Милиционер Абдулла-ака

Абдулла-ака слегка склонил голову, принимая комплимент, как заслуженную медаль.

– Он с удовольствием читает уголовные дела, которые вы фабрикуете… – полковник сделал ударение на слове «фабрикуете», будто речь шла о конфетах или тракторах. – На диссидентов, оппозицию, независимых журналистов и прочих общественных деятелей. В них всё есть – и признания, и доказательства, и мотивы, и даже раскаяние.

Полковник вздохнул.

– Однако, как сказал министр, отсутствует лирика. Поэзия отсутствует. Нет чувств, нет эмоций. Иногда скучно читать этот канцелярский текст. Нужно всё описывать как в детективах – захватывающе, интригующе, динамично. Ясно?

– Вообще-то ясно, – пожал плечами Абдулла-ака. – Только я этому не обучен. Я же вначале работал могильщиком, потом заочно закончил кулинарный институт, факультет мясопереработки. С литературой дела не имел. Откуда мне взять писательский талант?

– Вот именно на это и указал любимый наш министр! – поднял палец Усербай-ака. – Поэтому вас, как и некоторых других талантливых сотрудников, направляют на повышение квалификации в Центр литературного искусства. Там вас обучат всем жанрам, потом дадут писательский диплом. С ним вам откроются все двери в МВД и даже… – полковник наклонился вперёд и прошептал: – в Аппарат Главнокомандующего-фюрера. Усекаете?

Кто от такого откажется? Конечно, Абдулла-ака согласился.

На следующий день он пришёл в этот самый Центр.

Здание выглядело странно: старый Дом культуры с облупленной лепниной, но над входом висела новая вывеска с золотыми буквами и гербом. Внутри пахло пылью, кофе и страхом. Коридоры были уставлены портретами классиков: рядом с Пушкиным висел неизвестный генерал, рядом с Толстым – улыбающийся министр.

В классе набралось двадцать офицеров милиции. Многих Абдулла-ака знал – не одного врага вместе скрутили в бараний рог, не одну судьбу совместно переписали.

Были приветствия, поцелуи, похлопывания по спине и даже ласковые пинки по заду – такова уж добрая традиция в милиции. Конечно, пинали старшие по званию младших, чтобы те не забывали своё место.

Получилось так, что сапог Абдуллы-ака отметился на штанинах каждого сотрудника. И это сразу стало ясно всем: здесь он самый-самый главный. Не по званию – по опыту, по количеству сломанных жизней и аккуратно подшитых дел.

Абдулла-ака встал посреди класса, осмотрел присутствующих и впервые в жизни почувствовал лёгкое волнение. Перед ним открывалась новая вершина – вершина художественного террора.

В этот момент в класс вошла женщина интеллигентного вида. Высокая, худощавая, с прямой осанкой, в строгом сером костюме, который сидел на ней как броня из вежливости и воспитанности. Светлые волосы были аккуратно собраны в пучок, на носу – тонкие очки в металлической оправе, а в руках – папка с тетрадями и учебниками, будто щит от окружающей реальности. Лицо её выражало усталую доброжелательность человека, который всю жизнь верил в силу слова и до последнего надеялся, что слово всё ещё кому-то нужно.

Сначала она с недоумением смотрела на эти игры, на пинки, хохот, тычки локтями и сапоги, гуляющие по чужим штанинам, словно по полю боя. Потом нерешительно закашляла, стараясь привлечь к себе внимание.

Безусловно, все её оценили. Но исключительно с физиологической стороны. В глазах милиционеров она мгновенно перестала быть носителем разума, культуры и профессии, превратившись в набор форм, изгибов и потенциальных фантазий. Умственные и моральные стороны человека никогда не интересовали милиционеров – эти параметры отсутствовали в их служебных инструкциях.

– Кхе, кхе… Я извиняюсь, что помешала вам, – сказала женщина. – Меня зовут Алла-опа. Я буду учить вас литературе, в основном умению писать художественные произведения. Я понимаю, что у вас несколько иная специализация, но, возможно, наша профессия и вам будет полезной.

Она начала объяснять им грамматику и стилистику, осторожно, как врач сообщает пациенту неприятный диагноз. Говорила о структуре предложения, о роли слова, о красоте фразы, о том, что текст должен дышать, жить, иметь ритм и внутреннюю логику.