Милиционер Абдулла-ака

Абдулла-ака согласился и на встречу с этим доверенным лицом.

Дежурный был в зеленой форме, в марлевой повязке и в очках, а перчатки у него были в крови. Оказывается, он только что вышел из операционной.

Абдулла-ака проникся уважением: «Наверное, он пытал врага народа, узнавал его коварное задание. Совсем как у нас в РУВД…»

– Я вас слушаю, – сказал дежурный спокойным, уставшим голосом, глядя на милиционера поверх очков.

Абдулла-ака подробно, с воодушевлением и блеском в глазах рассказал ему о проекте организации пловно-дынной революции в родной республике и необходимости выделения для этого серьезных денег. Он размахивал руками, чертил в воздухе стрелочки, рисовал воображаемые схемы подрывной деятельности, время от времени понижая голос, словно делился страшной государственной тайной.

Дежурный выслушал, кивнул и спокойно сказал:

– Это не совсем ко мне, я – хирург, но вас отправлю к психиатру, тот разберется. Не волнуйтесь. У нас решают и не такие проекты, – после чего нажал на кнопку срочного вызова.

Лампочка над дверью загорелась красным, тихо запищала, и Абдулле-ака показалось, что это тайный сигнал для прибытия особо доверенных агентов.

Через три секунды за ним пришли двое мускулистых сотрудников: широкоплечие, коротко стриженные, с каменными лицами и одинаковыми движениями, словно близнецы, выращенные в одном секретном инкубаторе. Они вежливо, но очень уверенно взяли милиционера под локти и повели по длинному коридору.

Привели его к другому человеку – сухощавому мужчине средних лет, в белом халате, с аккуратной бородкой и умными, изучающими глазами. Тот с удовольствием выслушал просьбу «правозащитника» из далекой страны, иногда поддакивая и делая пометки в блокноте.

– Мда, сложный случай, но мы возьмемся за это, – сказал человек в белом халате.

Он созвал консилиум таких же серьезных специалистов. Те долго кивали, перешептывались, смотрели на Абдуллу-ака с научным интересом, как на редкое насекомое под микроскопом, и в итоге решили оставить его у себя, поместив в палату с другими революционерами, которые уже долгое время находятся в процессе подготовки к чему-то великому и таинственному.

– А со мной будут единомышленники? – радостно спросил Абдулла-ака. Он был уверен, что попал в самое логово, где готовят врагов его страны.

– Обязательно, – пообещала женщина в белом халате с мягкой улыбкой. – Там есть революционеры с северной страны – Ленин, Сталин, Троцкий, есть и из других стран – Мао Цзэ-дун, Ким Ир Сен, Фидель Кастро, Патрис Лумумба, Робеспьер, Робин Гуд, Рэмбо и другие. Правозащитников там мало, но вы – первый из своей республики. Вы – ценный экземпляр для нас, для науки.

И Абдулла-ака теперь живет с собратьями. Конечно, от них он многое узнал: и о глобальном потеплении как заговоре империалистических сил, и о банановых революциях, что свершаются в Африке по приказу Всемирного банка, и о тайной операции Всемирной организации здравоохранения по заражению нищих сифилисом, и о сговоре США с инопланетянами за власть на Марсе.

Короче, все эти отчеты милиционер исправно отправлял в РУВД, где довольный Усербай-ака читал их, радостно потирая руки, и передавал в МВД. А там за уши хватались от страха, бегали по кабинетам и срочно сочиняли новые указы об усилении правопорядка.

Говорят, что секретным приказом Абдулла-ака был награжден вторым собачьим орденом «За преданную службу».

Так что если вы нечто подобное прочитаете в газете или услышите по телевизору, знайте: часть этой информации была снята с шифровки разведчика, коим является патриот и мужественный человек – милиционер Абдулла-ака.

Честь и слава нашим людям на Западе, кто всегда думает об отечестве!

(10 марта.2007 года, Элгг)

Как Абдулла-ака переводил милицию на хозрасчет

В РУВД, где служил милиционер Абдулла-ака, всегда царил закон и справедливость – такие густые, что ими можно было намазывать хлеб. Закон стоял по углам, справедливость сидела в дежурке и курила, а между ними бесшумно скользила инструкция, толстая, как телефонный справочник, и такая же бесполезная. Поэтому граждане старались лишний раз не беспокоить своим присутствием сотрудников этого учреждения, не задавать им ненужные вопросы и тем более не попадать под их правосудие.

Зачем тревожить лишний раз закон, а также полицейскую справедливость, если они и без того нервные? Все стрелки, указывающие местонахождение милиции, жители игнорировали с редким единодушием, а дорога туда зарастала травой, лопухами и слухами. К их сожалению, сами милиционеры жителей не игнорировали: часто заходили без причин или с выдуманными причинами, которые по дороге считались законными, а на месте – неоспоримыми. Поэтому сюда добровольно приходили только стукачи, которым было что рассказать, и более высшее руководство, которому было что напомнить.

А руководство бывало тут по особо важным делам – обычно тогда, когда внизу начинали забывать, кто наверху.

Однажды в РУВД приехал министр. Это был человек округлый во всех смыслах: в словах, в жестах и особенно в лице, которое выражало уверенность, будто он лично изобрёл государство и теперь просто присматривает за ним. На нём был китель, увешанный наградами так плотно, что при ходьбе он звенел, как касса в удачный день.

Он в актовом зале – там и акты о задержании людей составляют в массовом порядке, и танцы устраивают – собрал всех милиционеров и сказал:

– У меня для вас две новости: одна – плохая, вторая – хорошая. С какой начать?

– С плохой! – произнёс от себя и за всех начальник РУВД Усербай-ака, человек с лицом вечного согласия и глазами вечного недоумения.

Министр вздохнул, развёл руками и заявил:

– Главнокомандующий-фюрер переводит всю милицию на хозяйственный расчёт, то есть на самофинансирование. В связи с этим вам урезается зарплата из государственного бюджета на 75%…

Зал вздохнул. Но не от ужаса и негодования. Этот вздох был рабочий, привычный, как вздох перед перекуром. Ибо на зарплате никто в милиции не жил, и о её существовании сотрудники вспоминали лишь в день получки. Более того – они пропивали всю эту мелочь в тот же вечер, чтобы не путалась под ногами и не создавала иллюзий.

Они ждали более страшной вести. Например, что им запретят носить пистолеты, входить в любые учреждения без стука или варить заключённых в чае для профилактики признаний. Даже садисты-следователи на задних рядах слегка напряглись, но, не услышав ничего подобного, успокоились: им можно было и дальше работать творчески, с фантазией и огоньком.

– А хорошая? – спросила Гуля-майорша из паспортно-визового отдела.

Гуля-майорша была женщиной суровой красоты: причёска – как у памятника, взгляд – как у таможни, улыбка – по праздникам и только служебная. Она была известной героиней, боровшейся с оппозицией и журналистами простым и действенным способом – не выдавая им разрешение на выезд за границу. Именно там, по её глубокому убеждению, эти подонки встречались с подрывными силами, получали финансовые подачки и инструкции по организации пловно-дынной революции в республике.

За свою бдительность Гуля-майорша не раз получала награды и похвалу от самого министра и даже от Главнокомандующего-фюрера, который однажды назвал её «железной женщиной с печатью в руке». Эту фразу она вышила на подушке и хранила дома.

– А хорошая заключается в том, – продолжил министр, – что наш вождь, наш отец, «человек, определивший эпоху», разрешил нам заняться коммерцией. Теперь любой из вас может взять в аренду на любой срок, хоть пожизненно, все радары, запрещающие знаки, приборы определения выхлопных газов и алкоголя. Вы можете дислоцироваться там, где хотите, брать штраф такой, какой вам кажется справедливый. То есть делать то, что может принести бабло в наш милицейский бюджет. Сами понимаете, что легализовано то, что вы раньше делали тайком!

Эта весть вызвала восторг у милиционеров. Восторг был громкий, липкий и искренний. Они орали, кидали фуражки и кепки в воздух, хлопали министру, отдавали честь портрету Главнокомандующего-фюрера, висевшему криво, но внушительно. Потом все построились, выпрямились и запели Полицейский гимн:

"Мы дубинкой машем смело —

С ней теплее жить в стране,

С ней порядок – наше дело,

И спокойней на спине.

Эх, дубинка – мать родная,

Кошелёк – отец родной!

Мы страну оберегаем

Твёрдой, верною рукой.

Мы штрафуем справедливо —

Как подскажет нам душа,

Чтоб в бюджете было живо,

И в семье – икра, не каша.

Пусть трепещут сограждане,

Видя наш суровый строй:

Мы не просто охраняем —

Мы управляем страной!"

Когда все успокоились, министр спросил:

– А где милиционер Абдулла-ака?

Сидевший в первых рядах Абдулла-ака вскочил, как пружина, и вскинул руку в полицейском экстазе:

– Гип-гип-ура нашему президенту!

– Гип-гип-ура! – ответил министр, удовлетворённо кивнув. – Значит так, уважаемый Абдулла-ака! Вам поручено, как опытному милиционеру, разработать план, как перевести РУВД на коммерческую сторону. Где можно иметь выгоду, как больше нашу работу из оперативно-следственной сделать торговой? Сможете?

– Яволь, мой министр! – обрадовался такому доверию Абдулла-ака. – Я выполню ваш приказ!

И Абдулла-ака с усердием приступил к выполнению задания. Он не спал много ночей. Точнее, он не спал правильно: днём дремал на службе, ночью бодрствовал в размышлениях. Его коллеги поддерживали его водкой – для расширения горизонтов мышления, самсой – для укрепления тела, женщинами – для вдохновения, и немножко анашой – исключительно для философской глубины замысла. В такие ночи идеи рождались смелые, дерзкие и сразу в долларах.

И благодаря титаническому труду родился замечательный план, который потряс всю милицейскую систему своей гениальностью и простотой. Его тотчас утвердили в МВД, прошили красной нитью и засекретили. Но то, что он существует, можно было понять без всяких утечек – просто по тому, как с граждан начали взимать деньги: легко, системно и с чувством собственного достоинства.

Например, если гражданин хотел зарегистрировать у себя иностранного гостя, он должен был заплатить сотруднице в РУВД за то, что именно она заполнит бланк. Это называлось «услуги». Когда же гражданин пытался сделать это сам, начальник милиции заявление не принимал, морщился и говорил, что «почерк подозрительный», «формулировка не та» и вообще «так в Европе пишут, а у нас – иначе».

Деньги можно было платить и за ускорение получения «выездной визы»: с 21 дня до 7 или даже до 3 – если заплатить от 100 до 300 долларов. Срочность, как объясняли, была не технической, а моральной: чем выше сумма, тем сильнее сотрудник верил в благонадёжность выезжающего.

Следователи тоже не остались в накладе. Их работа наконец обрела чёткий прейскурант, избавившись от ненужных угрызений совести:

– совершение убийства – от 5 тысяч долларов;

– изнасилование – от 2 тысяч;

– грабёж, разбой – от 1,5 тысяч;

– хищения – в зависимости от объёма похищенного, но не менее 4 тысяч.

Потом пошли таксы на арест и задержание. Не хочешь попасть в качестве арестованного или задержанного – 500 долларов, пожалуйста, отдай сотруднику милиции. Это называлось «профилактика». Если же попался патрульной службе без регистрации, то плати 50 долларов за каждый просроченный день – милиционеры любили считать дни вслух, загибая пальцы, чтобы гражданин лучше осознавал течение времени.

Если написал жалобу и хочешь, чтобы она быстрее попала к начальству, ставка была 60 долларов и выше – в зависимости от уровня жалобщика и цены вопроса в самой жалобе. Жалобы без оплаты долго лежали, отдыхали, жёлтели и со временем начинали сочувствовать ответчикам.

А ГАИшникам вообще открылось полное раздолье. Теперь они ставили знаки по своему усмотрению – даже у входа в туалет или в подземный переход. За превышение скорости, несоблюдение знаков и сигнала светофора штрафы увеличились в десять раз, чтобы водители сразу чувствовали серьёзность момента.

Появились и новые наказания:

– за неприветствие милиционера – 5 долларов;

– за плевок в его сторону – 50 долларов (с учётом траектории);

– за неподчинение сотруднику милиции – 100 долларов;

– за нежелание открывать дверь в дом участковому – 200 долларов, как за особо тяжёлое преступление против гостеприимства.

Фотографирование улицы или зданий без письменного разрешения РУВД оценивалось теперь строго – 100 долларов. Камера, как объясняли, могла украсть государственную тайну, даже если снимала кошку на фоне подъезда. Брать интервью у любого человека журналист имел право лишь при наличии квитанции об оплате за эту процедуру на счёт милиции: 600 долларов – с иностранного репортёра (за вредное влияние), 60 долларов – с местного (по дружбе).

За охрану свадеб, похорон, дней рождения в кафе, дискотек и кинопросмотров брали по-божески: 100 долларов за каждого милиционера за один час несения им службы. Милиционер при этом мог ничего не охранять, но обязан был присутствовать – с серьёзным лицом и пустым стаканом. Проведение этих мероприятий без участия сотрудника РУВД каралось строго: штрафом в 2500 долларов или 20 годами ареста в подвале с воспитательными пытками и диетическим, но плохим питанием. Так государство заботилось о безопасности радости и горя.

Поэтому не удивляйтесь, что за всё жители должны платить милиции. Например, если человека нужно выпустить из тюрьмы по решению суда, то милиционеры не выведут его из камеры, пока родственники не оплатят эту услугу – 100 долларов. Решение суда, конечно, уважали, но без квитанции оно выглядело каким-то голым и неубедительным.

Передача продуктов и книг в тюрьму тоже была небесплатной – установлена такса в 10 долларов с каждого предмета. Толстые книги считались подозрительными и иногда шли как два предмета. Чтобы подсудимый или арестованный встретился с родными, нужно было заплатить надзирателям 70 долларов за 5 минут общения, при этом сначала накормить этих пузатых защитников закона на уровне 50 долларов за человека, а потом уже преступников – но не выше, чем на 20 долларов, чтобы не развращать.

Поэтому не удивляйтесь, что, подписывая новые законы «О защите частного бизнеса» или «О государственной поддержке коммерческих структур и гарантиях их инвестиций», Главнокомандующий-фюрер распространял их действие и на милицию. Ведь она теперь была коммерческой, прибыльной и социально ответственной. Милиция стала бизнесом с человеческим лицом – правда, лицом суровым и в фуражке.

И не следует возмущаться, если милиционер, останавливая прохожего, требует заплатить за отсутствие у него… книги Главнокомандующего-фюрера – 20 долларов. Это ещё мелочи. Незнание статей Уголовного или Налогового кодекса грозило любому гражданину штрафом в 75 долларов. Самым страшным преступлением считалось забыть дату рождения главы государства – штраф в 1000 долларов неминуем, с обязательным извинительным вздохом со стороны милиционера.

Так что милиция получила отличные возможности для своего интенсивного развития. Уже через месяц все сотрудники РУВД купили по пятой или седьмой машине, достроили трёхэтажные особняки, отправили детей отдыхать в Турцию, Грецию и на Мальдивы – для изучения международного опыта. Из-за границы милиция приобрела новые средства пыток и допроса, самые современные и модные: автоматизированные устройства, лазерные приборы, роботизированные манипуляторы и детекторы лжи с бодрящей электростимуляцией. Прогресс, как отмечали отчёты, наблюдался не только в доходах, но и в техническом перевооружении карательно-репрессивных органов.

Скоро об успехах плана демократического и экономического развития милиции трубили все газеты, радио- и телестудии. В восторженных сюжетах подчёркивалось, что в руках у милиции теперь не резиновые демократизаторы, а серьёзные железные дубинки с научным подходом – они помогали быстрее находить общий язык с человеком, который не проявлял уважения к носителю погон, кепки и пистолета.

Сам Главнокомандующий-фюрер одобрил идеи Абдуллы-ака и наградил его второй собачьей медалью «За верную службу, гаф-гаф». Милиционер был искренне рад такому вниманию со стороны лидера страны. Он пообещал расширить возможности оказания платных услуг народу, укрепить материально-техническую базу милиции и поднять её имидж среди населения и мировой общественности – желательно за предоплату.

Поэтому, когда видите милиционера, держите в карманах приличную сумму, желательно в инвалюте. Неизвестно, что именно вы нарушили, просто живя в этом государстве, но платить нужно. Так, на всякий случай.

Однажды система дала небольшой, но показательный сбой – в виде одного упрямого старичка.

Старичек был сухой, как прошлогодний инжир, ходил медленно, говорил тихо и носил бороду. Борода была старая, седая и, по мнению старичка, принадлежала ему по праву возраста и накопленного жизненного опыта. Но по мнению РУВД борода принадлежала государству и подлежала учёту, контролю и, при необходимости, штрафу.

Абдулла-ака остановил старичка на улице лично – без радаров, без знаков, просто по наитию.

– Почему борода? – строго спросил он, как будто борода была признанием.

– Потому что выросла, сынок, – ответил старичек честно. – Я с ней уже сорок лет живу.

Абдулла-ака нахмурился.

– Разрешение на ношение бороды есть?

– Какое ещё разрешение?

– Письменное. С печатью. И квитанция об оплате штрафа за повышенную волосатость лица – 30 долларов.

Старичек вздохнул и покачал головой.

– Денег нет. И бриться не буду. Это память…

Слово «память» Абдулле-ака не понравилось. Память вообще была подозрительным явлением: она мешала реформам.

– Отказываетесь выполнять законное требование сотрудника милиции?

– Я просто старый человек, – сказал старичек. – Отпустите меня домой.

Абдулла-ака посмотрел на бороду ещё раз – внимательно, профессионально. В бороде, если приглядеться, можно было найти что угодно: идеологию, экстремизм и даже угрозу государственности.

– Записываем как ваххабита, – спокойно сказал он дежурному. – Профилактика.

Старичка повели без спешки, но уверенно. Он не сопротивлялся – только всё повторял, что у него болят колени и что он всю жизнь платил налоги. Эти слова в протокол не вошли: в бланке для них не было графы.

В камере старичек сидел тихо, бороду не трогал и никого не агитировал. Через неделю родственники собрали деньги, оплатили «уточнение статуса», «ускорение пересмотра дела» и «гуманное отношение». Старичка выпустили – уже без бороды и с официальным предупреждением.

Абдулла-ака остался доволен. План работал. Закон торжествовал.

А борода… борода больше не нарушала общественный порядок.

Был и случай с иностранцем – показательный, почти учебный.

Иностранец оказался высоким, розовым и доверчивым. Его звали Джон, он приехал «посмотреть культуру», всё время улыбался и говорил по-английски даже тогда, когда молчание было бы безопаснее. Он вышел из гостиницы, посмотрел на улицу и вслух сказал:

– Oh, nice street!

Этого было достаточно.

Абдулла-ака материализовался рядом мгновенно, как штраф из ниоткуда.

– Что вы сейчас сказали? – строго спросил он.

– I said: nice street, – повторил Джон, стараясь быть вежливым.

Абдулла-ака нахмурился.

– На каком основании вы используете иностранный язык на территории суверенного государства?

– I… I’m a tourist?

Слово tourist милиционер услышал, а вот смысл – нет.

– Значит так, – сказал он официальным тоном. – Разговор на английском языке без перевода и без лицензии приравнивается к несанкционированному экспорту информации.

Джон испугался, но всё ещё улыбался – по привычке.

– Is there a problem, officer?

– Есть, – кивнул Абдулла-ака. – Налог на иностранную речь.

Они зашли в тень, где налог всегда платился быстрее.

– За каждое английское предложение – 20 долларов. С учётом акцента.

– I didn’t know…

– Уже два предложения, – спокойно уточнил Абдулла-ака.

Джон полез в кошелёк.

– Can I speak Russian?

– Можно, – разрешил милиционер. – Но если с ошибками – это уже издевательство над государственным языком. Тоже штраф.

В итоге оформили всё официально: налог за использование английского языка в устной форме, без субтитров и синхронного перевода – 200 долларов. Отдельно – 30 долларов за то, что улыбался без разрешения.

Джон расписался, поблагодарил и ушёл, стараясь больше не думать вслух. В гостинице он общался жестами, в ресторане показывал на меню пальцем, а когда звонил домой, делал это шёпотом под одеялом – на всякий случай.

Абдулла-ака позже внёс этот случай в отчёт как

«Успешное налогообложение иностранного речевого ресурса»

и предложил ввести абонементы:

– English daily,

– English premium,

– Silence – free, but suspicious.

Идею одобрили. Ведь план работал не только на граждан, но и на весь прогрессивный мир.

(27 ноября 2006 года, Фолкетвиль)

Литература милиционера Абдуллы-аки

Милиционер Абдулла-ака был талантливым в сыскном деле. Не просто талантливым, а, можно сказать, одарённым от самой системы, будто его в младенчестве окунули не в святую воду, а в свежую типографскую краску уголовного кодекса и потом хорошенько обсушили над костром ведомственных инструкций. Он мог найти того, на кого указывало начальство, и даже обвинить его именно в том, в чём подозревало начальство, не добавив ни грамма лишнего и не убрав ни крошки сомнения. И это было бы трудно, почти невозможно, если бы сотрудники РУВД не умели грамотно составлять протоколы, проводить допросы, оформлять очные ставки, заполнять таблицы, рисовать схемы, подчищать подписи, править даты, терять неудобные бумаги и находить нужные. То есть делать всё то, что обязан знать и применять на практике настоящий сотрудник карательно-репрессивных органов.

Абдулла-ака владел этим ремеслом как скрипач владеет смычком. Его протоколы читались плавно, без рывков, признания выглядели искренними, как исповедь перед смертью, а показания свидетелей совпадали с точностью до запятой, словно их писала одна и та же рука в разные дни. Поэтому Абдулла-ака всегда был на хорошем счету, регулярно получал благодарности, почётные грамоты, ведомственные значки, а иногда и премии в конвертах без подписей. В коридорах РУВД его называли шёпотом: «мастер», «хирург», «великий компоновщик». Сам он относился к этому спокойно, без ложной скромности: знал себе цену и понимал, что таких, как он, рождается немного.

Однажды его вызвал начальник РУВД полковник Усербай-ака.

Нужно сказать, что Абдулла-ака никогда не заставлял себя долго ждать. Он знал, что в кабинете шефа его обычно ждут хорошие новости: новое дело, новая премия, новая возможность. Может быть, даже подарок – импортная ручка, кожаная папка, редкий коньяк или, в особо удачные дни, разрешение закрыть глаза на кое-какие вольности. Поэтому Абдулла-ака тщательно поправил фуражку, расправил китель, пригладил усы и пошёл бодрым шагом, как человек, идущий не на ковёр, а к праздничному столу.

Правда, на этот раз всё оказалось не совсем так.

– Зиг фюрер! – бодро рявкнул Усербай-ака в ответ на приветствие вошедшего и тут же, не вставая, потянулся к бутылке.

Он налил в две пиалушки по сто грамм водки – это была добрая традиция, священный ритуал, заменявший и рукопожатие, и молитву, и присягу. Водка была мутноватая, тёплая, с лёгким запахом ацетона, но считалась «правильной», проверенной, ведомственной.

Подняв тост за Главнокомандующего-фюрера и за скорую смерть его врагов, они чокнулись краешками пиал и без паузы осушили всю бутылку, словно это была одна общая чаша. Потом закусили куртом и горячей самсой – жирной, пахнущей луком и бараниной. Всё это только что привёз им один из руководителей отдела, небезызвестный подполковник Гулям-ака.

Гулям-ака был человек широкоплечий, с вечно потным лбом и маленькими хитрыми глазками. Он умел говорить шёпотом даже тогда, когда орал, и улыбаться так, будто одновременно извинялся и угрожал. Его специализация была проста: паспорта, визы, прописки, выезды, въезды, штампы, печати, утраты, восстановления и внезапные находки. В народе его называли «министром бумаг».

Впрочем, отдав завтрак начальству, он сразу убежал делать свои делишки с паспортами. Кому-то нужно было выправить документ за определённую мзду, кому-то – не поставить выездную визу по негласному указу МВД, а кому-то, разумеется не бесплатно, оформить прописку там, где её быть не должно. Усербай-ака его не держал, прекрасно понимая: время – деньги. А деньги – это полицейский бизнес, основа стабильности и внутреннего спокойствия.

– Значит, так, Абдулла-ака, – начал полковник, откинувшись в кресле и хлопая себя по пузу, которое подрагивало, как студень на блюде. – Министр Алмат-ака считает вас одним из лучших милиционеров республики.