покосившимся крестом, и принялась без остановки шептать в пустоту, словно пытаясь докричаться до тела, зарытого под толстым слоем земли:

— Помоги… помоги мне… пожалуйста, помоги…

Ноябрьский утренний ветер с пронзительным свистом трепал пожухлую траву вокруг меня, унося мой плач в звенящую тишину загородного кладбища.

Когда моя истерика наконец закончилась и у меня больше не осталось сил, я медленно выпрямилась и посмотрела прямо перед собой пустым, безжизненным взглядом. Эмоциональное истощение выжгло всё дотла. Я просто сидела на коленях в холодной грязи и бессмысленно смотрела вперёд.

В голове не было ни единой мысли. Земляной холм бабушкиной могилы, покосившийся деревянный крест, серое осеннее небо — всё это казалось блёклой, чужой декорацией. И тут краем глаза я заметила какое-то странное, плавное движение вдалеке среди соседних могил. Я медленно повернула голову в ту сторону и мгновенно оцепенела, позабыв, как дышать. Там, между кованых старых оградок, зловеще возвышалась та самая кошмарная Тень, которая когда-то забрала моего отчима, превратив его в мельчайшие темные частицы.

Она была огромной, метра два ростом, облачённая в чёрный плащ с глубоким, скрывающим лицо капюшоном. Но в этот раз за её спиной, мерно содрогаясь, были колоссальные, чёрные крылья, сотканные из клубящегося дыма.

Я медленно поднялась на ноги, словно заворожённая, совершенно не чувствуя холода и не отрывая от неё испуганного взгляда. Мои губы задрожали, когда я тихо спросила её:

— Ты… пришла за мной?

Но Тень не ответила. Пространство вокруг неё пошло мелкой рябью, и стоило мне на долю секунды моргнуть, как она бесшумно исчезла, растворившись в воздухе.

Тогда я в ужасе от собственной галлюцинации отступила назад. Сделав глубокий вдох, я приняла единственное правильное решение — немедленно вернуться домой, в тепло к тёте Вале.

В спешке отряхнув испачканные колени, я резко развернулась, чтобы побежать к автобусной остановке, но стоило мне повернуть корпус, как моё сердце едва не остановилось. Крылатая тень стояла прямо передо мной — в нескольких сантиметрах.

От неё веяло животным страхом и могильным холодом. Здесь на кладбище, она была словно на своём месте.

Я только успела широко распахнуть глаза от сковавшего меня дикого ужаса, как тень молча протянула ко мне свою длинную руку, коснулась моей груди и с силой толкнула меня назад, прямо на бабушкину могилу. Земля под моими ногами мгновенно разверзлась, превращаясь в вакуум, и я с безмолвным криком провалилась в непроглядную, смоляную тьму.

***

Я летела в тёмную, бескрайнюю пропасть, казалось, целую тысячу лет. Пространство и время стёрлись, превратившись в ровный, тихий гул. Но вот я закрыла глаза, а когда открыла их снова, то обнаружила, что уже стою на шатком подвесном мосту, протянутом над огромной, ледяной бездной, сверкающей голубоватыми глыбами. Внизу, во тьме ущелья, глухо рокотали ледники и клубился морозный пар.

Тень — или это был ангел, я уже сама окончательно не понимала, потерявшись в затянувшейся летаргии, — по-прежнему безмолвно стоял за моим левым плечом. Существо медленно подняло руку в сизой мгле и указало вперёд. Там, на другом конце моста, высились деревянные резные створки. Формой они отдалённо напоминали те самые ослепительные золотые врата из моих первых снов, но только эти были куда более старыми, древними, вырезанными из тяжёлого, потемневшего от времени дерева.

Мы медленно подошли к ним, и массивные створы беззвучно открылись перед нами, впуская внутрь. Внутри этого места всё оказалось таким же ветхим и монументальным, как и деревянный вход.

Я очутилась в необъятном человеческому глазу храме. Его грандиозные каменные своды уходили высоко в темноту, и все они были сплошь покрыты сложнейшей, искусной готической росписью. Эти живые, пульсирующие красками картины без слов рассказывали великую и страшную историю вселенной о демонах, ангелах, людях, других расах и о них самих… О Тенях.

Я заворожённо смотрела вверх, на эту прекрасную, величественную роспись широко распахнутыми глазами, а по всему телу лавиной прокатывалась мощная, благоговейная волна — какая бывает только тогда, когда ты стоишь перед чем-то по-настоящему первородным, божественным и священным.

Вдруг тишина храма пришла в движение.

Тени — а их в этом колоссальном зале сейчас было никак не меньше сотни — бесшумно обступили меня плотным кольцом со всех сторон. Они уставились на меня непроницаемыми провалами своих глубоких капюшонов. От этого безмолвного консилиума по телу прошелся холодный, неприятный мандраж. Я физически почувствовала исходившее от них скрытое недовольство. Но при этом каким-то внутренним чутьём я точно знала: они ничего, абсолютно ничего не могут мне сделать. Тени словно знакомились со мной, принюхивались ко мне, присматривались, но явно оставались не в восторге от этой вынужденной встречи.

Мы несколько секунд молча смотрели друг на друга, и никто ничего не делал. Гулкая тишина древнего храма давила на плечи, а сотня Теней продолжала безмолвно изучать меня из-под своих черных капюшонов. В мою голову не пришло ничего лучше, как просто развернуться и уйти прочь из этого пугающего места. Стоило мне сделать первый несмелый шаг, как Тени послушно расступились передо мною, бесшумно открывая широкий путь обратно к выходу из храма. Я вышла наружу, ступив на доски подвесного моста, а та огромная крылатая фигура безропотно, как преданный слуга, следовала за мной по пятам.

Вокруг простирался бескрайний туманный простор мрачного мира. Не знаю, зачем — может, ради глупого человеческого любопытства, — я медленно подошла к самому краю моста и посмотрела вниз, в бескрайнюю ледяную пропасть. Никакого ограждения у забора здесь не было, лишь пустота и клубящийся пар. Тень сделала шаг следом, останавливаясь за моим плечом. Тогда я резко развернулась к ней лицом, заглядывая в непроглядную тьму под капюшоном, и тихо спросила:

— Ты ведь мой хранитель, верно? Мой Ангел-Хранитель…

Фигура никак не отреагировала и привычно промолчала, не проявив абсолютно никаких эмоций. Лишь её огромные крылья из черного дыма едва заметно содрогнулись.

Тогда во мне возникло отчаянное чувство азарта, которое я никогда при жизни не испытывала. На секунду мне даже показалось, что во мне проснулось моё второе я или демоническая сущность, о которой мне говорили на Дессе. Тогда я сделала осторожный шаг назад, прямо к обрыву, будто желая на деле проверить, спасёт ли она меня, если я сорвусь. Тень осталась неподвижной. Я сделала ещё один шаг назад, оступилась… и сорвалась с деревянного настила. Но Тень среагировала молниеносно. Пространство словно замерло, и существо мертвой хваткой схватило меня за запястье, не дав упасть на дно пропасти. Его рука, державшая меня, вопреки ожиданиям оказалась вполне обычной, плотной человеческой рукой, но только кожа её была абсолютно черной, как чистые чернила или вязкий дёготь. А вместо обычных ногтей на длинных пальцах красовались острые, загнутые, словно птичьи когти, которые больно впились в мою кожу.

Всего на одну короткую, застывшую секунду Тень удержала меня над бездной за запястье. А потом её когтистые пальцы медленно разжались, существо полностью отпустило меня, и я с глухим криком полетела спиной вниз — в бездонную, ледяную темноту.

***

Моё тело резко дёрнулось, словно в конвульсиях. Было невыносимо холодно. Пальцы рук и ног окончательно окоченели, превратившись в ледышки, а в сознании царил полный хаос — я никак не могла сориентироваться в пространстве после жуткого падения с подвесного моста. Я жива? Как я смогла выжить, или быть может тень убила меня ещё до храма и теперь я лежу мёртвая на пожухлой траве. Мои мысли нарушил звук проезжающей вдалеке машины, и тут осознание жестокой реальности накрыло меня сокрушительной снежной лавиной. Я никуда не падала. Я лежу на могиле собственной бабушки. Сколько прошло секунд? Минут? Часов!?

Я судорожно пошевелила закоченевшими пальцами рук и ног — вроде шевелились, хоть и с трудом. Кое-как, преодолевая страшную слабость во всём теле, я поднялась и огляделась по сторонам. Вокруг стояла непроглядная ночь. Дрожащими руками достав из кармана старый мобильник, я взглянула на экран и похолодела: часы показывали ровно восемь вечера. Как я могла пролежать на промёрзшей земле в ноябре целый день и не замёрзнуть на смерть!? Как!? Мысли роились словно осы в улье, но вдруг меня будто окатило кипятком.

– Тёма! Господи, Тёмка! Я ведь так и не забрала его после уроков!

В голове мгновенно одна за другой выстроились ужасающие картины: мой маленький, беззащитный брат сидит совсем один в пустом тёмном холле школы, прижав к себе рюкзак рядом с ворчливым охранником, и плачет, потому что его никто не забрал. Я одёрнула себя и постаралась пресечь панику.

Еле передвигая онемевшие ноги, я из последних сил поплелась по тёмной аллее к воротам, выводящим с кладбища.

На моё огромное счастье, один из последних автобусов приехал к остановке на редкость быстро. Кое-как забравшись в полутёмный, пахнущий бензином салон, я мгновенно попала под прицел тяжёлых взглядов.

Они все до единого осуждающе, с брезгливостью уставились на меня. Я прекрасно понимала их: растрёпанная, бледная, с синяками под глазами и испачканной в кладбищенской земле куртке — я выглядела так, словно только что вылезла из могилы и теперь преспокойно еду в город по своим делам.

Все эти бесконечные десять минут обратного пути я сидела как на иголках, кусая губы до крови. Трясущимися руками я пыталась несколько раз дозвониться до тёти Вали, но механический голос в трубке упрямо твердил, что телефон абонента временно недоступен.

Когда автобус наконец притормозил в нашем микрорайоне, я выскочила из салона и чуть ли не бегом рванула к её дому, а затем вверх по лестнице, прямиком к заветной двери квартиры. Я не знаю откуда во мне появилось столько сил, после многочасового лежания на холодной земле, но сердце сейчас готово было выпрыгнуть из груди.