Академия чужой магии. Та, кого никто не ждал

Алисия Гудерман

Академия чужой магии. Та, кого никто не ждал

Алисия Гудерман

АКАДЕМИЯ ЧУЖОЙ МАГИИ

Книга 2 : Та, кого никто не ждал

Глава 1. Небо с двумя лунами

Соня не собиралась никуда пропадать.

Это важно уточнить сразу, потому что потом, когда всё завертелось, нашлись бы люди — а точнее, не совсем люди, — готовые утверждать обратное. Что она сама виновата. Что она что-то там открыла, разбудила, нарушила и вообще вела себя как типичная героиня дурного романа: полезла, куда не просили, и получила полный комплект неприятностей. Так вот — нет. В то утро у Сони были планы простые, земные и совершенно негероические: сварить кофе на костре, съесть бутерброд, который Настя наверняка приготовила с избытком горчицы, и к вечеру вернуться в Питер, пахнущей дымом и хвоей, с полным рюкзаком пустых банок и чистой совестью.

Они выехали из Питера рано утром — трое друзей, две палатки и один общий костёр, который всегда разжигали слишком близко к палаткам, хотя каждый раз клялись, что «вот сейчас-то точно отойдём подальше». Лес под Выборгом уже начал желтеть. Не той нарядной, открыточной желтизной, которой хвастаются календари, а тихо и по-настоящему: берёзы у дороги стояли прореженные, осины дрожали на ветру последними листьями, а под ногами шуршала первая опавшая листва, перемешанная с хвоей. Пахло мокрой хвоей, холодной землёй и тем особенным запахом, который бывает только в лесу после дождя, — запахом грибов, прелых листьев и свободы, у которой, правда, срок годности всего одни выходные.

Дима всю дорогу спорил с Настей, чей рюкзак тяжелее. Это был их вечный спор, почти традиция, почти ритуал: Дима утверждал, что Настя берёт с собой половину квартиры, включая фен, который в лесу негде включить, а Настя отвечала, что Дима берёт три банки тушёнки «про запас», хотя запас этот заканчивается обычно ещё до первой стоянки. Соня в спор не встревала. Она давно поняла: в любом походе должен быть один человек, который не спорит, а просто идёт и несёт котелок. Этим человеком почему-то всегда оказывалась она.

К полудню они разбили стоянку на небольшой поляне, где ельник расступался, образуя что-то вроде неровного круга, а посередине чернело старое кострище — кто-то уже стоял здесь до них, и Соня машинально отметила, что место хорошее: сухо, от ветра закрыто, до воды, судя по карте в телефоне, метров триста. Телефон, впрочем, уже тогда показывал одну палочку связи и делал вид, что это прилично.

— Если мы здесь промокнем, я тебя прибью, — сказала Настя, глядя на небо.

— Мы не промокнем, — ответил Дима с уверенностью человека, который прогноз погоды не смотрел, но очень в себя верил. — Я чувствую.

— Ты вчера чувствовал, что автобус не опоздает, — напомнила Соня. — Мы ждали сорок минут.

— Это был другой уровень предчувствий.

Соня только хмыкнула и пошла за хворостом, потому что у костра снова закончились сухие ветки. Это тоже была традиция: сухие ветки всегда заканчивались именно тогда, когда чай уже почти закипал, а все уже расселись и никому не хотелось вставать. Соня вставала. Не из героизма — из практичности: сидеть и ждать, пока кто-то другой сообразит, она не умела.

— Соня, только не уходи далеко! — крикнула Настя ей вслед. — А то опять потеряешься и будешь орать, что мы тебя бросили!

— Я не теряюсь, я исследую! — отозвалась Соня, подбирая первую попавшуюся ветку и критически её оглядывая. — И я не орала. Я звала. Громко и с достоинством.

— Достоинство было слышно за километр! — крикнул Дима.

— Вот и радуйтесь, что у вас такой слышный друг!

Она шагнула между двух ёлок — старых, с низко опущенными ветками, пахнущих смолой и сыростью, — и пошла чуть в сторону от поляны, туда, где накануне заметила целое скопление валежника. Лес вокруг стоял тихий. Не мёртвый — в мёртвом лесу не бывает такой тишины, — а настороженный: где-то далеко стучал дятел, потом смолк, словно и он прислушивался. Соне это не понравилось, хотя она и не смогла бы объяснить, что именно. Просто в какой-то момент она поняла, что не слышит больше ни Диму, ни Настю, хотя ушла от стоянки минут на пять, не больше, и костёр должен был быть совсем рядом — крикни, и долетит.

Соня пошла медленнее, огибая корни и прислушиваясь к собственным шагам. Ей было двадцать три, она работала, платила за квартиру, умела менять прокладку в кране и договариваться с сантехником по телефону так, что сантехник приезжал в тот же день, — словом, считала себя взрослым, состоявшимся человеком, которого трудно чем-то напугать. Но лес в тот день пугал её именно своей обычностью. Всё было как всегда: те же ёлки, тот же мох, тот же дятел где-то в вышине. Только звуки, поняла она вдруг, шли не оттуда, откуда должны. Дятел стучал — но эхо возвращалось с задержкой, будто лес был больше, чем выглядел. Капли падали с веток — но, подняв голову, Соня не увидела мокрых веток. А потом она заметила, что её собственная тень — полдень, солнце почти в зените, тени быть почти не должно — лежит перед ней длинная, вечерняя, и тянется не к стоянке, а от неё. В глубь леса. Туда, где между корней лежала та самая толстая сухая ветка.

— Так, — сказала Соня вслух, потому что собственный голос в тишине — уже компания. — Я просто устала. Я просто мало спала. Мы встали в пять утра, и я сейчас найду эту чёртову ветку, вернусь и выпью чаю.

Она остановилась. Повертела в руках ветку.

— Настя? — позвала она. Не громко. Просто проверить.

Лес не ответил.

— Очень смешно, — сказала Соня в пространство. — Дима, если это ты решил подкрасться и заорать, учти: у меня в руке палка, и я нервная.

Тишина. Только капли где-то капали с веток, хотя дождь кончился ещё утром.

Соня сделала шаг назад, к стоянке — и тут заметила впереди, между корней старой ели, ещё одну ветку, толстую, сухую, как раз такую, какие дольше всего горят и не дымят. Она наклонилась за ней, протянула руку…

И почувствовала, как земля под правой ногой провалилась.

Не мягко, как в болоте, когда нога уходит в жижу постепенно и успеваешь подумать «ну вот, опять». Резко. Будто кто-то выдернул кусок почвы прямо из-под подошвы — одним движением, как фокусник дёргает скатерть, только скатертью в этот раз оказалась сама земля, а посудой — Соня.

Она вскрикнула, выронила ветку и упала вперёд. Вместо земли под ладонями оказался холодный воздух — пустота, из которой тянуло странным, неправильным холодом: не зимним, не погребным, а каким-то… глубоким. Как будто внизу, под тонким слоем леса, не было ничего, кроме расстояния. Соня успела увидеть — и это «успела» потом долго не давало ей покоя, потому что невозможно увидеть такое и остаться прежним человеком, — как трещина в воздухе рваными краями захлопнулась за её спиной. Именно в воздухе. Не в земле. Трещина висела на уровне её роста, края её светились тускло, как светится трещина в льду против солнца, и она смыкалась, сшивая лес обратно в единое целое, — без неё.

Мир перевернулся.

Падение было недолгим и очень обидным. Соня не летела красиво, как в кино, — она кувыркнулась, попыталась ухватиться за что-нибудь, ничего не нашла, ударилась о твёрдое плечом, потом боком, перекатилась и замерла, прижавшись щекой к холодному камню и тяжело дыша. Где-то в рюкзаке — нет, рюкзак остался у костра. Всё осталось у костра: рюкзак, телефон, палатка, друзья, город, планета. У Сони остались только она сама, её куртка, дурацкая ветка, которую она, оказывается, так и не выпустила из левой руки, и адреналин, который стучал в висках так, что заглушал мысли.

Она лежала и считала вдохи. Один. Два. Если дышится — уже неплохо. Три. Руки-ноги двигаются. Четыре.

Над ней было тёмное небо.

Две луны.

Одна яркая, крупная, с неровным краем и тёмными пятнами морей — почти как дома, только неправильного, чуть зеленоватого оттенка. Вторая — бледная, почти призрачная, меньше первой раза в три, и висела она не там, где положено спутнику, а откровенно сбоку, как будто её приклеили к небу в последний момент и забыли подровнять.

Соня посмотрела на них. Потом закрыла глаза. Открыла. Луны не исчезли. Вторая даже, кажется, стала чуть ярче, словно ей польстило внимание.

— Охуеть, — тихо сказала Соня себе. — Это что, новый уровень похода?

Где-то рядом кто-то коротко рассмеялся.

Соня резко села — и тут же пожалела об этом, потому что плечо отозвалось глухой болью, а мир на секунду поплыл. Но сидеть было необходимо, потому что валяться на спине и разговаривать с невидимыми смеющимися голосами она не собиралась. Мало ли кто там смеётся.

На краю низкой каменной крыши, свесив ноги и болтая одним ботинком в воздухе, сидел парень. Тёмные волосы, чуть длиннее, чем нужно, падали на лоб, и он время от времени сдувал их с глаз — машинально, как делают люди, которым давно пора подстричься, но они упорно делают вид, что так задумано. Одежда на нём была тёмная, не форменная, но и не случайная; у пояса — ничего похожего на оружие, что Соня отметила с облегчением, и что-то вроде тонкого металлического браслета на запястье, что она отметила без всякого облегчения, потому что в эту ночь всё непонятное автоматически записывалось в угрозы. Он смотрел на неё сверху вниз с таким выражением, будто только что увидел особенно неудачную шутку и теперь решал, смеяться ему второй раз или всё-таки пожалеть исполнителя.

— Ещё одна, — сказал он лениво. — Только этого нам не хватало. Ты хоть живая или уже можно не напрягаться?

Соня моргнула.

— Ты кто вообще?

— Тот, кто сейчас смотрит, как ты валяешься посреди двора академии и портишь мне вечер. Марк. А ты, судя по всему, очередная попаданка. Поздравляю. Здесь за это обычно либо сажают под замок, либо отправляют обратно. Если повезёт.

Он спрыгнул с крыши легко, как человек, который проделывал это двести раз и давно перестал считать прыжок событием, и подошёл ближе. Соня успела заметить, что двор вокруг — огромный, вымощенный тёмным камнем, с арками по периметру и башнями, уходящими в небо с двумя лунами. В окнах башен горел свет — не электрический, а тёплый, дрожащий, как от свечей, только слишком ровный для свечей. Где-то далеко пробили часы. Или не часы — звук был глухой, металлический и совершенно не похожий на всё, что Соня слышала раньше.

— Академия? — переспросила она, потому что мозг, как верный секретарь, цеплялся за знакомые слова и отказывался обрабатывать остальные. — Какая ещё академия? Я была в лесу. Под Выборгом. У нас костёр. Друзья ждут. Я за хворостом отошла на пять минут.

Марк хмыкнул.

— Красивая история. Только лес твой остался по ту сторону. А здесь — Императорская академия. И если ты сейчас не встанешь и не уйдёшь со мной, через минуту сюда сбежится половина дежурных, и тогда уже мой отец будет решать, что с тобой делать. А он не любит сюрпризы. Особенно такие шумные. И пойми главное: попаданка здесь — не гостья. Это угроза, расследование и неделя хлопот для всех, кто окажется рядом. А ты только что оказалась рядом со мной.

— Твой отец?

— Глава совета. Так что да, лучше иди за мной. Пока он не узнал, что его сын снова влез куда не надо. Хотя, честно говоря, мне уже всё равно. Просто не хочется слушать его лекцию в три часа ночи.

Соня поднялась. Получилось не с первой попытки: ноги дрожали, камень под подошвами казался слишком гладким, слишком настоящим, а ещё она вдруг обнаружила, что всё ещё сжимает в руке проклятую ветку. Она посмотрела на ветку. Ветка была из её леса. Из её мира. Сухая, с облупившейся корой и следами муравьиной дорожки. Соня стиснула её крепче — и не стала бросать. Если уж тащить с собой в другой мир сувенир, то пусть это будет хотя бы не магнитик.

— А если я не пойду? — спросила она. Просто чтобы услышать ответ. Просто потому, что соглашаться молча и сразу — не в её характере, особенно когда предлагают это таким тоном.

Марк посмотрел на неё с лёгкой усмешкой.

— Тогда останешься здесь и будешь объяснять патрулю, почему ты упала с неба. Они, кстати, очень любят такие истории. Особенно когда рассказчик ещё и в грязи. Идём уже.

Он развернулся и пошёл, не проверяя, идёт ли она за ним. Соня выругалась — тихо, вполголоса, одним из тех слов, которые её мама до сих пор считает несуществующими, — и пошла следом.

Идти пришлось быстро. Марк двигался по двору так, словно у него в голове была карта, а у Сони в голове был только сплошной вопросительный знак, и она спотыкалась о каждую вторую плиту. Двор вблизи оказался ещё больше, чем с земли: арки уходили вверх ярусами, между ними темнели галереи, а за одной из решётчатых дверей что-то шевельнулось — крупное, медленное — и Соня благоразумно решила не вглядываться. Воздух здесь пах не лесом, а камнем, пылью и чем-то сладковатым, как пахнет в старых церквях или в библиотеках, где книги старше всех живых.

— Это что, всё одна академия? — спросила она, запыхавшись. — Она размером с район.

— С город, — поправил Марк. — Ты видишь только внутренний двор южного корпуса. Не впечатляйся раньше времени, впереди ещё главный зал, библиотека и старое крыло. Последнее, правда, лучше не видеть.

— А что в старом крыле?

— Старость, — сказал Марк. — Идём быстрее.

Она посмотрела вверх, на две луны, и поняла, что не может не смотреть: взгляд сам возвращался к небу, как язык возвращается к больному зубу.

— А луны? — спросила она. — Их правда две? Или у меня просто двоится от удара?

— Правда две. Имён у них нет. Были когда-то, говорят, но так давно, что даже летописи путаются. У нас из-за них даже календарь другой. Привыкнешь.

— Привыкну? — Соня едва не остановилась. — Я не собираюсь привыкать. Я собираюсь домой.

— Все так говорят в первую ночь, — сказал Марк без всякой злобы, почти равнодушно, и от этого равнодушия ей стало холоднее, чем от его насмешек. — Особенно громко это говорят те, кто остаётся.

Она хотела спросить, многие ли оставались до неё, и сколько из них потом переставали говорить про дом вообще. Вопрос уже вертелся на языке — но тут справа, из тёмной галереи, донёсся звук шагов и приглушённый звон, как будто кто-то шёл в латах и очень старался идти тихо. Марк мгновенно изменился в лице, схватил Соню за рукав и втянул в нишу между двух колонн, за тяжёлую портьеру, пахнущую пылью и лавандой.

— Тихо, — выдохнул он ей почти в ухо. — Патруль.

Соня замерла. Её сердце колотилось так громко, что она была уверена: его слышно даже за портьерой. Мимо, в трёх шагах, прошли двое — Соня видела только ноги в тёмных сапогах и край плаща, по которому бежали те же голубые знаки, что вспыхивали на стенах, только тусклее, как вышивка. Один из стражей что-то сказал на незнакомом языке — коротко, вопросительно. Второй ответил. Пауза. Соня перестала дышать.

Потом шаги удалились, звон стих за поворотом галереи, и Марк, выждав ещё несколько секунд, отпустил её рукав.

— Повезло, — сказал он.

— А если бы не повезло?

— Тогда ты бы сейчас объясняла им про свой костёр. А я бы объяснял отцу, почему я опять «создаю проблемы». У каждого своя форма развлечений.

— Ты поэтому меня прячешь? Из-за отца?

— Патруль — люди моего отца, — сказал Марк. — Увидят тебя — поднимут шум, составят отчёт, и через десять минут во дворе будет половина совета. Мне этот цирк не нужен. Поэтому ты сейчас молчишь и идёшь за мной. Не из благородства — из расчёта.

Соня посмотрела на него в полутьме ниши. Вблизи он оказался моложе, чем ей показалось на крыше, — её ровесник, может, на год старше. Но смотрел он на неё без всякого ровеснического тепла: как на досадную помеху, которую надо убрать с дороги, пока не наделала шума. Под глазами у него лежали тени человека, который плохо спит не первую неделю, но сочувствия это у Сони не вызвало. Вызвало ясность: рассчитывать здесь придётся только на себя — и на то, что его расчёты пока совпадают с её выживанием.

В нише было тесно, и от него пахло книгами и озоном — как после грозы, только книгами сильнее. Соня отметила это совершенно некстати и разозлилась: злость на себя на секунду даже перебила страх. Но хуже было другое. Его равнодушие не пугало — пугали патруль, луны и светящаяся рука. Оно задевало. Мелко и обидно, как задевает человек, который смотрит на тебя как на мусор, подлежащий выносу до утра. “Мне не должно быть до этого дела, — подумала Соня. — У меня вообще не должно быть до него дела.”

— Ладно, — сказала она. — Веди. Но учти: если окажется, что ты меня ведёшь в какой-нибудь подвал с цепями, я буду очень громко орать. У меня это, говорят, хорошо получается. Слышно за километр.

— Учту, — сказал Марк. — Идём. И ветку свою не потеряй, вдруг это ваше местное оружие.

— Это, — сказала Соня с достоинством, — мой единственный друг в этом мире. Не оскорбляй его.

Марк ничего не ответил. Только посмотрел на ветку так, будто и она была лишней в его вечере.

До этого дня Соня считала себя человеком практичным. Она не верила в приметы, не читала гороскопы, пересылала цепочки «счастья» исключительно из вредности — не пересылала, наоборот, удаляла, — и всегда смеялась над историями о людях, которые «случайно попали в другой мир». У неё была работа, съёмная квартира с вечно капающим краном, мать, которой нужно было звонить по воскресеньям, и друзья, которые ждали её сейчас у костра с остывающим чаем. Теперь она шла по чужому камню под двумя лунами за незнакомым парнем с самомнением размером с башню и понимала, что у реальности отвратительное чувство юмора. Просто отвратительное. Настолько плохое, что даже Дима со своими шутками про «другой уровень предчувствий» на её фоне выглядел мастером тонкой иронии.

— Скажи, что это розыгрыш, — попросила она, оглядывая двор. Стены двора были высокие, старые, из того же тёмного камня, и по ним, как жилы по мрамору, тянулись тонкие светящиеся линии, которые то вспыхивали, то гасли в каком-то собственном ритме — будто здание дышало во сне. — Где камеры? Где ваши друзья с телефоном? Сейчас кто-нибудь выйдет из-за угла и скажет, что я проиграла спор.

— Если бы это был розыгрыш, — ответил Марк, не оборачиваясь, — его устроил бы кто-нибудь, кому ты интересна. Мне ты не интересна. Ты — проблема, которую надо довести до утра и сдать совету.

— Взаимно, — сказала Соня. — Ты тоже не подарок.

— Тем проще, — сказал Марк. — Меньше разочарований.

Соня поймала себя на том, что смотрит на него. Не слушает — смотрит. На рост: он был выше её на голову, а она терпеть не могла смотреть снизу вверх на людей, которые её раздражают. На голос — низкий, ленивый, будто каждое слово он выдавал по большому одолжению. На тёмные глаза, ни разу не потеплевшие за весь разговор. “Прекрасно, — подумала Соня. — Ты упала в чужой мир, у тебя светится рука, тебя собираются сажать под замок, а твой мозг в этот момент каталогизирует хамоватого парня с крыши. Молодец. Так держать.”

Она хотела ответить чем-нибудь достойным, но тут на стенах двора вспыхнули голубые знаки.

Это произошло беззвучно и оттого особенно страшно. Знаки проступили сквозь камень, как проступают чернила сквозь промокашку: сначала один, у арки, потом второй, потом сразу десяток — по всему периметру двора, на высоте человеческого роста, треугольники, круги и ломаные линии, которых Соня никогда не видела и которые, тем не менее, казались ей смутно, неправильно знакомыми. Воздух сгустился. Соня почувствовала, как он давит на грудь, будто мир на мгновение наклонился к ней, принюхался — и пытается решить, принадлежит ли она ему. От этого взгляда без глаз у неё зачесалось между лопатками.

А потом на её ладони появилась серебряная линия.

Она не болела. Линия проступила изнутри, как проступает вена, — тонкая, светящаяся, она пересекла ладонь от основания большого пальца к запястью и чуть дрогнула, когда Соня сжала руку в кулак. Под кожей словно шевелилась тонкая проволока. Не больно. Хуже. Чуже.

— Марк, — позвала она тише. Намного тише, чем ей хотелось бы. — Это нормально?

Он перестал улыбаться. Впервые с момента её падения — перестал полностью: лицо его изменилось так быстро и так заметно, что Соня поняла — вот теперь ей действительно стоит испугаться, потому что испугался он.

— Нет. Но пока не кричи. Если защита академии тебя заметила, скоро придут стражи.

— Защита? — переспросила она. — Она что, живая?

— В некотором смысле. И у неё очень хорошая память.

Он шагнул к ней — быстрее, чем прежде, без всей своей ленивой грации, — и Соня отшатнулась машинально, но он не к ней тянулся: он смотрел мимо неё, назад, туда, где она упала.

Пока они шли к арке, Соня несколько раз оглянулась. Там, где она упала, камень был целым — огромная плита без единой трещины, по которой ещё минуту назад она каталась, собирая синяки. Однако в его поверхности мерцала едва заметная трещина. Не физическая — плиту она бы не расколола, — а световая: тонкая, как волос, линия чужого света, которая то проявлялась, то исчезала, будто что-то за камнем дышало в такт её собственному дыханию. И сквозь этот свет — или ей показалось, или она просто очень хотела, чтобы показалось, — ей послышался далёкий шум костра и голос Насти. Такой близкий. Такой невозможный.

— Соня! — звала Настя где-то там, за камнем, за миром. — Соня, ты где?!

Соня рванулась назад.

Марк перехватил её за запястье — резко и совершенно безлично, как перехватывают не человека, а дверь, которую нельзя дать распахнуться. Хват был крепким, и в нём не было ничего, кроме расчёта: удержать, остановить, не дать наделать шума.

— Отпусти!

— Если бросишься туда сейчас, можешь провалиться ещё глубже. Я не знаю, куда ведёт этот разлом.

— А я знаю, куда мне нужно!

— Верю. Но знать, куда хочешь попасть, и знать, как туда добраться, — разные вещи.

Она дёрнулась ещё раз — и остановилась. Не потому, что согласилась. А потому, что трещина в камне прямо у неё на глазах начала закрываться: свет в ней померк, как меркнет вода в луже, когда на неё наступает тень, края сомкнулись — и от голоса Насти не осталось даже эха. Только пустой двор, две луны и её собственное дыхание, громкое в наступившей тишине.

— Она закрылась, — сказала Соня. — Она закрылась, Марк.

— Вижу.

— И что теперь?

Он не ответил. Он всё ещё смотрел на то место, где только что была трещина, — смотрел так, как смотрят на то, что узнали. И узнали — с ужасом, от которого пальцы сами сжимаются в кулак.

Когда арка закрылась за ними, трещина на камне исчезла окончательно. Соня не заметила, что Марк всё ещё стоит вполоборота и смотрит на место её падения. На миг — на один только миг, пока голубые знаки на стенах гасли один за другим, возвращая двору обычную ночную темноту, — он увидел там знак. Круг, перечёркнутый серебряной чертой.

Тот же символ был выжжен на старом кольце его матери — кольце, которое Марк не видел уже много лет и о котором в его семье не говорили вслух.

Он резко отпустил её запястье — только сейчас сообразив, что всё ещё держит её, — и пошёл вперёд, в темноту коридора, чуть быстрее, чем нужно. Спина у него была напряжена, как у человека, который только что увидел подтверждение худшего и теперь злится: на знак, на отца, на неё. На неё — в первую очередь.

— Идём, — сказал он. — И постарайся больше ничего не трогать.

— Я ничего и не трогала, — сказала Соня ему в спину.

— Вот именно это, — отозвался Марк, — меня и пугает.

А Соня шла за ним в темноту и думала о том, что Настя сейчас, наверное, уже обыскала половину леса, Дима светит фонарём в каждый куст, а чай в котелке давно остыл. Эта мысль — про остывший чай, про обычный, сердитый, любящий её мир — держала её крепче, чем страх. Она не знала ещё, что именно эта мысль будет держать её очень долго.

И тем обиднее было, что рядом с этими мыслями — про костёр, про чай, про дом — упрямо держался его голос. «Все так говорят в первую ночь». «Ты — проблема, которую надо сдать совету». «Ненавижу его, — подумала Соня. — Уже. Это рекорд. Обычно мне на это нужна хотя бы неделя.»

Глава 2. Здание, которое её узнало

Марк Мэтри вёл её узкими коридорами. Соня старалась не отставать.

Коридоры Императорской академии не были похожи ни на школьные, ни на университетские, ни вообще на коридоры, построенные для людей с нормальной ориентацией в пространстве. Они поворачивали там, где должны были идти прямо, и шли прямо там, где всякий здравый смысл требовал поворота. Лестницы начинались из ниоткуда и заканчивались площадками, с которых открывались двери в три разные стороны, и Марк каждый раз выбирал нужную, не задумываясь, — как выбирают дорогу в собственном доме, ночью, на ощупь. Стены были облицованы тёмным деревом и камнем попеременно, а вдоль плинтусов, если это можно было назвать плинтусами, тянулась всё та же тонкая светящаяся жила, только здесь она была ровной и спокойной, как хорошо натянутая струна.