Гипотеза взаимного притяжения

— Покровская, ты жива?! — дверь за моей спиной содрогнулась от яростного стука. Через секунду в комнату просочилась Марина, на ходу закрывая замок. Ее лицо выражало крайнюю степень религиозного экстаза. — Ты сидела с ним! За профессорским столом! И он... он держал тебя за руку! Это видел Савицкий! Это видел Воронцов! Половина ректората чуть не подавилась своими сырниками, Таня!— Марин, тише, пожалуйста, — умоляюще прошептала я, проходя к своему рабочему столу и пряча лицо в ладонях. — Это просто... мы просто пили кофе. Обсуждали рабочие моменты.

— Ага, рабочие моменты они обсуждали! Он тебе волосы за ухо заправлял с таким видом, будто проводил калибровку сверхточного оборудования стоимостью в миллион евро! — Марина всплеснула руками. — Но это еще ладно. Ты видела, что Румянцева там была? Она стояла у дверей! Говорят, она после этого пошла прямиком к декану. Тань, ты понимаешь, в какое осиное гнездо ты наступила своими старыми кедами? Елена этого так не оставит. Она привыкла, что Строгов принадлежит ей. Даже если она сама его когда-то бросила.

Я молча уставилась на монитор компьютера, где медленно ползли графики адсорбции. Слова Марины падали внутрь меня тяжелыми свинцовыми каплями. «Она привыкла, что Строгов принадлежит ей».

Наш идеальный, математически просчитанный контракт, который должен был защитить меня от Аниного стоматолога, внезапно превратился в уравнение со слишком большим количеством неизвестных. И самым опасным неизвестным в нем был сам Илья Строгов. Человек, который закрылся от всего мира ледяной броней, и человек, который посмотрел на свою бывшую девушку с такой глухой, контролируемой яростью, что мне до сих пор было не по себе. В этот момент на моем рабочем столе оглушительно зазвонил внутренний университетский телефон. Старый серый аппарат заставил нас с Мариной синхронно подпрыгнуть. Я сглотнула, медленно подняла трубку и прижала ее к уху.— Покровская, — раздался в динамике низкий, леденящий и абсолютно официальный голос доктора наук Строгова. Никаких «Татьян», никакой интимности. Только холодный металл. — Возьмите распечатки ваших последних тестов по сополимерам и зайдите в мой кабинет. Сейчас. Трубка ответила мне короткими, безжалостными гудками.

Если бы перед входом в кабинет доктора наук Ильи Строгова висел знак «Осторожно, зона повышенной токсичности или радиации», это хотя бы частично оправдало то, как мои внутренние органы пытались сжаться до размеров субатомных частиц. Я сжала в руках папку с распечатками графиков сополимеров так сильно, что картон жалобно хрустнул. Два раза глубоко вздохнув, я коротко постучала в массивную дубовую дверь с табличкой «Заведующий лабораторией, д.х.н. Строгов И.В.».

— Войдите, — донеслось изнутри.

Я толкнула дверь и проскользнула в кабинет, который больше напоминал филиал строгого минимализма. Никаких личных вещей, никаких дурацких сувениров с конференций. Только бесконечные стеллажи с тяжелыми научными томами, безупречно чистый стол из темного дерева и огромный масс-спектрометр на схематичном плакате во всю стену. Строгов сидел за столом, подперев подбородок сцепленными пальцами. Его очки в тонкой оправе лежали рядом на стопке документов. Без них его взгляд казался еще более резким, темным и каким-то уставшим. Услышав шаги, он медленно поднял голову.

— Присаживайтесь, Покровская, — он указал подбородком на стул напротив. Голос звучал ровно, но в нем больше не было той скрытой иронии, которая спасала меня в буфете. Жидкий азот вернулся в свои права.Я послушно опустилась на стул и выложила перед ним бумаги.

— Вот графики адсорбции, Илья Владимирович. Все пики сошлись, погрешность в пределах трех сотых процента…

— Оставьте графики, Татьяна, — тихо перебил он, и я осеклась на полуслове. Он впервые за этот день назвал меня по имени здесь, в кабинете, но легче от этого не стало. Строгов взял свои очки, медленно надел их и посмотрел на меня в упор. — Вы ведь видели ее в буфете.

Ему не нужно было произносить имя Елены. Оно и так невидимым тяжелым облаком висело между нами.

— Видела, — честно ответила я, решив, что любые попытки соврать или подыграть сейчас закончатся моим немедленным фиаско. — И Марина мне уже рассказала... ну, базовую версию истории факультета. О ее возвращении из Швейцарии. И о вашем... общем научном прошлом.

Строгов издал короткий, сухой смешок, в котором не было ни капли веселья. Он откинулся на спинку кресла, и его двухметровая фигура словно заполонила все пространство кабинета.

— Базовую версию, значит. Что ж, можете умножить сплетни Марины на два, и вы получите примерно половину того грандиозного предательства, которое Румянцева считает «просто удачным карьерным ходом».

Он замолчал, глядя куда-то сквозь меня, на плакат со спектрометром. Его челюсть снова упрямо сжалась. Я сидела тихо, боясь пошевелиться. В этот момент Строгов казался мне не грозным палачом с кафедры, а человеком, который до сих пор носит под своим безупречным пиджаком незажившую, глубокую рану.

— Наш контракт... — осторожно начала я, чувствуя, как внутри все сжимается от глупой, иррациональной жалости. — Он все еще в силе? Если ее появление все усложняет, мы можем... ну, заявить, что мы поссорились из-за термодинамики и расстались. Строгов резко перевел взгляд на меня. Его темные глаза сузились за стеклами очков, и в них вспыхнуло что-то пугающе упрямое.

— Исключено, Покровская, — отчеканил он, подавшись вперед всем телом. Расстояние между нами снова сократилось, и я почувствовала, как комната наполняется его властной энергетикой. — Наоборот. Мы повышаем ставки. Елена вернулась не просто так. Она хочет забрать проект новой лаборатории биополимеров, который ректорат планировал отдать мне. И ее главный аргумент перед Воронцовым — моя «эмоциональная нестабильность и одиночество», из-за которых я якобы закопался в старых обидах. Я моргнула, пытаясь уловить логику. — То есть?.. — То есть, Татьяна, наш фейковый роман теперь должен выглядеть не просто как «случайный катализатор», а как самое стойкое химическое соединение в вашей жизни, — Строгов зафиксировал мой взгляд своим невыносимо пристальным взором. — В пятницу вечером состоится официальный прием в честь возвращения Румянцевой и защиты международного гранта. Декан пригласил весь ученый совет. И мы с вами идем туда вместе. Как пара, у которой всё абсолютно серьезно. Вопросы есть?

— Вопросы? — переспросила я, и мой голос дал петуха такой частоты, что любой акустический датчик в лаборатории зафиксировал бы ультразвуковую аномалию. — Илья Владимирович... Илья! У меня не просто вопросы. У меня системный сбой всех базовых алгоритмов! Официальный прием? В главном зале ректората МГУ? Где соберутся все академики, приглашенные профессора и Румянцева в её швейцарском кашемире?

— Именно так, Покровская. Это называется репрезентативная выборка, — Строгов спокойно взял со стола ручку и начал лениво крутить ее между длинными пальцами. — Максимальная концентрация нужных нам свидетелей в одной точке пространства-времени.

— Да какая к черту выборка! — я всплеснула руками, окончательно забыв, что нахожусь в кабинете самого сурового доктора наук факультета. — Вы видели меня? Мой гардероб состоит из трех пар одинаковых джинсов, пяти безразмерных толстовок, в которых удобно мыть лабораторную посуду, и одних парадно-выходных черных брюк, которые я надевала на защиту диплома бакалавра два года назад! У меня нет платья! Физически! Ноль целых, ноль десятых штук в наличии! Строгов остановил вращение ручки. Он окинул меня медленным, изучающим взглядом сквозь стекла очков — от моих взъерошенных волос до заляпанного реактивами рукава худи. На его лице не отразилось ни капли ужаса.

— Проблема отсутствия текстильного изделия нужного кроя не кажется мне неразрешимой научной задачей, Татьяна, — сухо заметил он.

— Это для вас она не кажется! — моя паника уже вышла на уровень экзотермического взрыва. — На такие приемы женщины приходят в вечерних туалетах, с укладками и шлейфом изысканности! А я приду туда в чем? В лабораторном халате, подпоясанная парафильмом?! Румянцева просто посмотрит на меня и поймет, что ваша «новая любовь» — это фейк, сляпанный на коленке из того, что нашлось в буфете МГУ! Если я опозорюсь перед ректоратом, Воронцов не даст вам лабораторию, а меня отчислит за оскорбление эстетических чувств ученого совета!

Я замолчала, тяжело дыша и чувствуя, как от стресса начинают гореть уши. Перспектива замужества со стоматологом внезапно показалась мне не такой уж страшной по сравнению с необходимостью дефилировать под ручку со Строговым перед всей элитой университета в роли его «презентабельной спутницы».

Строгов медленно поднялся со своего кресла. Его двухметровая фигура снова заставила меня почувствовать себя крошечным изотопом. Он подошел к окну, засунул руки в карманы брюк и несколько секунд смотрел на заснеженный внутренний двор МГУ.

Когда он обернулся, его лицо было абсолютно серьезным, но в глазах больше не было того леденящего холода, который он демонстрировал после появления Елены.

— Покровская, успокойтесь, — негромко произнес он, и этот низкий, ровный тон подействовал на мою панику как хороший ингибитор на реакцию горения. — Вы не опозоритесь. И халат вам не понадобится. Это часть нашего контракта, а значит, обеспечение эксперимента необходимыми ресурсами лежит на мне. Сегодня в девятнадцать ноль-ноль жду вас у главного входа в торговый центр на Охотном ряду. Я моргнула, мгновенно вычленяя из его слов важную деталь.

— Но... мы же договорились! После двадцати двух вечера не звонить, но про вечерние свидания в магазинах мы не...

— Это не свидание, Татьяна, — Строгов чуть прищурился, и в его голосе снова звякнул металл. — Это закупка лабораторного оборудования. В данном случае — вашего платья. И напоминаю: сейчас только одиннадцать утра. До двадцати двух часов у нас еще масса рабочего времени. Будьте вовремя. А теперь возвращайтесь к своим сополимерам.

Ровно в девятнадцать ноль-ноль я стояла у стеклянных дверей торгового центра на Охотном Ряду, чувствуя себя так, словно меня насильно внедрили в чужую диссертацию в качестве побочного продукта. Вокруг шумел вечерний центр Москвы. Толпы людей, огни иллюминации, запах дорогого парфюма и кофе из ресторанного дворика — все это бесконечно контрастировало с привычной серостью реактивов и гулом центрифуги на химфаке.

— Вы пунктуальны, Татьяна. Хвалю, — раздался над моим ухом знакомый низкий баритон.

Я резко обернулась и едва не врезалась носом в лацкан его черного шерстяного пальто. Строгов сменил строгий офисный пиджак, но выглядел не менее монументально. В его каштановых волосах запутались редкие московские снежинки, а стекла очков слегка запотели от тепла, из-за чего он на секунду снял их и протер шелковым платком. Без очков его взгляд показался мне еще более темным, глубоким и... дезориентирующим.

— Добрый вечер, Илья Владимирович, — пробормотала я, судорожно поправляя рукава своей неизменной толстовки. — Куда мы идем? Надеюсь, не в бутик, где цена одной нитки равна моей аспирантской стипендии за три года?

— Мы идем туда, где качество ткани соответствует жестким требованиям официального ректорского протокола, — сухо отозвался он, водружая очки обратно на переносицу. — И прекратите переводить всё в эквивалент ваших стипендий, Покровская. Расходы, как я уже говорил, несет сторона, инициировавшая расширение контракта. Идемте. Через пять минут мы оказались в роскошном, неприлично тихом магазине вечерней одежды, где от обилия шелка, бархата и сверкающих вешалок у меня мгновенно закружилась голова. К нам тут же подплыла идеальная девушка-консультант с профессиональной улыбкой.

— Добрый вечер! Чем я могу вам помочь? — спросила она, переводя взгляд с безупречного Строгова на меня в моих старых кедах. В её глазах промелькнула тень искреннего недоумения.

— Моей спутнице нужно платье для официального академического приема, — Строгов взял инициативу в свои руки с такой уверенностью, будто читал лекцию первокурсникам. — Никаких пайеток, кричащих принтов и избыточного декора. Крой должен быть строгим, но элегантным. Ткань — плотный шелк или тяжелый атлас. Консультант понимающе кивнула и скрылась в недрах вешалок, а Строгов повернулся ко мне и указал рукой в сторону примерочных.

— Идите, Татьяна. Я сам отберу образцы. Ваша задача — просто примерить их и проверить на предмет термодинамического комфорта. То есть, чтобы вам было удобно дышать. Следующие сорок минут превратились для меня в персональный ад. Я перемерила три платья, которые консультант приносила по указке Строгова. Первое — строгое черное — сделало меня похожей на скорбящую вдову девятнадцатого века. Второе — нежно-розовое — превратило аспирантку МГУ в перепуганную выпускницу сельской школы. Каждый раз я несмело выглядывала из-за тяжелой шторы примерочной, Строгов внимательно осматривал меня, слегка хмурился, потирал подбородок и молча качал головой. Я уже была готова взвыть от усталости и заявить, что лучше пойду на прием в джинсах.

— Последнее, Илья Владимирович, — простонала я из-за шторы. — Если и это не подобие идеального полимера, я ухожу.

— Примеряйте, Покровская, не отвлекайтесь на саботаж, — отозвался его ровный голос из зала.

Я со вздохом натянула через голову тяжелую, прохладную ткань. Это было платье глубокого, насыщенного изумрудного цвета из матового тяжелого шелка. Без лишних деталей: закрытые плечи, лаконичный вырез-лодочка, длинные узкие рукава и юбка, которая плавной волной спускалась до самого пола, идеально подчеркивая мою талию, о существовании которой я сама давно забыла под оверсайз-худи. Я робко потянула замок на спине, застегнула его и медленно отодвинула бархатную штору примерочной. Строгов сидел в глубоком кожаном кресле напротив, просматривая что-то в телефоне. Услышав шорох колец на гардине, он поднял голову. И замер. Его пальцы застыли над экраном смартфона. Он медленно, очень медленно поднялся во весь свой огромный рост, не сводя с меня пристального, потемневшего взгляда. Сквозь стекла очков я отчетливо видела, как расширились его зрачки. В тишине магазина мне показалось, что я слышу, как Илья Владимирович Строгов — человек с жидким азотом вместо крови — на секунду забыл, как делать вдох. Строгов молчал секунд десять. В физике это ничтожно малый промежуток времени, но в элитном бутике на Охотном Ряду эти мгновения показались мне вечностью. Он медленно подошел ближе, останавливаясь в двух шагах от меня. От его невыносимо пристального взгляда изумрудный шелк на моей груди стал вздыматься гораздо чаще, чем требовали правила приличия.