Милиционер Абдулла-ака

Алишер Таксанов

Милиционер Абдулла-ака

Как милиционер Абдулла-ака мозги покупал

Жил-был милиционер Абдулла-ака – мужчина в годах, с тяжелой походкой человека, привыкшего, что перед ним расступаются, с лицом широким, как ведомственная печать, и взглядом мутным, но властным, будто он всегда смотрел не на людей, а сквозь них, прикидывая, сколько из каждого можно вытрясти. Форменная фуражка сидела на его голове как корона, живот упирался в ремень, а дубинка была продолжением руки – не инструментом, а органом. Хороший был человек. Все его уважали, а боялись даже больше, чем уважали. Потому что работа у него была опасная и трудная, государству полезная, а главное – доходная.

У метрополитена Абдулла-ака дежурил особенно усердно. Там он высматривал стариков с потерянными взглядами и сумками в клеточку – приехавших к внукам-студентам, привезших домашние лепешки, сушеные абрикосы и остатки советской доверчивости. Он ловко хватал их за рукав, отводил в сторонку и начинал допрос с каменным лицом: почему без регистрации, почему в столице, понимают ли, что это уголовное дело. Голос его звучал спокойно, почти заботливо, но в этом спокойствии слышался подвал. «Сейчас в каталажку отправлю», – сообщал он буднично, как прогноз погоды. Старики бледнели, путались в словах, крестились, вспоминали Аллаха и отдавали все деньги, лишь бы строгий представитель власти их не трогал и позволил доехать до внуков. Абдулла-ака деньги принимал без спешки, аккуратно, словно пенсию.

Зарабатывал он и другим, более тонким ремеслом. За определенную плату быстро и без лишних вопросов организовывал выдачу разрешений на выезд за границу – туда, где мечты и деньги, куда простому человеку путь был закрыт бумажным забором. Он обходил квартиры, проверяя паспортный режим, стучал тяжелым кулаком в двери, входил без приглашения и сразу находил тех, кто жил без прописки. Таких он тряс, как ковры, вытряхивая мзду, объясняя, что закон суров, но он может закрыть глаза – если глаза будут хорошо смазаны. На рынках бизнесмены платили ему дань исправно, как налог природе: без квитанций, но регулярно. Да и сам милиционер не гнушался торговлей – имел несколько точек, где продавал конфискованные вещи, которые по странному совпадению никогда не возвращались владельцам. Иногда, для поддержания имиджа, ему удавалось задерживать настоящих преступников, но потом он их отпускал, потому что преступники платили откупные, а откупные, как известно, тоже форма раскаяния.

Особенное рвение к службе Абдулла-ака проявлял на улицах. Он с искренним воодушевлением дубинкой разгонял старушек у сберегательных банков, когда те собирались на несанкционированный митинг и требовали свои пенсии, которые государство обещало, но забыло. Старушки падали, сумки рвались, очки летели в стороны, а Абдулла-ака чувствовал удовлетворение – порядок был наведен. Рабочих, бастовавших из-за многомесячной невыплаты зарплаты, он поливал слезоточивым газом, объясняя, что плакать полезно для глаз. Порой приходилось применять и табельное оружие против тех, кто выходил на улицы и требовал отставки правительства, – не прицельно, но убедительно. Задержанных он иногда доставлял в подвал РУВД, где воздух был густой от страха и сырости, и там пытал их, чтобы те признались, что хотели организовать «цветную бананово-дынную революцию», инспирированную враждебными силами. Короче, хорошо и правильно жил милиционер Абдулла-ака. Как и все сотрудники правоохранительных органов.

А жил Абдулла-ака в одной восточной стране – там, где медресе и минареты, где азан перекрывает шум рынков, где специи висят в воздухе, как обещание, где бойкая торговля не прекращается ни днем ни ночью, где в котлах булькают жирные пловы, шкварчат самсы и сказка легко приобретает реальность, если за нее хорошо заплатить.

Одно было плохо – мозгов у него не было. И часто жена и родственники говорили ему за дастарханом: «Абдулла-ака, вы на таком важном месте работаете, такую хорошую должность занимаете, порядок в стране наводите, много денег приносите, нам на жизнь хватает, а мозгами не располагаете. Не солидно как-то. Нужно ими обзавестись, а то люди мало ли что подумать могут…» Долго отнекивался милиционер, не хотелось ему тратить на это деньги и время, но однажды он все-таки решился. «Эх, ладно, куплю себе мозги», – сказал он себе и пошел в магазин.

– Что вы хотите, уважаемый? – спросил его продавец мозгов, худой, суетливый человек с масляной улыбкой, глазами-бусинками и усами, закрученными так, будто и они торговали, когда Абдулла-ака по-барски заявился в лавку. Милиционеров здесь все хорошо знали: кланялись в ножки, улыбались до боли в скулах и исполняли любое требование представителя власти – а иначе и быть не могло в демократической, гражданской и рыночной стране.

– Мозги нужны, хорошие, импортные, чтобы не стыдно было носить, – сказал милиционер. – Давай-ка, быстро организуй мне демонстрацию товара. Смотри у меня, если туфту подсунешь!..

– Вай, акамило, у меня есть новые, только недавно из-за границы доставили, для вас держал! – радостно воскликнул продавец и вынес яркую, дорогую упаковку, блестящую фольгой, с золотыми буквами и печатями, от которых так и веяло статусом. – Это бараньи мозги, есть даже сертификат качества: они гладкие, без извилин, блестят как шар на солнце. Многие хотели у меня их купить, но я не продавал, знал – они только для важных персон… – и тут он добавил потише: – Говорят, точно такие носит он, наш самый главный в стране…

– А ну-ка, давай попробую их примерить, раз уж «папа» – наш президент! – использует их, то и мне не грех, – сказал Абдулла-ака, деловито закатал рукава, словно собирался чинить водопровод, и ловким движением откинул свою черепную крышку. Та открылась с сухим щелчком, как крышка старого сундука. Внутри было пусто, гулко и немного пыльно, будто в давно не проветриваемом чулане. Продавец, стараясь не дышать слишком громко, вынул из упаковки бараньи мозги – розовые, гладкие, блестящие, скользкие, как кусок свежего сала, – и осторожно, двумя пальцами, начал укладывать их внутрь, приглаживая, утрамбовывая, чуть поворачивая вправо-влево, пока они не легли на дно черепа, как шар в лузу.

– Вай, акамило, мозги словно для вас и были сделаны, так хорошо вошли, словно всегда здесь и были! – изумленно произнес продавец. – Даже смазывать не нужно!

Абдулла-ака открыл рот, чтобы привычно рявкнуть: «Молчи!» – но вместо этого судорожно вдохнул и замер. Глаза его расширились, зрачки заметались, он стал испуганно смотреть по сторонам, прижиматься спиной к стене, словно лавка вдруг превратилась в логово хищников. Из горла вырвался странный, сиплый звук, похожий на жалкое блеяние. Колени подогнулись, руки задрожали. Милиционеру показалось, что весь мир ополчился против него: стены подкрадываются, потолок хочет упасть, прохожие за дверью только и ждут, чтобы схватить его, зарезать и отправить на шашлык. Даже продавец вдруг показался подозрительным: глаза у него блестят слишком ярко, язык шевелится слишком часто, зубы щелкают как у волка. Наверняка людоед. Брррр.

А потом страх сменился другим чувством – тяжелым, горячим, тупым. В груди что-то вспухло, налилось яростью. Захотелось опустить голову, выставить воображаемые рога и кого-нибудь забодать насмерть, да хотя бы этого же продавца, который стоит, улыбается и, кажется, вот-вот заржет. Абдулла-ака заскрипел зубами, замычал, несколько раз мотнул головой, будто примерялся к удару.

С огромным трудом он справился с этим наплывом эмоций, схватился за край прилавка, чтобы не упасть, и прохрипел:

– Вынимай быстрее… пока я тут в штаны не наделал… или не разнес всё к чертям своими несуществующими рогами…

Продавец юрко подскочил, ловко поддел мозги пальцами и так же осторожно вынул их из черепа, положив обратно в коробку. Абдулла-ака захлопнул крышку, вытер лоб рукавом и тяжело задышал, будто только что пробежал стометровку с мешком картошки на плечах.

– Не годится! Принеси другие! – приказал он, сипло, с паузами между словами.

Бараньи мозги словно высосали из него все силы, оставив внутри пустоту и дрожь. А милиционеру, как известно, никогда нельзя быть слабым и нервным: слабого не боятся, а нервного могут и не уважать. Конечно, такие мозги были во вред для представителя правоохранительных органов.

Продавец метнулся на склад и вскоре вернулся с новой коробкой, такой тяжелой, что держал ее обеими руками. Коробка была вся инкрустирована золотыми узорами, сверкала, как сокровищница эмира, и даже пахла дорого – кожей, ладаном и большими деньгами.

– Вот, акамило, ослинные мозги, тоже импортные, хвалят их везде, сами понимаете – дефицит, – прошептал продавец, озираясь по сторонам, будто торговал не мозгами, а государственными тайнами. – Говорят, что министры только носят их, поэтому в нашей стране такой порядок, такие великие успехи и великое будущее! Здесь одна слабая извилина, видите, но это не дефект, просто для красоты нанесли полосу. Сами понимаете, акамило, эти мозги не дешевые…

– Ничего, ничего, деньги у меня есть, и хватит на сотню таких мозгов! Давай, вкручивай в черепок!

Продавец снова откинул крышку и так же без труда вставил ослинные мозги в голову милиционера. Они мягко легли на место, будто родные, будто всегда здесь и находились, ни жали, ни болтались, ни просились наружу.

Абдулла-ака вдруг расплылся в улыбке и довольно заикал. Внутри стало тепло, спокойно и приятно, словно его погладили по голове и пообещали, что все будет хорошо. Захотелось жить, дышать, покупать, владеть. Эти чувства пришлись ему по душе, и он уже решился на покупку.

Но радость оказалась временной. Едва он достал портмоне, как задумчиво почесал за ухом и уставился на купюры. Бумажки выглядели одинаково, цифры путались, смысл ускользал. Он вдруг понял, что разучился считать, не понимает, чем отличается одна купюра от другой, и вообще смутно представляет, кто он такой, что делает в этом магазине и зачем ему всё это нужно. Слово «служба» показалось чужим, слово «закон» – пустым, а слово «взятка» почему-то не вызывало никакого трепета.

Так он не сможет брать взятки, стоять на страже закона, запугивать и доить население.

– Ой, такие мозги мне не нужны! – вскричал он и приказал вынуть их.

Продавец пожал плечами, как человек, привыкший к странностям клиентов, и вскоре вынес еще одну коробку – всю обтянутую дорогой, мягкой кожей, с тиснеными гербами и замочком, похожим на пасть крокодила.

– Акамило, есть еще одни, собачьи, их берут нарасхват, особенно мафиозники, финансовые воротилы, киллеры, – сказал продавец, понизив голос. – Думаю, они вам подойдут. Ведь работа у вас, как у борзой, охотничьей и сторожевой собаки: все нужно унюхать, все узнать, напасть на след, поймать, растерзать… Правда, есть пару извилин, но если их не показывать никому, то никто и не узнает и не догадается о существовании таковых…

– Это хорошо, это именно для меня, братишка! – похвалил Абдулла-ака, хлопая себя по пузу, которое отозвалось гулким, сытым бульканьем, словно внутри стоял огромный чан с похлебкой. Он так делал всегда, когда ему что-то нравилось, а нравилось ему многое, особенно съедобное и доходное. Кстати, в тот момент в его желудке переваривались двадцать килограммов плова, пятнадцать самсы, десять лепешек и десять литров зеленого чая, щедро сдобренного тремя бутылками «арака» – восточной водки. Если от таких мозгов зависит мир, то почему бы хорошему милиционеру их не использовать для блага страны и семьи?

Продавец откинул черепную крышку клиента и вынул из коробки собачьи мозги – серовато-розовые, упругие, с тонкими прожилками, слегка подрагивающие, будто еще живые. Он вставил их быстро и уверенно, провернул чуть влево, чуть вправо, прижал ладонью, и те вошли с сухим, четким щелчком – как дискета в дисковод компьютера.

Тотчас в голове Абдуллы-ака завертелись мысли, быстрые, острые, рваные. Нужно укусить этого продавца за горло. Потом выбежать на улицу, помчаться в РУВД и напасть на начальника, откусив ему зад. Перегрызть всех сослуживцев, потому что они – конкуренты. Растрепать уголовные дела, потому что в них нет его доляны от сделки с преступниками. Разодрать папки, разметать бумаги, пометить углы. Самое главное – напиться кровью тех, кто с плакатами стоит у правительственных зданий, чтобы они пахли страхом и мясом.

Абдулла-ака зарычал, губы у него задрожали, изо рта потекла слюна. С огромным трудом он совладал с собой.

«Ведь с такими мыслями можно и вляпаться в историю, наделать много ненужного шума, – испуганно подумал он. – А вдруг выйду на след шефа, который занимается контрабандой и торговлей наркотиками, и потом мне голову оторвут за то, что полез куда не следует. А если вынюхаю, что на моем участке публичные дома под “крышей” из президентского аппарата, узнаю, кто есть кто, то и за это по голове не погладят… Нужно избавиться от таких мозгов поскорее».

– Нет, это тоже не то! – рявкнул милиционер, едва продавец извлек собачьи мозги. – Неужели в твоей паршивой лавке нет стоящего товара?.. Ох, и разозлил же ты меня!..

– Извините, акамило, я вам предлагал самые лучшие, – испуганно запищал продавец, аж побледнев, падая на колени и прижимая ладони к груди. – Осталась туфта одна. Мне стыдно их показывать вам…

– Давай, покажи, может, и они сгодятся! – сердито произнес Абдулла-ака. Ему не хотелось возвращаться домой без мозгов, потому что жене тогда нечего будет сушить у него. Да и родственники начнут судачить, мол, неудачник какой, даже мозги себе купить не смог, позор семьи и махалли.

Продавец вскочил, поклонился до пола и прямо из витрины достал простенькую коробку – серую, картонную, без золота, без узоров, с облезлой наклейкой, на которой криво было написано: «Акция. Остатки склада».

– Это мозги студента, спрос на него маленький, товар с трудом уходит, – грустно произнес продавец. – И цена у них невысокая, аж неловко порой предлагать кому-нибудь.

Абдулла-ака махнул рукой:

– Ладно, вставляй.

Однако это оказалось не так просто. Студенческие мозги были крупнее всех предыдущих, пышные, упругие, с густыми, плотно переплетенными извилинами, словно клубок свежесваренных макарон. Они явно превосходили объем черепной коробки милиционера, упирались, выпирали, не желали втискиваться внутрь, будто сами понимали, куда их пытаются засунуть. Продавец пыхтел, тужился, пробовал с разных сторон, вращал мозги, как арбуз, который не пролезает в узкую дверь, но те упрямо не помещались.

Тогда он взял молоток. Осторожно, потом смелее, потом уже с отчаянием начал подбивать мозги внутрь, сопровождая процесс нервными поклонами и бормотанием. Череп Абдуллы-ака глухо звенел, как пустой бидон. С третьего десятка ударов мозги, наконец, подались и с чавкающим звуком ушли внутрь. Крышка захлопнулась с треском.

– Ну, как? – с надеждой спросил продавец.

Милиционера охватили странные чувства, ранее ему не ведомые. В голове вдруг стало светло и просторно. Возникло острое, почти болезненное желание открыть книгу, любую, толстую, с мелким шрифтом, чтобы читать до боли в глазах. Захотелось сесть за компьютер, лазить по Интернету, искать научные статьи, узнавать, как устроена Вселенная, как рождаются звезды, почему люди стареют и можно ли это исправить. Ему почудилось, что он способен решать сложнейшие задачки, строить формулы, проводить опыты, смешивать колбы, делать записи в тетрадях, совершить какое-нибудь открытие, важное для человечества. Абдулла-ака внезапно захотел учиться, набираться опыта и знаний, становиться умнее с каждым днем.

Но почти сразу в голове мелькнула другая мысль, тяжелая и привычная: «Но зачем мне это? Мне деньги нужно делать, богатство копить. Если я брошу работу и стану сидеть над книгами, то на что буду жить? Ведь сегодня знания никому не нужны, а диплом я и так купить могу».

Сами понимаете, что он тут же приказал срочно извлечь эту «бомбу».

– Эээ, совсем не то, – прошипел милиционер, хлопнув рукой по столу. – Это вообще опасные мозги. Ими я разорюсь, глупым стану, все смеяться надо мной начнут… Больше ничего нет?

– Ик, ик, – заикал от страха продавец. – Есть еще одни, ик, ик, совсем неходовой товар – мозги профессора, ик, ик, очень дешевые, почти задарма, ик, ик…

– Показывай! – приказал милиционер, сверкая глазами, налитыми злостью, как две перегретые лампочки.

Продавец достал из мешка мозги. Они оказались похожими на живой клубок ниток: извилины переплетались так густо, что казалось, внутри них идет непрерывная буря. Между складками пробегали крошечные молнии, вспыхивали искры, слышалось тихое потрескивание, словно от высоковольтного провода. Эти мозги работали даже без головы.

Всунуть их в череп Абдуллы-ака оказалось делом адским. Целый час бился продавец, потея, краснея, матерясь шепотом. Пришлось пустить в дело молоток и зубило, циркулярную пилу, клещи и даже напильник, потому что возникла необходимость расширить голову под такие громадные, наглые мозги. Череп скрежетал, искры летели, лавка наполнилась запахом жженой кости и отчаяния.

И как только дело было закончено, милиционер схватился за голову.

Бах! Бах! Застучали тревожные мысли. Новые мозги позволили ему внезапно и ясно осознать, что нельзя воровать, брать взятки, прикрывать преступников, вымогать, пытать людей, избивать стариков, стрелять в демонстрантов, злоупотреблять служебным положением.

Абдулла-ака мысленно увидел все статьи Уголовного кодекса, которые он нарушил, хотя раньше никогда не видел этот документ и о его существовании слышал только в кино. Перед глазами пронеслись лица ограбленных стариков, заплаканных рабочих, избитых студентов, униженных женщин. Вместе с этим появились чувства стыда, жгучие угрызения совести, отвращение к себе и презрение к тем чиновникам, которым он служил.

Профессорские мозги хладнокровно проанализировали все вехи его жизни, разложили их по полочкам и указали, где, когда и почему было сделано не так. И пришли к единственному логичному выводу: нужно идти в прокуратуру, во всем признаться, вернуть народу награбленное и начать жить по-человечески…

Конечно, долго терпеть эти муки милиционер не мог. Голова гудела, мысли жалили, как оси, внутри будто работал отбойный молоток, разбивая привычный уютный мрак на острые осколки смысла. Абдулла-ака заскрежетал зубами, дрожащей рукой вытащил из кобуры пистолет, приставил ствол к виску и, даже не закрыв глаза, пятью гулкими выстрелами вышиб профессорские мозги из своей головы.

Бах! Куски извилин, искры, дым, клочья серо-розовой массы разлетелись по лавке, облепив стены, потолок и витрины, словно липкая ученая каша. В черепе снова стало пусто, прохладно и тихо – так, как Абдулла-ака любил.

От выстрелов продавец с визгом рухнул на пол и распластался, закрыв голову руками, как коврик у входной двери.

– Вот что! – сказал ему Абдулла-ака, вставая с кресла и засовывая пистолет обратно в кобуру. – К черту мозги. Мне хватает для жизни пистолета и служебного удостоверения – это мое оружие и защита. Лампасы, погоны и красивая форма делают мне жизнь приятной и уважаемой. Голову я буду прикрывать фуражкой, и никто не догадается, что мозгов у меня нет. Потому что в моей работе они вообще не нужны. Не для того я стал сотрудником правоохранительных органов, чтобы лишиться всего нажитого, потерять власть и авторитет… А эти мозги свари, чтобы их никогда не было в твоей лавке!.. Иначе посажу за хранение преступных предметов!..

Он поправил фуражку, одернул китель, расправил плечи и с гордо поднятой головой вышел из магазина.

На улице шумела восточная толпа: торговцы кричали, машины сигналили, пахло жареным мясом, специями и горячим асфальтом. Люди суетились, спешили, толкались, но перед Абдуллой-ака незримо образовывался коридор. Он шагал уверенно, тяжело, как танк, зная, что мир под его сапогами.

В толпе ему встречались коллеги – такие же пузатые, важные, с пустотой под фуражками и дубинками вместо мыслей. Абдулла-ака приветливо улыбался им, кивал, иногда даже жестикулировал по-товарищески. Ведь все они жили без того хлама, что носили в своей голове остальные люди. Без сомнений. Без совести. Без вопросов.

И потому чувствовали себя по-настоящему свободными.

(12.12.2006, Фолкетсвиль)

Как милиционер Абдулла-ака занимался социологией

Милиционер Абдулла-ака был в РУВД самым уважаемым человеком. Ему доверяли разные, порой опасные и особо ответственные задания. Начальство, сами понимаете, любило этого сотрудника – за исполнительность, беспрекословную преданность и умение не задавать лишних вопросов. Коллеги же буквально боготворили его, считая образцом настоящего служаки: жесткого, решительного и абсолютно пустого внутри, как того требовали негласные стандарты профессии.

И однажды его вызвал руководитель управления – подполковник Усербай-ака. Это был сухощавый мужчина с острым, как нож, носом, узкими губами и вечно прищуренными глазами, словно он постоянно целился в невидимого врага. Усы у него были подстрижены по линейке, волосы зачесаны назад с таким количеством бриолина, что голова блестела, как лакированная. Форма сидела без единой складки, погоны сияли, а голос звучал мягко, но в этой мягкости чувствовалась угроза, похожая на шелест змеи перед броском.

Подполковник медленно поднял взгляд от бумаг и заявил:

– Уважаемый Абдулла-ака, вам поручается новое задание. Нужно провести социологический допрос населения на тему, как оно доверяет президенту и верит ли в реформы и в великое будущее. Справитесь?

– Конечно, акамило, – подтянулся милиционер, расправив плечи. – Сейчас же этим и займусь. Допросы – это самая главная часть моей профессии.

Абдулла-ака направился в свой кабинет.

Кабинет был просторный, но мрачный. Окна задернуты пыльными шторами, чтобы солнечный свет не мешал служебной тьме. В центре стоял тяжелый стол, весь в царапинах, с пятнами от чая и неизвестных жидкостей. На стене висел портрет президента с доброй, почти отеческой улыбкой, а рядом – пожелтевший плакат с надписью «Служу народу». В углу стоял металлический шкаф, из которого доносился запах старых бумаг, плесени и человеческого отчаяния. На подоконнике – засохший кактус, который никто не поливал, но который почему-то все еще жил.

Конечно, Абдулла-ака не собирался ходить по квартирам или стоять на улице, останавливая прохожих, чтобы задавать им вопросы и заносить ответы в анкеты. Это было бы слишком долго и утомительно. Он поступил проще и, по-своему, гораздо эффективнее.

Милиционер стал писать всем жителям города повестки с требованием явиться на социологический допрос в качестве пока свидетелей, а там видно будет, какой статус им придать. В каждой повестке крупными буквами приписывал об ужасной ответственности за неявку в милицию, о возможном уголовном деле и даче ложных показаний, даже если человек еще ничего не сказал. Чернила он специально делал пожирнее, чтобы буквы выглядели зловеще.

Уже через десять минут перед ним стоял первый респондент – старик из местной махалли.

Это был худой, сгорбленный человек в выцветшем халате, с белой бородкой, дрожащими руками и глазами, в которых давно поселился страх. На голове у него сидела потертая тюбетейка, а в руках он мял свою старую шапку, словно собирался выжать из нее смелость.

– Вы вызывали меня, гражданин следователь? – испуганно спросил он, озираясь. Ходить в милицию – это почти посадить себя в тюрьму.

На него смотрели два злобных глаза, над которыми была милицейская кепка с кокардой.

– Конечно, мерзавец! Почему опоздал? – грозно начал Абдулла-ака. – Только за это я вправе посадить тебя на пятнадцать суток в тюрьму.

– Извините, уважаемый, но я только что получил повестку! – испуганно проблеял руководитель махаллинского комитета, поеживаясь и прижимая к груди измятую бумажку.

– Надо было прийти до получения повестки! Или вообще каждый день приходить в милицию и интересоваться: есть ли повестка? – зло произнес милиционер, недовольный недостаточным проявлением уважения к карательно-репрессивному органу страны со стороны гражданских.

Он смерил старика тяжелым взглядом, остановившись на его седой бороде, торчавшей клочьями, как сухой кустарник на пустыре. В голове Абдуллы-ака сразу всплыл пункт из инструкции, заученный наизусть: бороду носят ваххабиты, ваххабит – террорист, террорист – в него надо стрелять. Логическая цепочка была железобетонной, как стены РУВД, и сомнения в ней не предусматривались. Старик автоматически перешел в категорию подозрительных элементов.

– Итак, мой первый вопрос: доверяете ли вы президенту республики? – насупив брови, поинтересовался Абдулла-ака. – Отвечайте быстро и честно. Помните, что раскаяние и содействие следствию облегчает наказание, но не уменьшает срок тюремного заключения…

– Эээ, даже не знаю, – растерянно ответил старик, нервно облизывая пересохшие губы.