Академия чужой магии. Книга 2. Та, кого никто не ждал

— У вас тут что, архитектор был пьяный? — не выдержала Соня после третьего поворота, который вывел их, кажется, в тот же самый коридор, только этажом выше — или ниже, она уже не бралась судить.

— Архитектор был гений, — сказал Марк. — Это разные вещи, хотя издалека не отличить. Академию строили вокруг переходов, а переходы не любят прямых линий. Привыкай смотреть не на коридор, а на знаки.

— Какие знаки?

— Вот эти, — он, не останавливаясь, ткнул пальцем в небольшую серебряную стрелку над дверью, которую Соня приняла бы за украшение. — Они показывают, куда коридор ведёт сегодня.

— Сегодня?!

— Иногда он меняет мнение.

Соня решила, что это шутка. Потом посмотрела на лицо Марка, не нашла на нём и следа шутки и решила, что подумает об этом завтра. Завтра вообще обещало стать днём великих размышлений: у неё уже набрался приличный список.

Шли они быстро, и Соне приходилось почти бежать, чтобы не отставать. Куртка её была мокрой от лесной сырости, ботинки оставляли на чистом камне грязные следы, и каждый такой след казался ей личным оскорблением этого места — места, которое, впрочем, само её сюда притащило, так что пусть не жалуется.

— Ты всегда такой дружелюбный с новыми людьми? — спросила она, чтобы чем-то заполнить гулкую тишину коридоров и собственный страх, который поднимался тем выше, чем дальше они уходили от двора и закрывшейся трещины.

— Только с теми, кто падает мне на голову посреди ночи и начинает материться. Обычно я ещё хуже. Считай, тебе повезло.

— Утешил. Прямо камень с души.

Он обернулся через плечо — с тем же ровным, ничуть не потеплевшим выражением, что и в нише за портьерой.

— Не обольщайся. Я тебя не спасаю. Просто не хочу, чтобы отец потом три часа орал, что я опять «создаю проблемы для репутации семьи». Ты — ходячая проблема для репутации. Моя задача — довести тебя до совета с минимальным шумом. Всё.

— Утешил, — сказала Соня. — Прямо камень с души.

— Не входило в задачу, — сказал Марк и ускорил шаг.

Коридор вывел их вниз по короткой лестнице, потом в галерею с окнами во внутренний сад — сад ночью светился сам по себе, мягким зеленоватым светом, и Соня на ходу увидела цветы, которых не бывает: крупные, закрытые, с лепестками как из дымчатого стекла. Потом галерея кончилась тяжёлой дверью, Марк толкнул её плечом — и они вышли в небольшой дворик.

Дворик был совсем другой, чем главный: тихий, почти домашний, с колодцем посередине и скамьями вдоль стен. Над колодцем висела одна-единственная светящаяся сфера и неспешно покачивалась, хотя ветра не было. А у колодца стояли двое.

Высокий мужчина — первое, что подумала Соня, было «не человек», и мысль эта пришла раньше всякого страха, просто как констатация, как замечаешь, что у незнакомца зелёные глаза или шрам через бровь. Он был высок, строен и неподвижен той неподвижностью, которая бывает у очень сильных людей и у очень старых деревьев. Волосы чёрные, без единой седой нити, хотя лицу его — молодому и неподвижному — никак нельзя было дать настоящий возраст. А глаза — серые, но в сером этом вспыхивали золотые прожилки, как вспыхивают угли, если на них подуть. Он смотрел на Соню без любопытства и без враждебности — с вниманием, от которого ей захотелось немедленно проверить, на месте ли у неё лицо.

Рядом с ним стояла девушка примерно Сониного возраста. Тёмные волосы собраны в хвост, на плечах — накидка, какую носят студенты, только поношенная, настоящая, а не парадная. И лицо у неё было — Соня поняла это не сразу, а через секунду, когда девушка шагнула к свету, — своё. Земное. Обычное. С веснушками. Лицо человека, который тоже когда-то стоял вот так посреди чужого двора и считал луны.

— Магистр Кайрон Вальд, — коротко кивнул Марк высокому. — Хранитель границы. И Валерия Хрусталёва — архив академии, наша местная знаменитость. А это — Соня, если я правильно расслышал, когда она материлась в грязи.

— Я не материлась в грязи, — автоматически сказала Соня. — Я материлась рядом с грязью. Это принципиальная разница.

— Запишу в протокол, — сказал Марк.

Лера шагнула вперёд. Она не протянула руку — и Соня была ей за это благодарна, потому что рукопожатие сейчас означало бы, что всё в порядке, а в порядке не было решительно ничего.

— Ты из нашего мира, — сказала Лера. Это был не вопрос. В голосе её звучало что-то, отчего у Сони вдруг защипало в носу: так говорят люди, встретившие земляка в чужой стране после долгих лет, — с жадностью и с осторожностью одновременно.

— Из Питера, — сказала Соня. — Была в лесу с друзьями. Упала в какую-то дыру. Теперь здесь. Можно как-то короче и без «нашей местной знаменитости»?

— Можно, — сказала Лера. — Извини. Это у них тут чувство юмора такое. Марк его главный поставщик.

— Единственный, — уточнил Марк. — Остальные шутят только в отчётах.

Кайрон чуть наклонил голову. Движение было маленьким, а эффект — как от смены погоды.

— Нить нестабильна, — произнёс он. Голос у него оказался низким и ровным, без всякой театральности, и от этого каждое слово весило вдвое больше. — Разлом был рваный. Вернуть тебя сразу не получится. Пока останешься здесь. Под наблюдением.

Соня посмотрела на него. Потом на Леру. Потом на Марка, который вдруг очень заинтересовался колодцем.

— Чьим именно? — спросила она. — Наблюдением.

— Моим и Леры. И совета. Особенно совета.

Марк тихо хмыкнул.

— Особенно моего отца. Он уже наверняка знает. Кто-то из дежурных успел доложить. Он такие новости любит получать ночью. Потом весь день ходит злой и ищет, на ком сорваться.

— Марк, — сказала Лера. В голосе её не было укора — скорее привычка человека, который уже много раз произносил это имя именно этим тоном.

— Что? Я просто ввожу её в курс дела. У нас тут принято знакомить гостей с главными достопримечательностями. Вот колодец. Вот Кайрон. Вот мой отец, мысленно уже составляющий протокол.

Лера посмотрела на него внимательнее.

— Ты её нашёл?

— Она сама нашла крышу, на которой я сидел и пытался не думать о жизни. Я просто не дал ей сразу нарваться на патруль. Хотя, может, и зря. Было бы веселее.

Соня скрестила руки. Её начало потряхивать — не то от холода, не то от всего сразу, — и она скрестила руки в первую очередь для того, чтобы этого никто не заметил.

— Я вообще-то ещё здесь. И я не просила, чтобы меня «не давали нарваться».

Марк посмотрел на неё с чистым раздражением.

— Тогда в следующий раз падай где-нибудь в другом месте. Например, сразу в кабинет моего отца. Ему будет очень интересно послушать про твой лес и костёр.

— А ты всегда такой? — спросила Соня. — Или это мне персональная программа, как особенно шумной гостье?

— Он всегда такой, — сказала Лера. — С годами не лучше.

Марк не удостоил это замечание ответом.

Кайрон поднял руку. Всего лишь поднял руку, не повышая голоса, — и разговор смолк сам, как смолкали разговоры в её школе, когда в класс входил директор. У Сони это вызвало одновременно уважение и жгучее желание никогда не оказываться на месте тех, на кого эта рука однажды опустится.

— Хватит. Соня, идём. Тебе нужно место, где переночевать, и разговор с советом утром. Марк, ты тоже. Отец уже спрашивал, где ты.

Марк закатил глаза.

— Конечно спрашивал. Он всегда спрашивает, когда я пытаюсь просто посидеть в тишине.

— Он спрашивает, — ровно сказал Кайрон, — потому что крыша южной башни не место для ночных дежурств, а ты в очередной раз поменял своё дежурство на чужое уединение.

— Я не менял. Я творчески переосмыслил.

— Вот это, — сказал Кайрон, — ты ему завтра и объяснишь.

Они пошли обратно в здание, но другой дорогой: Кайрон впереди, Лера рядом с Соней, Марк — на шаг позади, и Соня спиной чувствовала его присутствие, как чувствуют человека на лестничной клетке ночью. Ей было не по себе не от него — от всего: от двора с колодцем, от золотых прожилок в глазах Кайрона, от того, что Лера сказала «ты из нашего мира» так, будто «наш мир» — это диагноз, который ставят нечасто и не всем.

— Давно ты здесь? — тихо спросила Соня, когда они поднимались по широкой лестнице с истертыми ступенями.

— Достаточно, — сказала Лера. — Достаточно, чтобы перестать считать дни. Ты тоже перестанешь. Не потому, что сдашься. А потому, что начнёшь считать другое.

— Что, например?

— Людей, которым можно доверять. Их считают медленнее, но точнее.

Соня посмотрела на неё сбоку. Лера не улыбалась. Она вообще, кажется, улыбалась редко и по делу — и от этого её редкие слова весили больше, чем вся язвительная болтовня Марка, хотя и болтовня эта, как успела понять Соня, тоже была своего рода бронёй.

* * *

Гостевое крыло оказалось похоже на старый университет, если бы его проектировал человек, который ненавидел прямые коридоры. Лестницы меняли направление на полпути, будто передумав. Двери появлялись в стенах без предупреждения — Соня готова была поклясться, что вот этой двери, с медной ручкой в виде сложенного крыла, секунду назад не было, а теперь она была и даже слегка приоткрыта, словно подслушивала. А светящиеся сферы следовали за Соней по пятам: стоило ей отстать от остальных, как одна из сфер, висевших под потолком, плавно опускалась ниже и зависала у неё над плечом, тёплая, любопытная, как уличный кот.

— Они всегда так пялятся? — спросила она.

— Только на новеньких, — ответил Марк.

— Я не новенькая. Я вообще не собиралась сюда поступать.

— Передай это сфере. Она выглядит разочарованной.

Сфера, словно услышав, чуть качнулась. Соня решила считать это совпадением. У неё сегодня был лимит на чудеса, и она его давно перебрала.

Комната, которую ей отвели, оказалась неожиданно человеческой: узкая кровать с тёмным покрывалом, стол, кресло, окно с видом на тот самый сад, что светился сам по себе, и — Соня не поверила своим глазам — умывальник с краном. Кран был медный, в виде какого-то длинношеего зверя, но это был кран, и из него, когда она осторожно его повернула, пошла вода. Обычная. Холодная. Соня подставила ладони, умылась, смыла с лица лесную грязь и чужую пыль и только тут поняла, как сильно у неё дрожат руки. Она сжала край умывальника и постояла так, глядя на своё отражение в маленьком зеркале над ним. Отражение было её: растрёпанное, бледное, с царапиной на щеке, о которой она и не знала. На ладони, под кожей, тонко светилась серебряная линия. Соня потёрла её пальцем. Линия не стиралась.

— Отлично, — сказала она отражению. — Просто отлично. Мама будет в восторге.

Лера принесла ей чистую одежду и кружку горячего настоя. Одежда оказалась мягкой, тёмной, безразмерной в том утешительном смысле, в каком бывает безразмерна одежда для больных и гостей, — и пахла она лавандой и тем самым сладковатым библиотечным запахом, который Соня уже успела возненавидеть и полюбить одновременно. Настой в кружке был тёмный, почти как чай, и от него поднимался пар с запахом трав и чего-то цитрусового.

— На вкус как чай? — спросила Соня, грея о кружку замёрзшие пальцы.

— В основном.

— А в остальном?

— В остальном он может показать самый сильный страх человека.

Соня отодвинула кружку.

— И ты решила предупредить меня после того, как принесла?

— Я хотела посмотреть, насколько ты доверчива.

— И как?

— Ты не выпила. Значит, выживешь.

Соня посмотрела на неё долго. Потом, неожиданно для самой себя, усмехнулась — первой настоящей усмешкой за эту ночь.

— У вас тут все такие заботливые? Или это входит в программу наблюдения?

— Это входит в мой личный опыт, — сказала Лера и села в кресло, поджав под себя ногу, совсем по-земному, и от этого простого жеста у Сони опять защипало в носу. — Когда я сюда попала, мне эту кружку подали без предупреждений. Я выпила. Всю.

— И?

— И полночи видела, как горит мой дом, а я стою и не могу сдвинуться. — Лера помолчала. — Утром мне сказали, что это «помогает адаптации». Что страх, который ты видел, перестаёт прятаться. Может, и правда перестаёт. Только я с тех пор предупреждаю. Всех. Даже тех, кто мне не нравится. Ты мне, кстати, нравишься.

— Я тебе нравлюсь уже минут десять как, — заметила Соня.

— Мне хватает. Я быстро составляю мнение и редко его меняю.

Они помолчали. За окном сад светился и дышал, и где-то в глубине академии глухо пробило — не часы, а тот самый металлический звук, который Соня слышала во дворе. Лера подняла голову, прислушалась — и Соня поняла, что звук этот поздний, неправильный, не по расписанию даже здесь.

Потом Лера рассказала — не всё, коротко, как рассказывают о себе люди, которые научились дозировать правду, чтобы она не задавила слушателя. Она тоже пришла из другого мира. Не из Питера — из Москвы: Арбат, метро «Сокол», должность младшего аналитика в конторе, чьё название она произнесла так, будто оно уже не имело к ней отношения. Прошла не одна осень — около трёх осеней назад. И за эти три года успела стать здесь своей — работала в архиве академии и жила вместе с Кайроном, и в академии это давно считали решённым делом.

— Совет сначала обещал мне помочь, — сказала она. — Потом начал задавать вопросы, потом составлять отчёты, а потом решил, что я слишком опасна, чтобы отпускать меня без наблюдения.

— И ты согласилась?

— Я согласилась на уроки. Не на клетку. Иногда разница держится на одном слове.

Соня впервые посмотрела на неё не как на проводника, а как на человека, который действительно понимает её страх. Не сочувствует из вежливости, не успокаивает из долга — понимает. Изнутри. Как понимают друг друга люди, пережившие одну и ту же аварию, пожар, войну.

— Скажи честно, — попросила Соня. — Отсюда возвращаются?

Лера долго смотрела в окно, на светящийся сад.

— Честно — я не встретила никого, — сказала она наконец. — Я первая кто сюда попал, и я не ушла сама, добровольно я осталась.

— Очень обнадёживает.

— Я не умею обнадёживать враньём. Привычка здешняя. Тут враньё вообще плохо держится — магия его не любит. — Она встала. — Спи. Утром будет совет, будет много вопросов и мало ответов. Тебе понадобятся силы и твоё фирменное хамство. Я видела, как ты разговариваешь с Марком. Не растеряй.

— Это был комплимент?

— Это был совет, — сказала Лера и вышла, прикрыв за собой дверь, которой, Соня могла поклясться, ещё минуту назад в этой стене не было.

* * *

Соня не спала.

Она честно пыталась. Легла, натянула покрывало до подбородка, закрыла глаза и стала слушать академию — а академия, как выяснилось, ночью не спала тоже. Где-то капала вода, размеренно и терпеливо. Где-то далеко, этажом ниже или выше, кто-то играл на чём-то струнном — или это пели сами стены, она уже ничему не удивлялась. Сфера, приставленная к ней, как персональный надзиратель, погасла и висела в углу тёмным шаром, но Соня всё равно чувствовала, что за ней наблюдают, — если не сфера, то само здание, каменное, старое, с голубой вышивкой знаков на стенах и очень хорошей памятью, как сказал Марк.

Она думала о Насте. О том, что Настя сейчас наверняка звонит ей на телефон, который остался лежать у костра, и телефон звонит в пустом лесу, и от этого звонка, может быть, прямо сейчас с ветки падает какая-нибудь ни в чём не виноватая птица. Думала о Диме, который будет шутить ещё час, а потом перестанет, и это будет страшнее всего. Думала о матери, которой надо звонить по воскресеньям, а сегодня как раз было воскресенье — или уже понедельник, она запуталась, и от этой простой, бытовой запутанности на неё вдруг накатило такое отчаяние, что она села на кровати и обхватила колени руками.

— Так, — сказала она себе шёпотом. — Плакать будешь завтра. По расписанию. После совета. Сейчас спи.

Спать не получалось ещё и потому, что в голове крутились чужие фразы. Не Кайрона, не Лерины — Марковы. «Не обольщайся. Я тебя не спасаю». «Не входило в задачу». Соня переворачивалась с боку на бок и придумывала ответы — колкие и точные, от которых он наконец перестал бы смотреть на неё как на помеху в своём вечере. “Ты в другом мире, — сказала она себе. — Утром тебя будет допрашивать совет. А ты репетируешь перепалку с сыном местного начальника. Гордись собой.” Но его слова засели — а Настя всегда говорила: забывают тех, кто не задел. Марк Мэтри задел. И это бесило сильнее всего остального, вместе взятого.

И тут за стеной раздался глухой удар.

Не громкий — глубокий. Как будто где-то в толще здания, в самой его каменной утробе, что-то огромное сдвинулось с места и ударилось о что-то ещё более огромное. Пол под кроватью едва заметно дрогнул, кровать скрипнула, кружка на столе звякнула о блюдце. Потом стало очень тихо — той особенной тишиной, которая бывает сразу после удара, когда весь мир затаил дыхание и ждёт, будет ли второй.

Соня вскочила. В темноте она нашарила на стуле одежду Леры и натянула её прямо поверх ночной рубашки, которую ей выдали вместе с комнатой. Руки не слушались. Серебряная линия на ладони в темноте светилась ярче, чем днём, — тонкая, как нить накаливания, — и Соня, глядя на неё, с ужасом поняла, что линия отзывается на что-то за стеной: пульсирует. В такт. Как второе сердце, которое бьётся не в ней, а где-то в глубине здания, и её собственное — маленькое, серебряное — просто подхватило ритм.

Дверь — та самая, которой не было, — приоткрылась сама.

— Это часть программы гостеприимства? — спросила Соня, когда Марк появился у двери.

Он стоял на пороге без накидки, в рубашке, с взъерошенными волосами, и на этот раз в нём не было ничего от ленивого насмешника с крыши. Он был собран, как человек, который проснулся от первого же звука и уже успел всё понять — или всё испугаться, что в его случае выглядело примерно одинаково.

— Если бы, — сказал он. — Не выходи из комнаты.

— Ты только что сказал мне, что я под наблюдением. Я не собираюсь сидеть в темноте и ждать, пока стены начнут разговаривать.

— Стены здесь разговаривают редко.

Она прошла мимо него в коридор. Коридор был тёмен, только знаки на стенах тлели тускло, как угли в золе, и по ним, от дальнего конца к ближнему, пробегала волна света — словно здание что-то вспоминало, передавая воспоминание от камня к камню. Марк выругался вполголоса и пошёл за ней.

— Упрямая, — сказал он.

— Практичная. У нас в лесу, когда ночью что-то стучит, принято выходить и смотреть, а не ждать, пока оно само зайдёт в палатку.

— У вас в лесу, — сказал Марк, — не живут восемьсот лет и не помнят всех, кто когда-либо падал с неба.

— А тут живут?

— Тут — да.

На лестнице они встретили Кайрона. Он поднимался им навстречу — быстро, беззвучно, и темнота вокруг него не казалась ему помехой. В руках он держал металлическую пластину — размером с ладонь, тяжёлую на вид, покрытую свежими трещинами. Трещины светились тем же серебром, что и линия на Сониной ладони, и гасли прямо на глазах, остывая, как остывает раскалённый металл.

Соня остановилась.

— Это что?

— Ядро сторожевого знака северной лестницы, — сказал Кайрон. — Было.

— Было?

— Оно треснуло само. Без удара, без заклинания, без приказа. — Он перевёл взгляд на Соню, и золотые прожилки в его серых глазах вспыхнули так, что она впервые за ночь испугалась по-настоящему — не здания, не двух лун, а того, что стоит за этим взглядом: взрослого, древнего понимания, в котором ей, Соне, отводилось место, о котором она ещё ничего не знала. — Старое крыло активировалось, — сообщил он. — И это произошло в тот момент, когда Соня вошла в академию.

— Вы хотите сказать, что я разбудила здание? — спросила Соня.

— Я хочу сказать, что здание узнало тебя. А это куда хуже.

Тонкая жила света в полу лестницы вспыхнула в последний раз и погасла. Где-то очень глубоко, под камнем, под землёй, под самой академией, что-то — Соня так и не смогла бы потом объяснить, что именно, — вздохнуло и затаилось. Как затаивается зверь, который не собирается нападать. Который собирается ждать.

Марк стоял рядом и молчал. И Соня, глядя на его молчание, поняла вдруг простую вещь: сегодняшний день — лес, костёр, её прежняя жизнь — закончился окончательно. Не когда она упала. Не когда увидела две луны. А сейчас. Потому что дом, в который она попала, оказывается, ждал её.

— Ладно, — сказала она, и голос её дрогнул только на первом слове. — Разбудила так разбудила. Что теперь будем делать?

— Теперь, — сказал Кайрон, опуская треснувшую пластину в карман, — мы все пойдём спать. А утром совет будет задавать тебе вопросы. И я очень советую тебе, Соня, отвечать на них правду. Всю. Даже ту, в которую ты сама ещё не веришь.

Он развернулся и стал спускаться — туда, в темноту, из которой поднялся. — Дальше сама, — сказал Марк, остановившись на лестничной площадке и не сделав ни шага к её двери. — Дверь — та, которой нет. Откроется, если нажать на ручку и подождать. Не откроется — стучи и жди дежурных. По коридорам ночью не броди.

— А если заблужусь? — спросила Соня.

— Тогда ищи дежурных. Не меня. Свой долг на сегодня я выполнил.

— И какой же это долг?

— Ты не в камере и не в отчёте патруля, — сказал Марк. — Считай, что это много. Спокойной ночи. Хотя спокойной она не будет.

И он ушёл вниз по лестнице — быстро и не оборачиваясь, как человек, который закрыл последнее на сегодня дело.

Марк спустился на два пролёта — и остановился. Сам не понял зачем. Проблема была сдана: Кайрону, совету, утру. Можно было идти спать с чистой совестью человека, выполнившего долг. Он честно объяснял себе задержку знаком на камне и кольцом матери: риск, разлом, семейная тайна — уважительные причины. Из головы при этом не выходило другое: её лицо в момент, когда трещина закрылась. Не страх — злое, собранное понимание, что её жизнь только что кончилась. “Могла бы и разреветься, — подумал Марк с необъяснимым раздражением. — Было бы проще.” И пошёл вниз — быстро, злясь на неё за то, что она ему эту ночь не упростила.

Соня дошла до своей двери одна. Дверь, которой не было, открылась — медленно, словно и она ещё не решила, признавать ли новую хозяйку.

А за их спинами, в темноте северной лестницы, на камне, где только что остыла треснувшая пластина, медленно проступал знак — круг, перечёркнутый серебряной чертой. Проступал и гас. Проступал и гас. Как будто здание во сне повторяло одно и то же слово и никак не могло вспомнить его до конца.

Глава 3. Книга размыкателей

Соня проснулась от того, что кто-то вежливо, но настойчиво стучал в дверь.

Вежливость в этом мире, как она успела заметить ещё ночью, была понятием растяжимым. Стук повторился. Потом ещё раз. Потом дверь приоткрылась ровно настолько, чтобы в щель просунулась рука со сложенной одеждой, и незнакомый голос сообщил:

— Совет соберётся через полчаса. Вас ждут.

— Совет мог бы подождать, пока я хотя бы вспомню, в каком мире нахожусь, — пробормотала Соня, садясь на кровати.

Дверь закрылась. Вежливость, очевидно, тоже решила не задерживаться.

Комната в гостевом крыле за ночь не стала уютнее. Высокий потолок терялся в полумраке. Узкое окно, забранное витражом из синего и серебряного стекла, пропускало свет двух лун — одна уже бледнела, вторая ещё держалась на тёмном небе, как будто не могла решить, утро сейчас или всё-таки нет. Сферы-светильники, которые вчера вечером следовали за Соней по коридору, теперь висели у стены неподвижно, но стоило ей спустить ноги с кровати, как одна из них ожила и подлетела ближе.

— Ты тоже будешь пялиться? — спросила Соня. — У меня сегодня насыщенная программа. Совещание, допрос, возможно, публичное сожжение. Выбирай, что интереснее.

Сфера, разумеется, не ответила. Но свет её стал чуть теплее, и Соня решила считать это сочувствием.

Одежда, которую ей принесли, оказалась местной: длинная тёмная туника, брюки из плотной ткани и ботинки, удивительно точно севшие по ноге. Свои джинсы, мокрые и грязные после леса под Выборгом, лежали на стуле, и от одного взгляда на них у Сони сжалось горло. Джинсы. Монетка. Крошки от батончика, который она собиралась съесть у костра. Вся её прежняя жизнь умещалась сейчас на одном стуле, и это было почему-то страшнее двух лун.

Она умылась холодной водой из медного таза, кое-как пригладила волосы и посмотрела на ладонь.

Серебряная линия никуда не делась. За ночь она стала, кажется, даже чётче: тонкая, как трещина на фарфоре, она пересекала ладонь от основания указательного пальца к запястью. Под кожей по-прежнему что-то едва заметно шевелилось, словно там, внутри, кто-то натянул проволоку и теперь проверял её на прочность.

— Отлично, — сказала Соня своему отражению в тёмном стекле окна. — Только светящейся ладони мне и не хватало для полного комплекта попаданки.

Отражение ничего не ответило, но Соня могла бы поклясться, что на долю секунды женщина в стекле выглядела старше её самой и смотрела с каким-то странным, почти виноватым сожалением. Соня моргнула — и снова увидела только себя: бледную, растрёпанную, злую от недосыпа и страха.