Гипотеза взаимного притяжения

— Хорошо, — я решительно выпрямилась, насколько позволял мой скромный рост, и посмотрела ему прямо в переносицу. — Допустим, это рабочая гипотеза. Но для любого эксперимента нужны четкие граничные условия. У меня есть два жестких требования.

Строгов слегка приподнял одну бровь, скрестив руки на груди. Ткань его дорогого пиджака натянулась на широких плечах.

— Изложите ваши постулаты, Покровская.

— Во-первых, — я выставила указательный палец. — Никаких поцелуев и тактильных контактов без предварительного уведомления и согласования! То, что произошло пять минут назад, было экстренным выбросом адреналина. Повторение без предупреждения приведет к моей немедленной тахикардии и срыву контракта. Мы держимся за руки только на публике и только если к нам приближается академический ректорат. Строгов внимательно посмотрел на мой палец, затем снова мне в глаза. Его лицо оставалось непроницаемым.

— Разумно. Внезапные тактильные возмущения мешают концентрации. Ваше условие принято. Какое второе?

— Во-вторых, — я добавила второй палец. — Никаких звонков, сообщений или вызовов на «ковер» после двадцати двух часов ночи. Мое нерабочее время священно. В десять вечера я отключаю рабочий мозг, пью ромашковый чай и пытаюсь забыть о существовании квантовой химии. Если вы решите обсудить стратегию нашего «романа» в полночь, я аннулирую сделку.

Наступила секундная пауза. Строгов смотрел на меня так, словно я только что выставила счет на покупку адронного коллайдера для личного пользования. Я уже приготовилась к тому, что он назовет меня наглой девчонкой и отправит вон.

Но уголок его губ снова едва заметно дернулся.

— Договорились, Татьяна. После двадцати двух ночи я обязуюсь не нарушать ваш ромашковый покой. Но учтите, это работает в обе стороны: если у вас в полночь поплывут графики для гранта, мне вы тоже не звоните.

— Идет! — я с облегчением выдохнула.

Строгов медленно достал правую руку из кармана брюк и протянул ее мне. Его ладонь была большой, сильной, с длинными пальцами ученого.

— Месяц, Покровская. До зимнего ученого совета. Мы — официальная пара факультета.

Я осторожно вложила свою руку в его ладонь. Его пальцы мягко, но крепко сжали мои, посылая по коже волну странного, совсем не научного тепла.

— Месяц, Илья Владимирович. И пусть Менделеев нам поможет.

— Илья, — негромко поправил он, не выпуская моей руки чуть дольше, чем требовали правила приличия. — На публике — просто Илья. Привыкайте, Татьяна. Наш первый совместный выход в свет — завтра в университетском буфете. Постарайтесь не пролить на меня кофе.

Он отпустил мою руку, развернулся своей идеальной шпионской походкой и пошел по коридору, оставив меня одну у окна. Я смотрела ему вслед и думала, что первая стадия нашей химической реакции официально запущена. И что-то мне подсказывало, что контролировать ее скорость я не смогу при всем желании.

Глава 2

Оказывается, у страха есть вполне конкретный химический состав. Если верить моим личным ощущениям в семь тридцать утра на платформе метро «Университет», он состоит из адреналина, кортизола, трех чашек наспех выпитого горького кофе и полного, абсолютного отсутствия инстинкта самосохранения. Я стояла у эскалатора, судорожно сжимая лямки своего старого рюкзака, и пыталась вспомнить, в какой именно момент вчерашнего дня моя жизнь свернула на рельсы низкобюджетного фантастического триллера. Ах да. В тот самый момент, когда я решила, что поцеловать двухметрового доктора наук Илью Строгова — это отличный способ решить бытовые проблемы с лучшей подругой. Телефон в кармане пуховика завибрировал, заставив меня подпрыгнуть на месте. Я с ужасом вытащила экран, ожидая увидеть сообщение от своего нового «работодателя по чувствам», но это была Аня. «Танюша, доброе утро! Я уже на чемоданах. До сих пор поверить не могу! Строгов! Тот самый, про которого на форумах первокурсников пишут "Оставь надежду, всяк сюда входящий"? Подруга, ну ты даешь. Он, конечно, выглядит так, будто может убить взглядом, но то, как он на тебя смотрел у окна... Короче, я спокойна. Сибирь ждет!»

Я прислонилась лбом к холодному кафельному столбу станции. «То, как он на тебя смотрел...» Серьезно? Аня приняла взгляд, оценивающий уровень моей социальной деградации, за искры безумной страсти. Оптические иллюзии — страшная вещь, особенно когда человек очень хочет в них верить. До химфака я шла трусцой, надеясь, что морозный ноябрьский воздух выветрит из моей головы остатки паники. Главное здание МГУ высилось в утреннем тумане, как монументальный памятник моим скорым академическим похоронам. По условиям нашего вчерашнего... хм, соглашения, наш первый официальный выход «в свет» должен был состояться в главном профессорском буфете ровно в 10:15, во время большого перерыва между парами. Строгов выразился предельно ясно: «Нам нужна максимальная плотность целевой аудитории, Татьяна. Ректорат обычно пьет чай именно там перед заседанием ученого совета». Чистая, сухая, циничная логика. Никакой романтики. Просто эффективный менеджмент слухов.

Я зашла в свою лабораторию, скинула куртку и первым делом проверила масс-спектрометр. Прибор гудел ровно, графики адсорбции полимеров, которые я оставила считаться на ночь, выстроились в идеальные, пологие кривые. Хоть где-то в моей жизни был порядок. В отличие от органической химии, человеческие отношения не поддавались термодинамическим законам. В них нельзя было просто добавить катализатор и гарантировать стопроцентный выход чистого продукта без побочных эффектов.

— Покровская! — в лабу без стука заглянула запыхавшаяся Марина, аспирантка со смежной кафедры органики. Глаза у нее были круглыми, как чашки Петри. — Привет. Слушай, тут такое говорят... Короче, Румянцева вернулась из Женевы! Видела ее? Вчера на совете кафедры такой фурор был. Она привезла международный грант на миллионы. Я замерла с пипеткой в руке. — Да, я... я слышала. — Так это еще не все, — Марина понизила голос до заговорщицкого шепота и шагнула ближе. — Говорят, она метит на место замдекана. И... ну, ты же знаешь, что у них со Строговым было до ее отъезда? Там же искры летели такие, что вытяжные шкафы плавились. Весь факультет думал, что они поженятся. А она взяла и улетела в свою Швейцарию, забрав все результаты их совместной работы. Илья Владимирович после этого вообще в ледышку превратился. А тут она возвращается — вся такая из себя, в кашемире и с европейским лоском.

Внутри меня что-то неприятно кольнуло. Тот самый «ледяной азот», о котором все говорили. Оказывается, у этой глыбы льда была вполне конкретная причина замерзнуть.

— И зачем ты мне это рассказываешь, Марин? — попыталась я прозвучать равнодушно, возвращаясь к своим пробиркам.

— Ну как зачем? Ты же у нас вроде как... — Марина замялась, хитро прищурившись. — Короче, вы вчера со Строговым в переходе у окна стояли. Вас лаборанты с физхимии видели. И сказали, что вы там... не графики сверяли. Покровская, только не говори мне, что ты самоубийца.

Часы на стене лаборатории безжалостно показали 10:05. До начала нашего эксперимента оставалось ровно десять минут. Марина смотрела на меня так, словно я только что добровольно выпила концентрированную серную кислоту и попросила добавки. В ее глазах смешались ужас, благоговение и жгучее любопытство человека, который внезапно обнаружил, что тихая мышь из лаборатории полимеров дрессирует ручного аллигатора.

— Марин, лаборантам с физхимии нужно меньше смотреть на чужие окна и больше следить за своими термостатами, а то у них опять полимеризация пойдет не в ту степь, — отчеканила я, стараясь, чтобы мои пальцы, закручивающие крышку флакона, не дрожали. — Мне пора. У меня... назначена встреча.

Я почти выбежала из лаборатории, оставив подругу переваривать услышанное.

Коридоры химфака в этот час напоминали растревоженный муравейник. Звонок на большой перерыв уже прозвенел, и сотни студентов хлынули из аудиторий. Но стоило мне поравняться с лестничным пролетом, как мне показалось, что плотность шепота на один квадратный метр резко возросла. Люди, с которыми я три года просто кивала друг другу при встрече, внезапно начали провожать меня такими взглядами, будто у меня на лбу загорелась неоновая вывеска «Я выжила после поцелуя со Строговым». Слухи на факультете действительно распространялись со скоростью взрывной волны. Аня и лаборанты сделали свою работу на пять с плюсом. Я спустилась на второй этаж, где располагался профессорский буфет. Сердце колотилось где-то в районе горла.

Буфет химфака МГУ — это не просто место, где можно перехватить пирожок с капустой. Это была священная территория. Слева за пластиковыми столиками обычно шумно толпились аспиранты и младшие научные сотрудники, а справа, в зоне с массивными дубовыми столами и мягкими стульями, традиционно заседала академическая элита. Именно там сейчас пил чай декан и несколько членов ученого совета. Я остановилась у стеклянных дверей, судорожно выдохнула и пригладила свои вечно растрепанные волосы. На мне были все те же джинсы и оверсайз-толстовка, в которой я чувствовала себя защищенной от этого жестокого мира. И тут я увидела его. Илья Владимирович Строгов стоял у высокой барной стойки буфета, держа в руке чашку черного кофе. Как всегда, безупречный. Темно-синий костюм-тройка, идеально отглаженная белая рубашка, темно-бордовый галстук. Он казался инородным телом среди этой привычной университетской суеты — слишком монументальный, слишком сосредоточенный, слишком... красивый той строгой, холодной красотой, которая обычно пугает людей. Студенты обходили его по широкой дуге, словно вокруг него действовало силовое поле.

Строгов медленно повернул голову, будто почувствовав мое присутствие. Его темные глаза за стеклами очков мгновенно зафиксировали меня. Он не улыбнулся, не помахал рукой. Он просто сделал едва заметный кивок и отставил чашку.

«Так, Покровская, отступать некуда, — скомандовала я себе. — Помни условия контракта. Никакой паники».

Я сделала глубокий вдох и решительно шагнула внутрь буфета, чувствуя, как десятки пар глаз мгновенно сфокусировались на моей скромной персоне. Строгов двинулся мне навстречу. Его шаги были уверенными и неторопливыми. Когда между нами оставалось чуть меньше метра, он внезапно сократил дистанцию так, что я снова почувствовала этот его фирменный шлейф дорогого парфюма с нотками горького шоколада и морозного кедра.

— Доброе утро, Татьяна, — негромко произнес он. Его низкий бархатистый голос в закрытом пространстве буфета прозвучал интимно и отчетливо.

Прежде чем я успела ответить хотя бы стандартное «здравствуйте», Илья Владимирович Строгов медленно поднял руку, протянул ее к моему лицу и... аккуратно заправил непослушную прядь моих волос мне за ухо. Его пальцы на долю секунды коснулись моей кожи, и по моему телу мгновенно пронесся мощнейший электрический разряд, начисто выбивший из головы все формулы полимеров.

Мой мозг мгновенно перешел в режим экстренной перезагрузки. Пальцы Строгова были прохладными, но их мимолетное прикосновение к моему уху ощутилось как прямой контакт с оголенным проводом под напряжением. Я замерла, широко распахнув глаза, и, кажется, забыла, как дышать. В условиях контракта этого не было! Хотя, стоп. Мы договаривались о поцелуях. Про волосы и уши Покровская в панике как-то не подумала, и теперь моя термодинамическая стабильность стремилась к абсолютному нулю.

— Илья... Владимирович, — пискнула я, но тут же вспомнила вчерашнее жесткое требование Строгова и судорожно исправилась: — То есть... Илья. Доброе утро. Что это сейчас было?

— Это была демонстрация для целевой аудитории, — так же тихо, едва шевеля губами, ответил он. Его лицо оставалось образцом профессорского спокойствия, но в глубине темных глаз за стеклами очков промелькнуло сытое, почти кошачье довольство. — Обернитесь на два часа, Татьяна. Только медленно.

Я послушно, изображая естественность, повернула голову в сторону раздачи с пирожками. У кассы, застыв с подносом в руках, стоял сам декан нашего факультета, академик Воронцов. Рядом с ним переминался с ноги на ногу профессор Савицкий, завкафедрой физхимии. Оба почтенных мужа науки смотрели на нас с такой неподдельной смесью шока и когнитивного диссонанса, будто мы со Строговым только что публично синтезировали философский камень из буфетного чая.

— Кажется, катализатор сработал без задержек, — резюмировал Илья. Он мягко взял меня за локоть — опять же, исключительно ради поддержания легенды — и настойчиво повел к одному из свободных столиков в «профессорской» зоне.

Садиться здесь аспирантам было не принято, это считалось нарушением негласного университетского этикета, но когда тебя ведет под руку двухметровый доктор наук, правила приличия испаряются сами собой. Строгов отодвинул для меня тяжелый дубовый стул. Я скользнула на сиденье, чувствуя себя шпионкой в тылу врага.

На столе уже стоял поднос. К моему глубочайшему изумлению, помимо большой кружки черного кофе для самого Строгова, там обнаружился тройной эспрессо в прозрачном стаканчике и тарелка с огромным, истекающим глазурью шоколадным печеньем. Точь-в-точь таким, какое я обычно покупала себе в моменты тяжелых экзистенциальных кризисов после провальных лабораторных тестов. Я подозрительно прищурилась, глядя на это кондитерское великолепие, а затем на Строгова, который как ни в чем не бывало опустился на стул напротив меня.

— Откуда вы знаете, что я пью именно этот кофе? И... печенье?

Строгов неторопливо сделал глоток из своей чашки, изящно удерживая ее длинными пальцами.

— Я ученый, Покровская. Моя работа — наблюдать и анализировать массивы данных. Вы проводите в лаборатории напротив моего кабинета по четырнадцать часов в сутки. За последний месяц вы тридцать два раза посещали этот буфет, и в тридцати одном случае ваш заказ состоял именно из этих компонентов. В одном случае печенья не оказалось в наличии, и вы три минуты хмурились у витрины. Мне продолжить спектральный анализ ваших привычек?

Я почувствовала, как к щекам снова приливает жар. Он... замечал? Все это время, пока я думала, что Илья Владимирович Строгов видит во мне лишь невидимый элемент меблировки химфака, он методично фиксировал мои кофейные зависимости?

— Не нужно, — пробормотала я, поспешно хватая стаканчик с эспрессо, чтобы занять руки. — Анализ репрезентативен. Спасибо.

— Не за что, Татьяна, — Строгов слегка наклонился вперед, опершись локтями о стол. Расстояние между нашими лицами сократилось, и я снова уловила его чертовски приятный парфюм с нотами кедра. — А теперь выпрямите спину и улыбнитесь мне так, словно я только что рассказал вам самую остроумную шутку в вашей жизни. Академик Воронцов направляется к нашему столику. Я судорожно сглотнула порцию обжигающего эспрессо и попыталась изобразить на лице то, что Строгов назвал «остроумной улыбкой». Вышло, скорее всего, так, будто у меня внезапно случился сильный спазм лицевого нерва, но отступать было поздно. Тяжелые шаги академика Воронцова раздавались за моей спиной с неотвратимостью приближающегося цунами. Воронцов был живой легендой МГУ — мужчина за шестьдесят, с пышной профессорской сединой, пронзительным взглядом и манерами старой советской школы. Он умел видеть людей насквозь, что делало наш эксперимент смертельно опасным.

— Илья Владимирович, дорогой, доброго утра! — громогласный, хорошо поставленный баритон декана заставил меня подсознательно втянуть голову в плечи. Строгов медленно, с абсолютным, царственным спокойствием поднялся со своего места. — Здравствуйте, Виктор Петрович.

— Да сиди ты, сиди, в ногах правды нет, — Воронцов добродушно махнул рукой, но его цепкий, сканирующий взгляд уже намертво пригвоздил меня к дубовому стулу. Декан хитро прищурился, переводя взор с тарелки с шоколадным печеньем на Строгова. — А я гляжу и глазам своим не верю. Наш главный затворник и трудоголик факультета наконец-то покинул свою пещеру ради... столь очаровательной компании.

Строгов опустился обратно на стул, и — о боже мой — его большая, прохладная ладонь совершенно естественно и мягко легла поверх моей руки, оставленной на столе. Его пальцы слегка сжали мои. Мой пульс тут же выдал чечетку. Внутренний голос обреченно завел панихиду по моей академической карьере.

— Виктор Петрович, позвольте представить вам Татьяну, — ровным, бархатистым голосом произнес Илья. В его тоне послышалась такая мягкая, собственническая нотка, что я едва не выронила стаканчик с кофе. — Татьяна Покровская, аспирантка кафедры высокомолекулярных соединений. Таня, это Виктор Петрович, наш декан.

— О-о-о, полимеры! Прекрасная кафедра, — Воронцов благосклонно кивнул, внимательно изучая мое пунцовое лицо. — Покровская, говоришь? Что-то помню, помню... Уж не ваш ли отчет по гранту Савицкий так хвалил на прошлой неделе? Рад знакомству, Танечка. Но признаться, Илья, ты меня удивил. Стало быть, слухи, которые с утра циркулируют по коридорам ректората, имеют под собой вполне реальную... органическую основу? А как же конгресс в Сириусе? А как же наши разговоры о... перспективных кадрах из смежных областей? Декан явно намекал на ту самую аспирантку из МГИМО, от которой Строгов так отчаянно пытался откреститься. Илья чуть сильнее сжал мою ладонь. Его лицо оставалось маской вежливого спокойствия.

— Конгресс прошел продуктивно, Виктор Петрович. Но, как видите, некоторые химические процессы на факультете развиваются гораздо быстрее и успешнее, если катализатор находится внутри университета, а не за его пределами. Мы с Татьяной предпочитаем... не афишировать личную жизнь, но скрывать очевидное далее не имеет смысла.

Воронцов несколько секунд молча смотрел на наши переплетенные руки. На его лице отразилась сложная мыслительная работа. Наконец, он одобрительно крякнул и весело улыбнулся в усы:

— Ну надо же! Наш ледяной доктор наук наконец-то оттаял. И ведь какая конспирация! Ладно, молодые люди, не буду вам мешать, перерыв короткий. Илья, жду тебя в четверг на заседании ученого совета с отчетом по новой лаборатории. Танечка, берегите нашего гения, он без присмотра совсем в своих формулах закопается.Декан тепло кивнул нам, развернулся и величественно направился к выходу из буфета. Как только стеклянная дверь за ним закрылась, я шумно, со свистом выдохнула весь воздух, который удерживала в легких. Мои плечи бессильно опустились.

— Покровская, вы дышите так, словно только что пробежали марафон вокруг Главного здания, — сухо заметил Строгов, но руку свою с моей ладони убирать почему-то не спешил.

— Мой биологический процессор не рассчитан на такие перегрузки, Илья, — выдохнула я, наконец-то решившись забрать свою руку из его ладони. Место контакта тут же закололо от внезапной прохлады. — Академик Воронцов смотрит на людей так, словно параллельно проверяет их налоговую декларацию и чистоту кармы. Я была уверена, что он расколет нас на первом же слове про «катализатор».

— Вы недооцениваете силу чужих ожиданий, Татьяна, — Строгов неторопливо сделал последний глоток кофе и слегка поправил очки. — Воронцов слишком хотел увидеть меня остепенившимся, чтобы подвергать ваши пунцовые щеки детальному научному анализу. Первая фаза эксперимента завершена с эффективностью в девяносто восемь процентов. Слух официально легитимизирован. Я потянулась к шоколадному печенью, решив, что заслужила этот углеводный удар по стрессу, но откусить не успела. Запах. Тот самый шлейф дорогого швейцарского парфюма с нотками фрезии и бергамота, который я почувствую в полную силу только через несколько глав, впервые коснулся моих рецепторов именно сейчас. У стеклянных дверей буфета стояла Елена Румянцева. Она выглядела так, будто сошла со страниц глянца «Женщины в науке»: безупречное кашемировое пальто цвета кэмел небрежно наброшено на плечи, идеальное каре волосок к волоску, а в руках — папка с какими-то международными документами. Она неспешно сканировала буфет взглядом хозяйки положения, пока ее глаза не наткнулись на наш столик. На меня в моей растянутой толстовке и на Илью, который сидел напротив.

Елена замерла всего на секунду. Ее идеальные брови на мгновение взлетели вверх, а губы тронула едва заметная, оценивающая улыбка. Она не стала устраивать сцен или по-детски демонстрировать удивление. Вместо этого она сделала медленный, подчеркнуто элегантный кивок лично Строгову, задержав на нем взгляд чуть дольше приличного, а затем перевела свои холодные серые глаза на меня. В этом коротком, сканирующем взгляде не было злости. В нем было нечто худшее — снисходительное любопытство ученого, который смотрит на довольно банальный лабораторный экспонат. Мол: «Надо же, Илья, так вот чем ты пытаешься меня заменить?» После этого она развернулась и пошла к выходу, оставив после себя шлейф дорогого аромата и звенящее напряжение.

Я перевела взгляд на Строгова. Если секунду назад он был просто спокойным профессором, то сейчас его лицо словно высекли из куска якутского льда. Челюсть сжалась так, что на скулах заиграли желваки, а пальцы, державшие пустую чашку, побелели. Жидкий азот в его венах, о котором шептался весь химфак, только что достиг своей критически низкой температуры.

— Илья?.. — тихо позвала я, впервые почувствовав настоящую, не фейковую тревогу.

— Возвращайтесь к своим полимерам, Покровская, — его голос прозвучал так резко и отстраненно, будто между нами снова выросла кирпичная стена. Он поднялся, даже не взглянув на меня, и быстрыми, размашистыми шагами вышел из буфета.

Я осталась сидеть в одиночестве над надкусанным печеньем. Эксперимент, который казался такой веселой и абсурдной сделкой, внезапно проявил первые признаки токсичности. И почему-то мне стало чертовски страшно.

Глава 3

Если вы думаете, что бромирование алканов — это бурная и непредсказуемая цепная реакция, значит, вы никогда не были на химфаке МГУ в день, когда аспирантка первого года внезапно «окольцевала» главного профессора-социопата. Мое возвращение на кафедру высокомолекулярных соединений после эпического завтрака в буфете напоминало проход по красной дорожке Каннского фестиваля. С той лишь разницей, что вместо восхищенных фанатов меня окружали шокированные коллеги, а вместо вспышек фотокамер в спину летели тяжелые, осязаемые волны сплетен. За те пятнадцать минут, что я шла от буфета до своей лаборатории, слухи успели пережить несколько мутаций. По одной версии, мы со Строговым тайно встречались еще со времен моего бакалавриата. По другой — я забеременела от него прямо во время защиты курсовой. По третьей — самой дикой — я просто приворожила его с помощью редких изомеров, подсыпанных в его утренний эспрессо. Я заперлась в лаборатории, прижавшись спиной к тяжелой деревянной двери. Сердце все еще колотилось в ритме бешеного техно. Картина каменного, побелевшего лица Ильи после мимолетного появления его бывшей, Елены Румянцевой, стояла перед глазами, как несмываемый пик на хроматограмме.